Текст книги "Невеста не из того теста (СИ)"

Автор книги: Екатерина Мордвинцева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 13 страниц)

Глава 13

Мариса Гейтервус

Ненависть. Она кипела во мне, как расплавленная смола, обжигая изнутри, выжигая всё, кроме одного – леденящей, кристальной ярости. Эта мразь. Это ничтожество в потрёпанном платье! Эта Ясмина, которая должна была навсегда остаться бледной, безмолвной тенью на стене, удобной куклой для выгодного замужества, чтобы поправить финансы нашего рода, а потом тихо сгинуть!

Как она посмела?! Как она посмела поднять на меня глаза? Как посмела пойти против воли матери, против моего права – права сильной, красивой, достойной – быть первой во всём? Мы с матерью подарили ей жизнь! Мы позволили ей дышать одним воздухом со мной, ходить по одним коврам, носить наши, пусть и старые, платья! И это её благодарность? Украсть у меня моего жениха? Моего Рихарда?

Я вышла в коридор, не видя ничего вокруг. Каменные стены плыли в кровавом тумане, наведённом моей яростью. В ушах стоял оглушительный гул, и сквозь него пробивался лишь один звук – её имя на его устах. «Истинная... от обеих...» Нет. НЕТ! Только не это!

Страх, острый и ядовитый, впился мне в горло когтями. Всё, ради чего мы с матерью трудились, всё, на что пошли, вот-вот рухнет. Матушка рассказывала, как она убрала её мать – ту бледную моль, что осмелилась занять место, которое по праву должно было принадлежать моей матери. Она действовала изящно, медленно, чтобы никто не заподозрил. Я помню, как мама учила меня: «Настоящая сила не в грубой силе, дитя моё, а в умении устранить угрозу так, чтобы все подумали, что это была судьба». Она убили её, уничтожила свою соперницу. И это было правильно. Она была слабой. А слабые не имеют права жить, мешая сильным.

Потом настал черёд самой Ясмины. Её природная магия, этот жалкий, едва тлеющий огонёк, всё равно раздражал. Он был ей не нужен. Он делал её заметной. Матушка нашла в наших фамильных архивах один древний, запретный ритуал. Это было гениально. Мы не просто подавили её дар. Мы сковали его по рукам и ногам, превратили саму её душу в пустышку, в магического калеку. Смотреть, как она пытается вызвать искру и не может, было слаще любого десерта.

А потом появился ОН. Рихард де Сайфорд. И с ним этот дурацкий, животный инстинкт драконов – искать свою «истинную пару». И он он изволил жениться на ней, даже ни разу не видя. На этой пустоте! На этой никчёмной твари! Этого мы допустить не могли. Мы пошли дальше. Мы не просто украли её магию. Мы украли саму её суть, её предназначение. Матушка провела самый сложный ритуал в своей жизни. Мы вплели нити самой чёрной, самой гнусной магии, какую только смогли найти, в тот старый, дурацкий медальон её покойной матери. Мы взяли её «аромат», её судьбу, и пересадили его на меня. Сделали моим. Я стала его «истинной парой». И это было божественно! Видеть, как он смотрит на меня с тем самым, обещанным судьбой блеском в глазах, в то время как она, настоящий источник, стояла рядом, серая и невидимая.

И всё было идеально! Пока эта гнида не полезла в тот проклятый лес! К Вельде! Этой старой, полусгнившей карге, которая, должно быть, почуяла на медальоне следы нашей работы! Она сняла часть печатей! Выпустила на волю тот самый, первозданный яд, который мы так тщательно запечатали! И теперь Рихард чувствует. Чувствует НАС ОБЕИХ! Он сбит с толку, он в ярости, но он уже на краю пропасти, за которой скрыта правда.

Этого нельзя допустить. Я не позволю. Я не позволю ей отобрать у меня то, что я заслужила. То, что мы с матерью так искусно у неё украли. Она всегда была первой. Рождённая первой. Любимая первой. Даже мёртвая, её мать была святой в глазах отца. Нет!. Теперь всё моё. И я убью её, прежде чем она посмеет к этому прикоснуться.

Я остановилась в глубокой тени арочной ниши, оперлась лбом о холодный камень, пытаясь загнать обратно дикий вихрь ненависти, рвущийся наружу. Нужно было думать. Холодно. Расчётливо. Так, как учила мать.

И тогда я увидела его. Каэлана Локвуда. Он стоял, как мрачный идол, впиваясь взглядом в спину удаляющейся Ясмины. И в его глазах... О, в его глазах горел такой чистый, неразбавленный яд ненависти, что это было прекраснее любой поэмы. Он был идеальным орудием. Грязным, острым и готовым поразить.

План созрел в моей голове мгновенно, отполированный годами наблюдений, интриг и наслаждения чужими страданиями. Он был элегантен в своей жестокости. Ясмина должна была уничтожить себя сама. А я лишь помогу ей сделать последний, роковой шаг.

Я выпрямилась. Глубокий вдох. Выдох. Я смахнула со лба воображаемую прядь, хотя каждая волосинка лежала идеально. На моё лицо легла маска – маска юной, невинной девы, потрясённой и напуганной происходящим. Я сделала несколько лёгких, воздушных шажков, словно балерина, выходящая на сцену.

– Мистер Локвуд, – начала я, и мой голосок, дрожащий и слабый, был верхом актёрского мастерства. – Прошу прощения за беспокойство... Я просто не могу молчать. Я видела, что только что произошло. Это кошмар.

Он медленно обернулся. Его взгляд, полный подозрительности, скользнул по мне. Но ненависть, которую он испытывал к моей сестре, была сильнее любой осторожности.

– Что вам нужно, мисс Гейтервус? – его голос прозвучал хрипло. – Пришли посмеяться?

– О, нет! Ни в коем случае! – я прижала руку к груди, изображая шок. – Я вижу вашу боль. Вашу злость. И я понимаю её, как никто другой. То, что она с вами сделала – это чудовищно. Но то, что она творит сейчас... – я понизила голос до доверительного шёпота, полного мнимого ужаса, – Это выходит за все рамки. Она играет с силами, которые не должна была трогать. Она ходила к лесной ведьме, вы ведь знаете. И я уверена, она принесла оттуда не только «противоядие».

Я посмотрела на него широко раскрытыми, «честными» глазами, в которых плескался искусно сфабрикованный страх.

– Она что-то задумала. Что-то ужасное. Я видела её глаза. В них нет ничего человеческого. Только тьма. Она ненавидит всех. Вас. Меня. И ректора. Особенно ректора. Я думаю... Я боюсь, что она хочет его погубить. Не физически, нет. Она умнее. Она хочет разрушить его разум, его волю, подчинить его себе с помощью той самой чёрной магии, которую она принесла из леса. Если мы не остановим её, он погибнет. А академия, всё, что здесь есть, превратится в прах.

Я видела, как мои слова, словно отравленные стрелы, впиваются в него. Его собственная жажда мести находила в моих фантазиях благодатную почву. Я рисовала ему картину всеобщей угрозы, где он был бы не просто мстителем, а спасителем.

– Что вы предлагаете? – спросил он, и в его голосе прозвучала та самая, желанная готовность.

– Её нужно обезвредить, – прошептала я, оглядываясь с притворным страхом, будто опасаясь, что нас подслушают. – Но сделать это нужно так, чтобы спасти ректора и академию. Чтобы он сам, своими глазами, увидел ту тварь, в которую она превратилась. Она опасна. Нестабильна. Её магия вышла из-под контроля. Нужно спровоцировать её. На людях. Заставить её показать своё истинное лицо. Показать ту тьму, что она в себе носит. А я позабочусь о том, чтобы ректор стал свидетелем этого зрелища. И тогда – я сладостно улыбнулась, и в этой улыбке не было ничего, кроме льда, – её собственная, дикая, неконтролируемая сила станет её палачом. Рихард сам изгонит её. Как опасную, безумную ведьму. Навсегда.

Каэлан смотрел на меня, и в его глазах шла борьба. Но злоба и желание растоптать Ясмину были сильнее голоса разума.

– А что я получу за это? – выдохнул он. – Помимо удовольствия видеть, как её вышвыривают?

– Помимо моей вечной благодарности? – я склонила голову набок, изображая задумчивость. – Я уверена, что после того, как эта угроза будет устранена, я смогу повлиять на ректора. Он будет в неоплатном долгу перед тем, кто помог раскрыть заговор и спас его рассудок. Ваше дело об отчислении пересмотрят. Вы не просто останетесь – вы станете героем. А героям многое прощается.

Ложь лилась с моих губ, сладкая и густая, как сироп. Мне было плевать на его жалкое будущее. Как только Ясмина будет уничтожена, этот грубый, неудачливый болван мне будет не нужен. Его можно будет выбросить на свалку истории, как использованный инструмент. Возможно, даже обвинить в соучастии, чтобы замять все концы.

Он медленно, как бы нехотя, кивнул.

– Хорошо. Я в деле.

– Прекрасно, – прошептала я, и в душе моей запел торжествующий хор демонов. – Ждите моего сигнала. Будьте готовы.

Я развернулась и поплыла прочь от него, по коридору. Каблуки отбивали чёткий, победный ритм о каменные плиты. Всё было в моих руках. Эта жалкая, глупая Ясмина, со своей внезапно проснувшейся силой, сама, по своей воле, шла на эшафот. А этот тупой, злобный Каэлан станет тем топором, что я направлю ей прямо в шею.

Осталось лишь выбрать подходящий момент. Устроить всё так, чтобы Рихард подошёл в самый драматичный момент. Чтобы он увидел, как его «истинная пара» в припадке безумной ярости, насыщенной чёрной магией, крушит всё вокруг, угрожая всем, кто посмеет к ней приблизиться. И тогда он содрогнётся от отвращения. Он возненавидит её. Он вычеркнет её из своей жизни. И он будет МОИМ. Окончательно. Безраздельно.

А Ясмина... Ясмина исчезнет. Её сломят, опозорят и выбросят за стены Айстервида, как мусор. И на этот раз маме не придётся пачкать свои изящные руки. Её маленькая, любящая дочка справится со всем сама. И получит от этого ни с чем не сравнимое наслаждение.

***

Рихард де Сайфорд

Глухой, окончательный стук захлопнувшейся дубовой двери прозвучал в звенящей тишине кабинета, словно тяжёлая крышка гроба, захлопывающаяся над остатками моего спокойствия. Я остался один в просторной, внезапно ставшей чужой и враждебной комнате. Воздух, ещё мгновение назад густой от криков, шёпота и взвинченных нервов, застыл, тяжёлый и недвижимый, словно его можно было резать ножом. Я медленно опустился в своё массивное кресло, и только теперь заметил, как дрожат мои пальцы, сжимающие резные ручки из чёрного дерева. Дрожь была не от гнева – тот уже выгорел, оставив после себя горький пепел. Это была дрожь чего-то более глубокого, более примитивного, животного смятения, сотрясавшего самые основы моего существа.

«Истинная…»

Это слово отзывалось в моём черепе навязчивым, мучительным эхом. Этот головокружительный, пьянящий аромат судьбы, который я, Рихард де Сайфорд, наследник древней драконьей крови, отчаялся когда-либо почувствовать. Аромат, обещавший целостность, покой, завершённость. И он исходил от обеих. От Ясмины, той самой девушки, которую я публично, жестоко и бесповоротно отверг, объявив её сестру своей избранницей. И от Марисы, моей официальной, признанной обществом и жрецами невесты. Это было противоестественно. Противно самим законам природы, что управляли моим родом на протяжении тысячелетий.

Когда мои родители впервые заговорили о браке с одной из дочерей Арэна Гейтервуса, я отнёсся к этому с холодным, привычным безразличием. Договорной брак между знатными семьями для укрепления союзов и улучшения финансового положения – стандартная, скучная практика нашего круга. Я давно, ещё юношей, похоронил в глубине души наивную надежду когда-либо найти ту единственную, чья душа будет резонировать с моей в идеальной гармонии, чьё присутствие будет ощущаться не как вторжение, а как возвращение домой, на место, которое так долго пустовало. Драконья кровь в наших жилах – это и величайший дар, и самое тяжёлое проклятие. Мы обречены на вечные поиски своей половинки, но многие из нас так и умирают в одиночестве, так и не сумев утолить эту врождённую тоску. Я уже смирился с этой участью. Согласился на удобный, ни к чему не обязывающий союз.

А потом я увидел её. Марису. Не на балу, не в толпе, а здесь, в гостиной её отца. И всё внутри меня – каждая клетка, каждая капля той самой драконьей крови – взорвалась тихим, но оглушительным, всепоглощающим ликованием. Она. Это была ОНА. В этой скромной, даже несколько робкой девушке, с большими глазами цвета весеннего неба после дождя и тихим, мелодичным голосом, заключалась разгадка вековой тоски моей души. Это была та самая, чистая, ничем не замутнённая, первозданная связь, о которой я читал в древних, запылённых фолиантах, хранящихся в нашей фамильной библиотеке. Чувство было настолько ярким, настолько неоспоримым, что не оставляло места для сомнений.

И я, Рихард де Сайфорд, человек, привыкший командовать и повелевать, отверг Ясмину, ради её сестры.

Закон нашего мира, неумолимый закон крови и магии, гласил чётко и ясно: истинная пара – превыше всего. Выше договоров, выше общественного мнения, выше личных амбиций. Выбор был сделан не мной, а самой природой, самой сутью моего существа. Но, всесильные боги, как же я чувствовал себя последним мерзавцем, глядя в её глаза – глаза, в которых читались не только боль и унижение, но и какая-то глубокая, знакомая ей самой пустота. Я пытался утешить себя циничными доводами разума: что её сестра, Мариса, ближе мне по статусу, по блестящему светскому воспитанию, по умению подать себя. Что наш союз будет выглядеть более логичным и выигрышным в глазах общества. Я пытался заглушить оглушительный рёв внутри себя настойчивым шёпотом прагматизма. И всё равно, каждую ночь, стоило мне закрыть глаза, мне виделся её взгляд. Взгляд отвергнутой девушки. Я ненавидел за это себя, ненавидел её.

А теперь этот самый аромат, эта божественная, неоспоримая уверенность, исходила и от Марисы, и от Ясмины. И это было невозможно. Абсурдно. Такого не может быть. Либо да, либо нет. Третьего не дано. Если Мариса – моя истинная пара, то кто тогда Ясмина? Искусная подделка? Но как? Сила связи была слишком реальной, слишком осязаемой. Или я ошибся с самого начала? Может, первоначальный импульс был ложным? Но нет, я не мог ошибиться. То чувство, что охватило меня при первой встрече с Марисой, было слишком ярким, слишком всепоглощающим, чтобы быть иллюзией.

Голова шла кругом, мир терял чёткие очертания. Я провёл рукой по лицу, пытаясь смахнуть наваждение, но оно сидело глубоко внутри, разъедая мою уверенность. И в этот момент до меня сквозь толщу дубовой двери донеслись приглушённые, но отчётливые голоса из коридора. Сначала это был лишь неразборчивый гул, фоновая какофония эмоций. Но затем я с абсолютной ясностью узнал голос Марисы. И другой, мужской, хриплый – Локвуда, того самого студента, чьё отчисление я только что подписал.

Любопытство, смешанное с ёмким, тяжёлым дурным предчувствием, заставило меня подняться и бесшумно подойти к двери. Я не опускался до подслушивания в замочную скважину. Нет. Я прислушивался. К голосу судьбы, который, казалось, намеренно запутывал меня. К правде, которая, как змея, ускользала из моих рук.

И то, что я услышал, заморозило кровь в жилах и вытеснило из лёгких последние остатки воздуха.

«...спровоцировать её... заставить её показать своё истинное лицо... её собственная, дикая, неконтролируемая сила станет её палачом... Рихард сам изгонит её... как опасную, безумную ведьму...»

Голос Марисы. Голос той, кого я назвал своей невестой, перед кем преклонил колено, чью руку попросил у её отца. Он был сладок, как самый изысканный нектар, и смертельно ядовит, как отрава. В нём не было и тени того испуганного, растерянного трепета, той оскорблённой невинности, которые она с таким мастерством разыгрывала минуту назад в моём кабинете. В нём был лишь холодный, безжалостный, выверенный до мелочей расчёт. Убийственный план, облечённый в шёпот.

Она говорила о Ясмине. Не как о человеке, не как о сестре, а как о вещи. Как об угрозе, которую нужно «обезвредить». Как о помехе, которую требуется устранить. Она намеренно, с ледяной жестокостью, натравливала на неё озлобленного, отчаявшегося Локвуда, чтобы та что? Показала свою силу? Ту самую силу, что разбросала уличных грабителей? Ту самую силу, что теперь, после её визита к лесной ведьме, стала частью того загадочного, двойного «аромата», что сводил меня с ума?

Кто она, моя невеста? Та милая, утончённая, слегка надменная девушка, какой всегда представлялась? Или это – её истинное лицо, прикрытое безупречными манерами и дорогими платьями? Холодная, жестокая интриганка, плетущая паутину лжи и подставы с искусством, достойным лучшего применения?

А Ясмина? Что, если она ни в чём не виновата? Что, если все её «преступления» – её неудачи в магии, её вспыльчивость, её отчаянные поступки – являются лишь горькими плодами чужих манипуляций и её собственного, выстраданного отчаяния? Что, если её сила – не проклятие, а дар, который кто-то пытался украсть или подавить? И её поход к Вельде был не прихотью испорченной барышни, а последним, отчаянным криком о помощи, на который я, её предназначенная защита и опора, не откликнулся?

Вопросы, острые и безжалостные, как кинжалы, обрушились на меня лавиной, сметая все прежние уверенности, все удобные иллюзии. Я стоял, опершись лбом о холодное дерево двери, и не знал, кто прав. Не знал, кому верить. То самое, первоначальное, чистое чувство к Ясмине, та самая, неистовая тяга, что когда-то взорвала моё сердце, теперь кричало внутри меня, умоляя, требуя защитить её. Но голос разума, холодный и циничный, твердил о доказательствах, о её «нестабильности», о цепочке скандалов, что следовали за ней по пятам.

Но теперь у меня были новые, шокирующие доказательства. Слова моей невесты, полные такого яда и коварства, от которых стыла кровь.

Я отшатнулся от двери, будто обжёгшись о раскалённое железо. Во рту стоял горький, металлический привкус осознания собственной слепоты. Я был глупцом. Слепым, самоуверенным глупцом, который позволял себе плыть по течению, доверяя поверхностному впечатлению и голосу крови, который, как теперь с ужасом выяснялось, мог быть обманут, подменён, осквернён.

Нет. С этого момента всё должно измениться. Всё.

Я подошёл к огромному арочному окну, глядя на суровые, мрачные башни Айстервида, на серое, низкое небо, давящее на крыши. Здесь, в этих древних стенах, пропитанных магией и тайнами, скрывалась разгадка. Кто такая Ясмина Гейтервус на самом деле? Что за тёмные секреты скрывает за своим безупречным фасадом Мариса? И что за могущественные, чуждые силы были приведены в движение вокруг них обеих, сделав меня пешкой в своей игре?

Мой первоначальный, слепой гнев улёгся, сменившись холодной, стальной, не знающей сомнений решимостью. Я, Рихард де Сайфорд, более не буду марионеткой в чужом спектакле. Я не буду слепо следовать голосу крови, если он ведёт меня в пропасть лжи и предательства.

Я развернулся от окна и твёрдым, мерным шагом, от которого гулко отдавалось в каменных плитах пола, направился обратно к своему столу. Пришло время отбросить эмоции, отбросить предубеждения и включить разум, острый и беспристрастный, как отточенный клинок. Пришло время провести собственное, тщательное расследование. И начать его нужно с самого начала, с того, с чего начался этот водоворот, – с Ясмины Гейтервус. И с того тёмного, запретного леса, в который она отправилась за помощью, которую я, по всей видимости, был обязан ей дать.

Мысль о промедлении была невыносима. Каждая секунда, проведённая в стенах академии в бездействии, отзывалась в висках навязчивым, унизительным стуком: «Слепец. Глупец». Воздух в кабинете, пропитанный приторным ароматом Марисы и горькой яростью Ясмины, стал мне ненавистен. Мне нужно было мчаться к источнику этой ядовитой правды.

Я не стал вызывать карету. Мне требовалась скорость, тишина и полная свобода от посторонних глаз. Выйдя в ночь, я свернул в самый тёмный угол внутреннего двора, где тени от высоких башен ложились гуще всего. Холодный ветер рвал полы плаща, предвещая непогоду. Идеально.

Сосредоточив волю, я позволил древней силе, дремавшей в крови, вырваться наружу. Кости рук и плеч с хрустом изменили форму, кожа покрылась прочнейшей тёмно-серой чешуёй, напоминающей полированный обсидиан. За спиной, разрывая ткань камзола, расправились мощные кожистые крылья.

Взметнувшись в воздух с глухим взмахом, что заставило задрожать стёкла в ближайших окнах, я набрал высоту. Лес, где обитала Вельда, лежал чёрным, бездонным пятном на горизонте. Я летел низко, почти касаясь вершин деревьев, позволяя ледяным потокам воздуха обжигать чешую. Это очищало разум. Внизу мелькали огоньки Дэрвуда, но я обходил их стороной, прокладывая путь напрямик, через спящие холмы и мрачные, безлюдные долины.

Но лес, казалось, защищал свою хозяйку. Когда я снизился, чтобы найти поляну, знакомую по прошлым визитам, воздух сгустился, превратившись в плотную, влажную пелену. Магический туман, неестественный и вязкий, окутал меня, искажая пространство. Деревья начали двигаться, их корявые ветви тянулись, словно живые щупальца, пытаясь схватить, опутать. Это была не просто иллюзия – я чувствовал, как древняя, дикая магия давит на крылья, пытаясь пригнуть к земле.

С рычанием, в котором смешались ярость и нетерпение, я выдохнул струю сжатого, раскалённого воздуха. Он не был огнём, но туман вокруг мгновенно испарился с шипением, а ветви, коснувшиеся меня, обуглились и отступили. Лес на мгновение затих, почуяв силу, превосходящую его собственную. Этого хватило, чтобы я увидел внизу ту самую зловещую поляну и низкую, почерневшую лачугу.

Я приземлился на краю поляны, с силой вонзив когти в сырую землю. Чешуя с тихим шелестом скрылась, кости снова приняли человеческую форму. Разорванный камзол я сбросил, остался лишь в тёмных штанах и сапогах, накинув плащ на обнажённый торс. Вид, должно быть, был устрашающий: разгневанный мужчина, появившийся из ночи и тумана, с горящими гневом глазами и дымящимся от остаточной магии дыханием.

Дверь в хижину Вельды была закрыта. Я не стал стучать. Я толкнул её, и та, с оглушительным, многотонным скрипом, словно протестуя до последнего, подалась внутрь.

Воздух ударил в нос – густой, сладковато-тленный, с примесью сушёных трав и чего-то металлического. Вельда сидела за своим столом, что-то растирала в ступе. Она не вздрогнула, не обернулась. Казалось, она ждала.

– Опоздал, дракон, – проскрипела она, не отрываясь от своего занятия. – Сейчас приемные часы для утренних червей. У старухи график.

– Мы будем говорить сейчас, – мой голос прозвучал низко и громко, заставляя дрогнуть пламя сальных свечей. Их чадный дым стелился по комнате, смешиваясь с паром от моего дыхания.

– Буду-буду, – она буркнула с издевкой, наконец повернув ко мне своё морщинистое, как печёное яблоко, лицо. Её маленькие, чёрные глазка блестели в полумраке. – Все хотят с Вельдой поговорить. Все такие важные, такие спешные. А старуха что? Должна пыль с ног сбивать? Проваливай! Не до тебя.

Шагнул вперёд, и пол подо мной жалобно скрипнул. Я положил на стол между нами небольшой, но тяжёлый кожаный мешочек. Он упал с глухим, многообещающим стуком.

– Я не прошу. Я покупаю, – сказал я, и в голосе моём не было ни капли просьбы, лишь стальная воля. – Правду. Всю. О мисс Гейтервус. О том, что ты с ней сделала.

Она с притворным безразличием потянулась к мешочку и развязала его. Три самоцвета, извлечённые из самой глубины родового хранилища, лежали на грубой древесине. Камни Сердца Вулкана. Они пульсировали тусклым, глубоким багровым светом, словно в них всё ещё билась жизнь древней магмы. Свет озарял связки сушёных жаб под потолком и банки с мутными жидкостями, делая их ещё отвратительнее.

Вельда замерла. Её дыхание на мгновение прервалось. В её глазах вспыхнул тот самый хищный, алчный огонёк, на который я и рассчитывал.

– Хм… – она протянула длинный, с фиолетовым ногтем, палец и дотронулась до одного из камней. От её прикосновения самоцвет вспыхнул ярче. – Неплохо. Очень даже неплохо. Драконы знают толк в сокровищах, это да. – Она оторвала взгляд от камней и уставилась на меня. – Но правда, дракончик, бывает разной. Горькой. Колючей. Той, что сжигает изнутри. Уверен, что хочешь её купить?

– Я заплатил, – не моргнув глазом выдержал её взгляд. – Теперь твоя очередь.

Она тяжело вздохнула, словно делая мне величайшее одолжение, и сунула самоцветы в складки своего грязного платья.

– Ладно. Правда. Сидела тут у меня твоя бывшая невеста. Вместе с той, Вандергрифт. Та была вся в червях – дешёвое приворотное зелье Локвуда въелось в душу, как ржавчина. Вытащила гадину. А с твоей… – она покачала головой, и её седые, жирные пряди затрепетали. – С твоей Гейтервус была интереснее работа. На ней были оковы.

И она выложила всё. Без прикрас, с циничной откровенностью палача. Про медальон – не просто оберег, а тюрьму для души. Про ритуал подавления, что превратил её естественную магию в пустышку. Про второе, более изощрённое заклятье, которое затуманивало разум, заставляя сомневаться в самой себе, в своих чувствах, в истине. И про то, как она, Вельда, сорвала эти печати, взяв в плату сам медальон – этот «шедевр чёрного искусства, любовь, порабощение и обман в одной оправе».

С каждым её словом во мне нарастала буря. Это была не просто ярость. Это было всепоглощающее чувство глубочайшего, постыдного провала. Я, Рихард де Сайфорд, позволил себя одурачить. Позволил украсть у себя самое ценное, что только может быть у моего рода, и принять за него блестящую подделку.

– Кто? – спросил я, и моё слово прозвучало тише, но от этого стало лишь опаснее, как затишье перед смерчем.

– Ох, уж эти драконы, всё им подавай имена да титулы, – она язвительно усмехнулась. – Кто был рядом? Кто имел доступ? Кто подсунул тебе милую, удобную куклу, пока настоящая жемчужина пылилась в темнице? Думай, дракон. Голова не только для того, чтобы в небесах парить.

Клариса. И её дочь. Мариса. Всё вставало на свои места с ужасающей, кристальной ясностью. Вся их ложь, вся их показная забота. Они не просто обманули меня. Они надругались над самой сутью моей природы.

– Ты должна будешь рассказать это всем, – заявил я, глядя на неё поверх пляшущих теней от свечей. – В академии. Перед лицом Совета.

Она закатила глаза с таким театральным отчаянием, что его хватило бы на все трагедии империи.

– О, нет-нет-нет! Старуха Вельда не ходит на званые вечера! Не танцует менуэты под взглядами надутых магистров! – она с силой стукнула кулаком по столу, и её ступка подпрыгнула. – Увольняй! Наш договор – правда за камушки. Исполнен. А теперь проваливай!

– Ты пойдёшь, – мои слова не оставляли пространства для манёвра. – Ибо если ты откажешься, я не просто заберу свои камни. Я сотру эту лачугу с лица земли вместе со всеми твоими коллекциями. – Мой взгляд скользнул по банкам, и я мысленно уже видел, как они взрываются в очищающем пламени.

Она фыркнула, но в её глазах мелькнул неподдельный страх. Она знала, что я не бросаю слов на ветер.

– Угрозы? – она попыталась парировать, но её голос дрогнул. – Как неоригинально. Чем же ты ещё попытаешься купить старуху, дракончик?

Я улыбнулся. Холодной, безрадостной улыбкой, в которой не было ни капли тепла.

– Помимо сохранения твоего уникального жилища? – я сделал паузу, давая ей прочувствовать всю тяжесть возможных потерь. – Фамильный склеп де Сайфордов хранит артефакты, о которых тёмные маги шепчутся в кошмарах. Зеркало Истины, в котором нельзя солгать даже самому себе. Кинжал Теней, что режет не плоть, а саму память и волю. Ты получишь право выбрать один из них. В награду за твоё публичное свидетельство и помощь.

Глаза Вельды расширились. В них вспыхнула настоящая, неуёмная жажда. Алчность коллекционера, страсть исследователя, голод существа, вечно ищущего силу, – всё это боролось в её взгляде с упрямством и страхом перед светом.

– Зеркало… – прошептала она, и её голос вдруг стал молодым и жадным. – Говорят, оно показывает не то, что ты есть, а то, кем ты мог бы стать, сделай ты иной выбор… – Она замолчала, сглотнув. Борьба продолжалась. Я видел, как её пальцы нервно теребят край платка. Наконец, она испустила долгий, шипящий вздох, словно из неё выходил весь воздух. – Чёрт бы побрал всех драконов и их проклятые сокровища! Ладно! – она с силой хлопнула ладонью по столу. – Вельда идёт на твой дурацкий бал! Но только ради Зеркала! И если эти твои надутые магистры хоть слово поперёк скажут, я их в жаб превращу! Честное слово старой ведьмы!

– Превращай, – я повернулся к выходу, чувствуя, как камень с души свалился, но на его место лёг новый, более тяжёлый – предчувствие грядущей битвы. – Мы отправляемся сейчас же. И готовься, зрелище обещает быть впечатляющим.

Она что-то пробормотала себе под нос, собирая в дорожную сумку склянки, корешки и пучки трав с таким видом, будто собиралась на пикник в преисподнюю. Я вышел на поляну, глотнув холодного, пробивающегося сквозь чащу воздуха. Правда была добыта, свидетель – куплен. Оставалось самое сложное: предъявить эту горькую правду миру и помешать тому чудовищному заговору, что плела моя «невеста» против той, чью судьбу и душу они с матерью так цинично исковеркали. Цена искупления моей слепоты росла с каждой минутой.