Текст книги "Невеста не из того теста (СИ)"

Автор книги: Екатерина Мордвинцева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 13 страниц)

Глава 8

Ясмина Гейтервус

Аудитория демонологии встретила нас своим привычным гнетущим полумраком. Сегодняшнее занятие было судьбоносным – контрольная работа по призыву и удержанию низших сущностей. На грубо сколоченных деревянных столах перед каждым студентом лежал лист плотного пергамента, кусок мелового грифеля и небольшая глиняная чаша с тлеющим углём для активации начертанного символа.

Магистр Горм, чьё лицо в этот день напоминало грозовую тучу, готовую вот-вот обрушить ливень, медленно обвёл взглядом притихшую аудиторию. Его голос, глухой и безразличный, прозвучал под сводами как погребальный звон:

– Сегодня каждый из вас должен продемонстрировать не только знание теоретических основ, но и практическое умение контролировать хаос. Вы начертите защитный периметр, активируете символ призыва для элементалей низшего порядка и удержите вызванную сущность в пределах круга ровно три минуты. Без инцидентов, – он сделал многозначительную паузу, – или последствий.

Его взгляд, тяжёлый и предвзятый, остановился на мне, заставив внутренне сжаться.

– Мисс Гейтервус. Учитывая ваш… уникальный и разрушительный предыдущий опыт, вы будете ограничены исключительно теоретической частью. Вы начертите символ на пергаменте. К практической части занятия, связанной с активацией магии, вы допущены не будете. Надеюсь, и на этот раз мы избежим появления в стенах академии чего-то большого и рогатого.

В горле у меня встал горький ком. Очередное публичное указание на мою неполноценность. Я украдкой взглянула на Леону, сидевшую через ряд. Уголки её губ дёрнулись в знакомой усмешке, но на сей раз в её глазах не было прежнего злорадного огня. Возможно, воспоминание о её собственном недавнем унизительном отступлении из лазарета всё ещё было свежо и приглушало её пыл.

Я опустила голову, чувствуя жар на щеках, и принялась механически выводить на пергаменте сложные, переплетающиеся завитки стандартного защитного круга. Со всех сторон доносилось сдавленное бормотание заклинаний, то и дело вспыхивали ослепительные искры активации, и воздух в аудитории начал вибрировать от нарастающей магической напряжённости. Всё, казалось, шло по плану, пусть и нервозно, пока студент с самого дальнего конца зала, тщедушный паренёк с трясущимися руками, от волнения не дрогнул. Его мел, выписывая завершающую руну, соскользнул за пределы тщательно выверенного круга, исказив её начертание и нарушив целостность всего периметра.

Раздался не один оглушительный хлопок, а целая какофония их – серия коротких, визгливых взрывов, похожих на то, как лопается на раскалённой сковороде жир. Воздух в аудитории не просто завихрился – он застонал, наполнившись удушающей, едкой серной пеленой. И не в одном-единственном магическом круге, а сразу в нескольких, словно по цепной реакции, возникли и материализовались маленькие, юркие, отвратительные существа.

Бесята. Их было не меньше дюжины. Ростом не больше крысы, с покрытой шелушащейся кожей спинкой, длинными цепкими хвостами, увенчанными тлеющими кончиками, и горящими красными угольками вместо глаз. Они пронзительно визжали, издавая звуки, похожие на скрежет стекла по металлу.

На секунду в аудитории воцарилась шоковая тишина, а затем её сменил абсолютный хаос. Бесята, не ограниченные больше магическими кругами, ринулись во все стороны, как разбуженный рой саранчи. Один из них с диким хохотом опрокинул стопку древних фолиантов с полки, и те с грохотом разлетелись по полу. Другой, уцепившись за полу мантии магистра Горма, принялся яростно её жевать, испуская клубы едкого дыма. Третий устроил настоящий ливень из чернильниц над столом одного из студентов, залив его конспекты чёрными потоками. Студенты кричали, отмахивались, пытались поймать юрких тварей или хотя бы увернуться от их проказ.

И тут раздался самый пронзительный, полный настоящего ужаса крик. Леона. Один из бесят, самый шустрый и злобный, вскарабкался по складкам её дорогого платья, словно по лианам, и вцепился своими острыми пальчиками в её безупречную, уложенную в сложную причёску гриву золотистых волос. Он яростно дёргал и вырывал целые пряди, его тлеющий хвост шипел, касаясь её кожи. Леона металась на месте, беспомощно хватаясь за голову, пытаясь стряхнуть тварь, но бесёнок впился мёртвой хваткой. В её глазах, обычно полных надменности, читался уже не гнев, а настоящий, животный, панический ужас и боль.

Я увидела это. Увидела, как её лицо, всегда такое идеальное, искажается гримасой страдания. И я действовала, не думая. Не думая о том, что это Леона, моя злейшая насмешница. Не думая о том, что у меня нет магии, что я – пустышка. В тот миг она была просто девушкой, которой причиняли боль. Моё тело среагировало само. Я резко вскочила с места, моя рука инстинктивно выбросилась вперёд, и я сфокусировала на этом мерзком бесёнке всю свою накопленную ярость, всё отчаяние, всю боль недель унижений. Мысленно, из самой глубины души, я прошипела: «Отстань от неё! ОТСТАНЬ!»

И тогда произошло нечто, чего я не ожидала даже в самых смелых мечтах. Внутри меня что-то дрогнуло, щёлкнуло, с громким, почти физически ощутимым звуком, будто лопнула натянутая до предела невидимая струна, сковывавшая меня с детства. Я не произносила заклинания, не делала сложных пассов пальцами. Но из моей протянутой ладони вырвался сгусток… чего-то тёмного и плотного. Это была не яркая, ослепительная вспышка магии, а скорее тусклый, сжатый комок энергии цвета потухшего угля, окаймлённый багровыми искрами. Он с низким гулом пролетел по воздуху и со всей силы ударил бесёнка прямо в бок.

Тот взвизгнул – не от боли, а от шока и ярости, разжал свои цепкие пальцы и, кувыркаясь, свалился с головы Леоны, чтобы тут же, огрызаясь, присоединиться к всеобщему разгрому.

Леона, тяжело и прерывисто дыша, выпрямилась. Её волосы были всклокочены и торчали в разные стороны, на виске проступала алая капелька крови от царапины. Она смотрела на меня широко раскрытыми глазами, в которых читалось полное, абсолютное недоумение, смешанное с остатками паники.

В это время магистр Горм, наконец собравшись с духом и силами, оглушительным, повелительным раскатом заклинания изгнания вернул всю дюжину разбушевавшихся бесят обратно в их родное измерение. В аудитории воцарилась гробовая, давящая тишина, нарушаемая лишь тяжёлым дыханием, всхлипываниями перепуганных студентов и тихим стуком моего собственного сердца, готового выпрыгнуть из груди.

Леона не сводила с меня растерянного взгляда.

– Зачем?.. – прошептала она, и её голос дрогнул. – Зачем ты это сделала?

Я медленно опустила руку, сама не веря в то, что только что произошло. Я почувствовала… отклик. Миг, короткий, как вспышка молнии, но он БЫЛ. Это была не иллюзия. И теперь на меня смотрела та, кто травила меня все эти недели, кому я только что, по сути, спасла причёску, а возможно, и избавила от более серьёзных травм.

– Потому что, в отличие от тебя, – сказала я тихо, но настолько чётко, чтобы слышала только она одна, – я не могу просто стоять и смотреть, как кому-то причиняют боль. Даже если этот кто-то – ты. Меня, видишь ли, так воспитали. Сочувствию и порядочности. Жаль, что тебе это незнакомо.

Я видела, как по её лицу проходит целая буря противоречивых эмоций. Сначала привычное недоверие и скепсис, затем мгновенная вспышка старого, ядовитого гнева, но за ней… за ней последовало нечто новое. Что-то неуверенное, пошатнувшееся, заставившее её отвести взгляд. Её щёки покрылись некрасивыми красными пятнами. Она не сказала «спасибо». Не прошептала ни слова извинения. Она просто молча, отвернувшись, принялась дрожащими руками поправлять свою растрёпанную причёску, сглатывая комок в горле.

Но в её молчании на сей раз не было ни прежней злобы, ни высокомерия. В нём, впервые за всё время нашего знакомства, читалось нечто, отдалённо напоминающее стыд. Глубокий, непривычный и оттого ещё более болезненный стыд.

А я стояла и смотрела на свою ладонь. Она не горела, на ней не было ни опалин, ни следов магии. Но я чувствовала слабое, едва уловимое, но настойчивое покалывание, будто по коже пробежали тысячи невидимых иголок. Я что-то сделала. Впервые в жизни я сознательно, пусть и в порыве ярости и жалости, применила нечто, что было похоже на магию. Это был не контролируемый, утончённый поток силы, а дикий, необузданный, примитивный выплеск, но это было начало. И что самое парадоксальное – это начало родилось не в попытке угодить ректору или доказать что-то другим, а в простом, человеческом желании защитить. Даже ту, кто этого, казалось бы, совсем не заслуживал.

После оглушительного хаоса в аудитории демонологии, где воздух звенел от визгов бесят и сдавленных криков студентов, лекционный зал лекарского дела показался тихим, почти священным убежищем. Сюда, казалось, не долетали отголоски того магического шторма. Воздух был другим – густым, тяжёлым, но от иного: здесь пахло пылью веков, скопившейся на переплётах древних фолиантов, сладковатым ароматом сушёного дымника, резкими настойками из стоявших в шкафу склянок и чем-то ещё, стерильным и успокаивающим, словно сам воздух был пропитан целебными зельями.

Студенты, ещё взбудораженные пережитым, рассаживались на деревянные скамьи с гулким скрипом. Шёпот не умолкал, но теперь в нём, помимо привычного осуждения, слышались и нотки недоумённого интереса. Взгляды, скользившие по мне, были уже не только колючими и брезгливыми – в некоторых читалось нечто новое: настороженное любопытство, попытка разгадать загадку, которая вот уже который месяц упрямо не поддавалась решению. Ясмина Гейтервус – бездарность, притягивающая проблемы. Ясмина Гейтервус – призывательница инкубов. А теперь – Ясмина Гейтервус, вроде бы как… применившая магию?

Именно в этот момент, в узком, слабо освещённом коридоре прямо перед массивной дубовой дверью в аудиторию, Каэлан Локвуд, видимо, почувствовал, что его авторитет главного задиры пошатнулся, и решил срочно его восстановить. Он резко шагнул ко мне, отрезав путь к отступлению, его смуглое, обычно насмешливое лицо на этот раз было искажено более злой, почти обозлённой гримасой.

– Ну что, Гейтервус? Нашла наконец-то своё истинное призвание? – его голос прозвучал громче, чем было нужно, явно рассчитанный на окружающих. – Разгонять мелких, назойливых бесов – это, я смотрю, твой уровень! Жаль, что с тем инкубом у тебя не вышло так же ловко и без последствий, а то мы бы все тут давно уже были у тебя в рабстве, – он оскалился, явно довольный своей шуткой.

Я попыталась сделать шаг в сторону, чтобы обойти его, вцепившись в ремешок своей сумки. Внутри всё сжалось от знакомой, утомительной обиды.

– Пропусти меня, Каэлан.

– Куда это ты так спешишь? – он снова встал на моём пути, широко расставив ноги. – Бежишь показать ректору свой новый фокус? Мол, смотрите, я могу! Правда, только с мелюзгой, да и то, когда та сама на голову сядет! Может, он наконец-то…

Он не успел договорить. Позади нас, в полумраке коридора, раздался чёткий, отточенный, как лезвие, и холодный, как лёд, голос:

– Отстань от неё, Каэлан.

Мы оба, будто по команде, обернулись. Леона стояла там, прислонившись плечом к каменному косяку. Её руки были скрещены на груди в самой безупречной позе скучающего превосходства, а на лице застыла маска такого откровенного и глубокого презрения, что, казалось, воздух вокруг неё стал холоднее. Её волосы, ещё недавно искорёженные в схватке с бесёнком, были снова уложены в сложную, безупречную причёску, и ни одна прядь не выбивалась. Ни намёка на пережитый ужас.

Каэлан опешил настолько, что его челюсть буквально отвисла. Брови поползли к волосам.

– Что? Леона, ты о чём вообще? Это же Гейтервус! – он ткнул пальцем в мою сторону, словно я была неодушевлённым предметом. – Она же…

– Я прекрасно знаю, кто это, – перебила она его, не повышая голоса, но с такой убийственной, ледяной интонацией, что у меня по спине пробежали мурашки. – И я сказала «отстань». У всех нас есть дела поважнее, чем твои жалкие, детские попытки самоутвердиться за чужой счёт. Это примитивно и утомительно.

Каэлан покраснел, на его шее надулись жилы от злости и полного непонимания происходящего.

– Ты что, серьёзно? Ты встала на её сторону? После всего, что было? Она же…

– Я ни на чью сторону не встаю, – парировала Леона тем же леденящим душу тоном. – Мне просто до тошноты надоел твой беспрестанный, громкий и абсолютно бесполезный лай. Он действует на нервы и отвлекает от действительно важных вещей. А теперь извини, у нас начинается лекция, и я не намерена слушать твоё блеяние вместо темы о противоядиях.

С этими словами она плавно выпрямилась, сделала несколько уверенных шагов вперёд, намеренно прошла между нами, раздвигая пространство своим одним лишь видом, и, к моему величайшему и полнейшему изумлению, схватила меня за руку чуть выше локтя. Её хватка была не просто твёрдой – она была почти болезненной, железной, не оставляющей пространства для возражений.

– Пошли, – бросила она мне через плечо, не удостоив взглядом, и буквально потащила за собой в аудиторию, оставив Каэлана одного в коридоре.

Я, ошеломлённая и полностью дезориентированная, позволила ей вести себя, как марионетке. Мой разум отказывался обрабатывать происходящее. Каэлан остался стоять там, с разинутым от изумления ртом и лицом, на котором читалась полная, беспросветная и яростная растерянность.

Войдя в прохладный полумрак аудитории, Леона тут же отпустила мою руку, словно дотронувшись до чего-то горячего или осквернённого, и, не оборачиваясь, направилась к своему привычному месту в первом ряду. Я, всё ещё не оправившись от шока, на автопилоте последовала за ней и опустилась на свою скамью через проход.

Когда начальная суматоха утихла и магистр начал свою монотонную лекцию о свойствах корня мандрагоры, я не удержалась и, наклонившись к проходу, тихо прошипела в её сторону:

– Зачем ты это сделала?

Леона не повернула головы, уставившись в высокое арочное окно, за которым медленно плыли серые облака. Она выдержала паузу, настолько длинную, что я уже подумала, что она проигнорирует мой вопрос. Затем, всё так же глядя в сторону, она пробормотала сквозь почти сомкнутые губы, так тихо, что я едва разобрала слова:

– Не обольщайся. Не строй иллюзий. Это был разовый жест. Ответная любезность. Чистая формальность. За ту… неловкую ситуацию с бесёнком. – Она слегка передёрнула плечом, словно отгоняя назойливую муху. – Вандергрифты всегда платят свои долги. Такова наша семейная традиция. Ничего личного. И уж точно не дружба.

Её голос был нарочито грубым, отстранённым, выверенным до последней ноты, чтобы не выдать ни единой живой эмоции. Но я, прислушавшись, уловила в нём лёгкую, едва слышную, но неуверенную дрожь. Словно ей самой было неловко от произнесённых слов. И в этот момент меня осенило. Внезапно и с предельной ясностью.

Вся эта напускная злость, это королевское высокомерие, эта маска холодной и неприступной стервы – это был её доспех. Её единственный, отчаянный способ выжить в этом жестоком, конкурентном мире магии, статусов и бескомпромиссных амбиций, где любая слабость, любая трещина в броне, безжалостно использовалась против тебя. Она отчаянно пыталась сохранить лицо, свой жёстко завоёванный авторитет неприкасаемой королевы Айстервида, даже когда стены её собственной крепости давали глубокие трещины. Под этой толстой бронёй из спеси и цинизма скрывалась девушка, которая могла испугаться до слёз, которая могла почувствовать жгучий стыд и которая, возможно, ценой невероятных усилий над собой, могла признать, пусть и в самой уродливой форме, что кому-то обязана.

Я не стала ничего говорить ей в ответ. Не стала поддакивать или спорить. Я просто молча кивнула, глядя на её профиль, хотя она этого, конечно же, не видела, и открыла свой потрёпанный учебник по лекарскому делу, делая вид, что погружена в изучение свойств мандрагоры.

Лекция прошла на удивление спокойно, почти идиллически. Никто не бросал в меня открыто враждебных взглядов. Леона делала вид, что я для неё пустое место, не стоящее и грамма её внимания. Но то невидимое напряжение, что всегда висело между нами, изменило свою природу. Оно больше не было откровенно враждебным, несущим угрозу. В нём появилась новая, сложная, неуловимая нота – неловкое, хрупкое и пока ещё совершенно безмолвное перемирие, основанное на странном, взаимном и до конца не осознанном долге.

Когда прозвенел долгожданный звонок, возвещающий конец лекции, я с тяжёлым, похолодевшим от предчувствия сердцем стала медленно собирать свои вещи. Непродолжительное затишье подходило к концу. Впереди, как грозная туча на горизонте, меня ждал тренировочный полигон. И он. Рихард.

Сама мысль о новой изнурительной, унизительной тренировке заставляла сжиматься всё внутри, вызывая знакомую дрожь в ослабевших мышцах. Но сегодня к привычной гремучей смеси страха и отчаяния примешивалось нечто новое – крошечная, но упрямая искорка чего-то, отдалённо напоминающего уверенность. Ведь сегодня, в пылу хаоса, я доказала в первую очередь самой себе, что во мне всё же что-то есть. Что я не абсолютная пустота. И это «что-то», это смутное, дикое, едва прорвавшееся наружу чувство силы, было гораздо важнее и ценнее любого, даже самого скупого, одобрения ректора.

Ноги подкашивались, едва я ступила на потрёпанную землю тренировочного полигона. Каждый мускул в моём теле ныл и протестовал против самого факта моего существования после вчерашнего ада. Но сегодня меня ждала не просто тренировка. В центре поля, неподвижный и безмолвный, словно тёмный менгир – Рихард де Сайфорд. Его плащ мягко колыхался на пронизывающем ветру, а взгляд, холодный и оценивающий, уже был прикован ко мне. В нём не было ни гнева, ни нетерпения, лишь чистое, безразличное любопытство учёного, наблюдающего за поведением подопытного кролика в лабиринте.

– Тело – это не только сосуд для силы, но и первый, а зачастую и последний инструмент для уклонения от чужой воли, облечённой в магию, – его голос прозвучал ровно, без предисловий, разрезая сырой воздух. – Сегодня мы будем развивать не силу, а реакцию и интуицию. Твоя задача элементарна. Избегать.

Он не стал тратить слова на объяснения, чего именно мне следует избегать. Просто поднял руку, и с кончиков его пальцев сорвался первый сгусток сжатого, невидимого воздуха. Он пролетел так близко от моего виска, что я почувствовала, как взметнулись волосы, а в ушах зазвенел резкий, обжигающий свист. Инстинкт заставил меня пригнуться, сердце бешено заколотилось в груди. Ещё не оправившись, я увидела, как формируется второй выброс – низкий, гудящий шар тусклой, почти чёрной энергии. Я отпрыгнула в сторону, споткнулась о скрытую в траве корягу и едва удержала равновесие, чувствуя, как по спине пробежал холодный пот.

Так и начался мой новый, изощрённый ад. Ад постоянного, изматывающего движения. Рихард, не двигаясь с места, методично, с пугающим ледяным спокойствием, обрушивал на меня непрерывный поток заклинаний. Это не были атаки на поражение – нет, это были предупреждающие выстрелы, точные и безжалостные. Сгустки ослепительного света, взрывающиеся в сантиметрах от моих стоп, заставляющие подпрыгивать и отскакивать. Резкие порывы ветра, возникающие из ниоткуда и пытающиеся сбить с ног, заставить потерять ориентацию. Слабые, но оттого не менее неприятные электрические разряды, щёлкающие прямо у кожи, заставляющие её покрываться мурашками.

Первый час слился в сплошной, болезненный кошмар. Я металась по полигону, как загнанное животное, спотыкаясь о неровности почвы, падая на колени, с трудом поднимаясь и снова уворачиваясь. Дыхание превратилось в прерывистые, хриплые вздохи, сердце колотилось где-то в горле, готовое вырваться наружу, а мои бедные мышцы, и без того кричавшие от боли после вчерашних испытаний, горели огнём, умоляя о пощаде. Рихард не произносил ни слова. Ни похвалы, ни порицания. Он лишь наблюдал, его пронзительный взгляд следил за каждым моим движением, и иногда, совсем чуть-чуть, он менял траекторию или силу «выстрела», словно регулируя невидимые параметры своего жестокого эксперимента.

Наконец, он опустил руку. Его голос прозвучал так же ровно, как если бы он объявлял о смене погоды.

– Перерыв. Пять минут.

Я едва устояла на ногах, опершись о колени и пытаясь вдохнуть хоть немного воздуха в свои горящие лёгкие. Всё тело дрожало от перенапряжения и адреналина. И тогда я ощутила это во всей полноте – горло пересохло до невыносимой боли, словно я наглоталась раскалённого песка. Я с тоской посмотрела на свою старую, потрёпанную сумку, одиноко лежавшую у края поля. Вода. Я, в своей нервозности перед тренировкой, забыла взять с собой воду.

– Мартин, – прохрипела я, с трудом разжимая пересохшие, потрескавшиеся губы. Голос звучал чужим и хриплым. – Воды… Пожалуйста.

Енот, до этого наблюдавший за моими мытарствами с высоты полуразрушенной каменной стены с видом критика в театре, недовольно фыркнул, явно не в восторге от новой роли слуги. Но, поколебавшись, он спрыгнул вниз и юрко исчез в направлении академических кухонь. Через несколько минут он вернулся, с трудом волоча за собой небольшую фляжку, явно стащенную откуда-то без спроса.

Но мои драгоценные пять минут истекли.

– Гейтервус, – раздался безразличный, как удар хлыста, голос Рихарда. – Продолжаем.

Я бросила последний, полный горького сожаления взгляд на фляжку, которую Мартин оставил прямо на моей сумке, и, сглотнув комок безысходности, отвернулась, возвращаясь на «поле боя». Жажда, как и всё остальное в моей жизни, могла подождать.

Мартин, оставшись один и явно чувствуя себя обделённым вниманием, порылся в моей сумке, вытащил оттуда припрятанную на чёрный день булочку и, довольно похрюкивая, устроился с ней на дальнем конце полигона на большом поваленном брёвнышке, чтобы в тишине и уединении насладиться своей скромной добычей вдали от магических пертурбаций и суеты.

Именно в этот момент, когда всё внимание Рихарда было приковано ко мне, а Мартин был всецело поглощён процессом поглощения булки, к моей одиноко стоящей сумке, крадучись, как настоящий разбойник, подобрался Каэлан Локвуд. Я заметила его ещё издалека, но ничего не могла сделать.

Он двигался бесшумно, используя редкие укрытия – груду битого камня, остатки низкой каменной ограды. Его лицо, обычно искажённое насмешкой, сейчас было серьёзным и напряжённым, искажённым злобой и какой-то нездоровой решимостью. Он замер совсем рядом с сумкой, затаив дыхание, и быстро, нервно осмотрелся по сторонам, боясь, чтобы его не заметили. Его взгляд скользнул по мне, сгорбленной под очередным магическим «выстрелом», по неподвижной фигуре ректора и, наконец, по одиноко лежавшей потрёпанной сумке. В его глазах вспыхнул тот самый, знакомый мне до оскомины, опасный и ликующий огонёк. Больше я не могла за ним следить, так как ректор, явно уловив мое отвлеченное внимание, усилил свою атаку.