![](/files/books/160/oblozhka-knigi-na-poroge-yunosti-158067.jpg)
Текст книги "На пороге юности"
Автор книги: Екатерина Рязанова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 10 страниц)
В пути
Через два дня председатель колхоза вызвала ребят к себе.
– Ну как, больше невтерпеж нашей жизни? – посмеиваясь, спросила она.
Олег только собрался ей возразить. Ведь и второй день он провел на сложке – не отказался. Но его опередил Юрка:
– Да, уж нам пора, Настасья Семеновна. Вы уж нас отпустите к бабушке... А то ведь и школа, знаете ли, занятия пропускаем...
– Да, да, конечно. Ведь я знаю. Сегодня на Степновку уходит наша машина. Я приказала там шоферу вас подвезти.
Олег испуганно глянул на Юрку. Вот теперь выяснится вся их выдумка с бабушкой. Позор! Но председатель помолчала и прибавила:
– Ну, хоть до самой Степновки он вас не довезет. Ему надо на Ровное, но я просила шофера подбросить вас поближе. Идите, получайте деньги на дорогу, вы их заработали, а подорожников кое-каких тут вам женщины принесли... – Она кивнула в сторону окна. – Мне говорили, что поработали вы неплохо, особенно на сложке помогли, спасибо вам.
– И вам спасибо, – весело отозвался Юрка, подмигивая Олегу и собирая сложенную на окне снедь в небольшую плетеную корзинку. – Гляди-ка, пироги... Интересно, с чем? У, с морковью... Не люблю пирогов с морковью... Яички, это хорошо. Ну-ка, повертим... Ага. Вкрутую. Как раз то, что надо. Помидоры тоже кстати. А это что? Курица! Какая маленькая, наверно цыпленок. Уф, хорошо пахнет!..
Олег хмуро отвернулся. Ему было тоскливо и неприятно. Юрка продолжал оживленно болтать и скоро скрылся в соседней комнате. Но голос его все еще был слышен:
– Сколько? Сорок? Десяточку не дотянули?.. А вы знаете, что я вам в клубе часы отрегулировал?.. Ну, да ваше дело такое, бухгалтерское... Знаю, знаю. Где прикажете расписаться?
– Вот братья вы, – услышал Олег тихий голос Настасьи Семеновны, – а не похожи. Бывает же так. В одной семье, от одной матери, а дети совсем разные. Даже удивительно...
Олег искоса посмотрел на председателя колхоза. Ему очень хотелось отказаться сейчас от родства со Студенцовым. Но это было бы не по-товарищески. К тому же лицо Настасьи Семеновны светилось таким доверчивым, простодушным удивлением, что Олегу стало ясно, что признаться во всей лжи невозможно, да и не к чему. Он только опустил голову и постарался больше не смотреть в эти задумчивые светло-серые глаза.
– Вот и мои двое – тоже разные, – тихо журчал голос Настасьи Семеновны. – Старшая, Ольга, – та спокойная, степенная. Доктором, говорит, буду... А Татьяна – огонь! С тобой на сложке работала, видел? Никуда, говорит, не поеду, в колхозе останусь. Надо, говорит, кому-нибудь колхозниками быть?
Женщина засмеялась, тихо и ласково. Олег подумал, что, должно быть, все симпатии матери на стороне младшей – Татьяны. Он живо припомнил и быстрые Танины руки, и карие глаза с озорным огоньком где-то в глубине их, и толковые рассуждения о механизации, и частушку, и всю неумолкающую музыку работы слаженного, дружного коллектива. Он согласился:
– По-моему, тоже. Всякая работа может быть интересной. Только полюбить ее надо.
– Это верно, – оживилась Настасья Семеновна. – Ну, прощай, будь здоров. Вон машина подходит.
Олег выглянул в окно и увидел Юрку, уже сидящего в кузове и размахивающего оттуда кепкой. С чувством неловкости, какое всегда возникает, когда прощаешься со случайными знакомыми, но симпатичными людьми, когда хочешь сказать хорошие слова и не находишь их, Олег посмотрел на председателя и переступил с ноги на ногу.
– До свиданья, – сказал он, не зная, следует ли ему протянуть ей руку или лучше подождать.
Но Настасья Семеновна вдруг вышла из-за стола и обняла его. крепко обхватив сильными мягкими руками.
– Ах ты, сиротинушка! – вдруг по-бабьи всхлипнула она, прижимая лицо Олега к своей синей вязаной кофте. – Что-то из тебя выйдет-получится! Хоть бы добрый работник! Хоть бы не заплутался, не запутался! И так война оставила нам беды да горюшка!..
Она выпустила Олега из рук и, отвернувшись, вытерла глаза концами своего клетчатого платка.
Олег вышел из правления с тем же чувством неловкости и смутного еще понимания чего-то важного, что вот-вот должно открыться ему во всей своей силе и полноте.
Но как только машина тронулась и душистый ветер ударил в лицо, засвистел в ушах, а село стало удаляться, Олег почувствовал облегчение и даже радость.
Юрка болтал не смолкая. Он рассказывал что-то о колхозной конюшне, о часах и какой-то девушке Анюте, с которой пил чай без сахара. Юрка несколько раз повторил, дергая Олега за рукав:
– Понимаешь, чай без сахара! Вот потеха! У них, говорит, сахару не завезли. А меду, говорит, нынче нет.
Олег не слушал его – дался ему этот сахар! Он смотрел, как мимо проносились поля с маленькими, как игрушечными, тракторами на горизонте.
Машину встряхивало, бросало. Приходилось то и дело судорожно хвататься за борта. Но на душе становилось еще веселее и бесшабашнее.
– Эх ты, поехали! – крикнул Олег и запел.
Но тут машина резко затормозила, и ребята повалились один на другого. Дверца кабины раскрылась, и шофер заглянул к ним в кузов:
– Эй, братва, вам куда надо-то, я забыл.
– В Степновку, – безошибочно повторил Юрка, но тут же предложил: – А впрочем, вы могли бы ехать по своему маршруту.
– Да ведь мне в Ровное надо! – сокрушенно покачал головой шофер.
– Вот и не задерживайтесь из-за нас, и не жгите бензин. Мы на попутных оттуда сами доберемся.
Не успел Олег удивиться необычайной заботливости Юрки о колхозном бензине и не успел шофер кивнуть головой и скрыться в кабине, как Юрка пригнулся к Олегу и зашептал:
– Степновка-то, я узнавал, совсем в стороне от Волги. Это нам не по пути. Пусть везет нас в Ровное. Деньги есть. Мы теперь, как баре, на пароходе поедем!..
Но шофер добросовестно остановился на одном из перекрестков, далеко не доезжая Ровного.
– Здесь попутных вам больше будет на Степновку, – сказал он, закуривая и добродушно поглядывая на ребят из-под вымазанной мазутом плоской, как блин, кепки. – Что вам в Ровное тащиться? Ровное – эвон где, у самой Волги. А вам в Степновку надо...
Возразить было нечего. Ребята выгрузили свою корзинку со снедью и выпрыгнули сами.
Но как только колхозная полуторка исчезла из глаз и пыль от машины начала садиться, бархатистым слоем покрывая свежие рубчатые следы колес, ребята подхватили корзину и дружно затопали по мягкой от пыли дороге. Они шли на Ровное. Они опять шли к Волге.
Как надо жить?
Город надвинулся из тумана громадами заводских труб, металлическим плетением подъемных кранов, беспорядочной сутолокой катеров, пароходов и барж у бесчисленных пристаней. Сколько Олег ни всматривался, он не мог с парохода разглядеть домов. Но можно было догадаться, что город большой и сильно вытянут вдоль Волги.
Несмотря на ранний час, на пристани царила суета и людские голоса звонко разносились над рекой, над которой еще летели разорванные облака тумана.
И здесь грузчики с напряженными лицами почти бегом тащили огромные мешки, корзины и ящики. Люди кричали, будто глухие. В толпе металась женщина, разыскивая пропавшего Ваню. Голос ее, высокий и звонкий, врезался в глухой гул человеческого гомона.
– Ва-аня! Ванюшка-аа! Ах ты господи-и! – вопила она.
В другой стороне чей-то плачущий голос певуче вопрошал:
– А «Чкалов»-то, «Чкалов» куда идет, вверх?
И низкий мужской отвечал неторопливо и веско:
– А куды ж ему идтить? Неужто вниз?
– А вниз-то, вниз который пойдет? – не унимался взволнованный голос.
– «Тургенев» вниз пойдет. Вон там грузится, видишь?
И на минуту все голоса покрывал густой бас пароходного гудка.
Ребята молча протискивались сквозь толпу и наконец выбрались на широкую, нарядную набережную.
– У нас не такая набережная, здесь лучше, – сказал Юрка.
– А вот будет у нас порт, и набережная будет другая,– ревниво возразил Олег.
Улицы еще были пустынны. На поздних цветах и траве газонов сизым налетом лежала холодная роса, похожая на изморось. Настроение было неважное. Поездка на пароходе вышла значительно хуже, чем предполагалось. К тому же на пароходе они не на шутку поссорились, и Олег не спал почти всю ночь. Теперь хоть они и разговаривали как ни в чем не бывало, но прежняя близость не восстанавливалась.
Прямо от пристани широкий проспект с бульваром посередине устремлялся куда-то к центру города, где в бледном утреннем небе смутно рисовались контуры новых высоких домов. Юрка с интересом поглядывал вокруг. И все время как-то сторонился Олега.
– Куда ты все убегаешь? – не выдержал наконец Олег.
– Знаешь что? – Юрка остановился и поскреб голову под кепкой. – В городе нам лучше вместе не показываться.
– Это почему же? – удивился Олег.
– Да ты погляди на себя. Ты же чучело. Забыл? В колхозе это сыграло положительную роль, а для городского жителя не подходит.
Олег и сам чувствовал себя в городе не очень ловко, но расстаться с живописными обносками, которые столько раз согревали его в холодные осенние ночи и, кто знает, сколько раз еще пригодятся, он не согласился бы. Он стоял в нерешительности и ждал, что именно придумает изворотливый Юркин ум.
– Давай так: ты посиди где-нибудь, а я пойду на базар, куплю поесть, а потом разузнаю, что и как.
Олег с неудовольствием подумал, что опять ему предлагается какая-то пассивная, подчиненная роль. Но сам он ничего лучшего не мог предложить. Поэтому он только повел рукой вокруг и заметил недовольным тоном:
– Где ж тут посидишь? Иди сам посиди.
Юрка оглядел неуютные, смоченные росой скамейки бульвара и согласился:
– Н-да, действительно. Но для базара ты слишком уж заметная фигура... Вот что: давай на вокзал. Там и не холодно, и публика разная может быть. А я как приду – тебе свистну.
Олег почувствовал в голове непреодолимую тяжесть. Спорить ему не хотелось.
– Ладно, – безразлично согласился он, – пошли.
Узнав, как пройти к вокзалу, они ускорили шаг.
В большом, почти пустом зале они выбрали в уголке широкую скамейку с крупными вырезанными на спинке буквами «МПС» и уселись.
– Сейчас слишком рано еще, можно и мне посидеть, – решил Юрка.
Но через некоторое время беспокойно завозился, заерзал и вскочил.
– Ну ладно, ты сиди, а я, пожалуй, пойду. Только смотри, здесь меня жди. Я скоро!
Юрка ушел, а Олег принялся наблюдать жизнь медленно просыпающегося вокзала. Вот прошла уборщица с ведром и щеткой в руках. Побрякивая металлическим сундучком, пробежал вымазанный в угле и мазуте человек. Потом прошла полная женщина в черной шинели с блестящими пуговицами. Она на ходу прилаживала себе на рукав красную повязку. Олег заскучал. Устроившись поудобнее в своем углу, неожиданно для себя задремал...
Проснулся оттого, что кто-то трогал его за плечо, легонько встряхивая. Перед ним стояла женщина в черной шинели:
– Мальчик, ты куда едешь, не проспал поезда?
Олег вздрогнул, широко раскрыл глаза и, плохо понимая, где он и что с ним происходит, вскочил на ноги.
Большие вокзальные часы показывали десять. Прошло четыре часа с тех пор, как ушел Юрка. Где же он?
Ничего не ответив женщине, Олег заметался по вокзалу, заглядывая в углы и пугая пассажиров своим странным видом. Юрки нигде не было. Тогда Олег бросился на улицу.
Солнце стояло высоко и заметно пригревало землю. Привокзальные улицы, маленький садик с гипсовыми фигурками прыгающих детей заполнились народом. Люди спешили по своим делам, и никто не обращал на Олега ни малейшего внимания. Юрки не было видно и здесь. Что могло с ним случиться? Может быть, он забыл, что Олег остался на вокзале, и пошел на пристань? Может быть, он еще на рынке? Потерял деньги и теперь не знает, как быть? Но где его искать? И что делать в чужом городе без копейки денег, в пугающей прохожих одежде, снятой с огородного чучела?
Несколько раз прошелся он по проспекту, соединяющему вокзал с пристанью. Бульвары были по-летнему нарядны и оживленны. Олег полюбовался просторной площадью, гранитными парапетами скверов и цветников. Постоял у памятника погибшим воинам. Вновь вернулся и обежал весь вокзал, с надеждой заглядывая во все углы. Он уже не обращал внимания на то, что люди при его появлении хватались за чемоданы и начинали испуганно озираться по сторонам. Он все ходил и ходил по вокзалу, пока дежурный не выгнал его опять на улицу. Но Олег не отошел от вокзала и все топтался на широкой лестнице, всматриваясь в толпу прохожих.
Только когда вокзальные часы показали три, Олег наконец понял, что Юрка не придет. Он уселся на садовой скамейке, угрюмо поглядывая на застывшие в веселых прыжках гипсовые фигурки детей. Приходили самые грустные мысли. Может быть, с товарищем что случилось? Надо поспрашивать в больницах. Зайти в милицию невозможно. У Олега такой вид, что с ним в милиции и разговаривать не станут – заберут... Юрка казался теперь и лучше и приятнее. О плохих сторонах его характера думать не хотелось, и последняя ссора представлялась неправильной и ненужной.
Ссора на пароходе вспыхнула внезапно. Ребята долго стояли на палубе, любуясь берегами. Ранние сумерки неожиданно принесли туман. Волга стала таинственной и немного страшноватой. Огни бакенов исчезли. Пароход замедлил ход, шел будто ощупью, изредка останавливаясь и разрывая мутную темноту бархатистым басом гудка.
Продрогнув, ребята ушли с палубы и устроились возле машинного отделения среди мешков, ящиков и корзин. Несколько человек уже дремали здесь, пригревшись у теплой стены. Олегу спать не хотелось. Почему-то вспомнился дом, мать, которая не знает, где он сейчас, и, должно быть, волнуется, может быть, плачет. Вспомнилась школа, рассказы ребят о шлюпочном походе...
– О чем задумался, детина?
Юрка сидел рядом, прислонившись к плечу, и с легкой добродушной ухмылкой поглядывал на Олега сверху вниз. Олегу впервые захотелось поделиться с товарищем затаенными мыслями, сомнениями и огорчениями. Он заговорил сначала о доме, о матери. Вспомнил смешные и трогательные сцены домашних ссор и примирений, вслух размышлял о тех предположениях, которые строят теперь его родные, представлял себе, как бы встретили его дома, если бы он вдруг вздумал вернуться.
Юрка слушал угрюмо, но не прерывал. Казалось, он даже был заинтересован. Но когда мысли Олега перескочили на колхоз, где им удалось побывать, и Олег с удовольствием стал перебирать в памяти своих новых знакомых, Юрка заворочался и сел поудобнее.
– Ты понимаешь, – говорил Олег, – я никогда прежде не думал над этим лозунгом: «Кто не работает, тот не ест». А на самом деле он – правильный. И старик тот правильно сказал – хлебоеды. Ведь хлеб-то не все добывают, а едят его все. Да не только хлеб, я вообще говорю: каждый должен что-нибудь создавать. Не должно быть людей, которые только едят и ничего не создают, верно?..
Юрка опять заворочался и возразил:
– Что же, по-твоему, и ученых надо в плуг запрягать? А врачей и артистов куда?
– Да нет, – отбивался Олег. – Они ведь тоже создатели. Ну, как бы это сказать, культурных, что ли, научных ценностей.
– Вот то-то! – наставительно произнес Юрка. – А есть еще другие люди, которые руководят, указывают, понял?..
– Ого! Так ведь они должны еще больше знать! Быть еще лучшими специалистами. То есть не специалистами, а, так сказать, разбираться во многих вопросах!.. – Олег немного запутался и смолк.
– Это совсем не обязательно. Надо только уметь жить, – .решительно отрезал Юрка и даже рубанул воздух рукой. – Почему у Вальки Семенова у отца – машина, а у твоего отца нету? А ведь они оба бухгалтеры. Почему твоя мать работает, а моя мачеха только в парикмахерские бегает? А? Не знаешь? Ну и помалкивай. А я отлично все знаю и давно все понял. Можешь быть спокоен, я в борозде стоять не собираюсь...
Юрка, видимо, тоже увлекся и впервые стал развивать перед Олегом свои представления о жизни. Выходило у него так, что всякий человек стремится к богатству и власти. Только не всякий в этом открыто признается, а главное, не всякий умеет достигнуть того и другого. Все зависит от способностей и умения жить. Считаться надо только с теми, кто может тебе пригодиться. На остальных надо плевать с высокого дерева или просто обходить сторонкой, вот и все. Конечно, каждый действует по-своему: один стремится стать секретарем комсомольской организации, а другой пролезает в председатели колхоза...
Перед мысленным взором Олега возник образ Настасьи Семеновны. Она грустно подперла щеку рукой и задумчиво смотрела куда-то поверх Юркиной головы.
– Сволочь ты, Юрка! – вдруг крикнул Олег и толкнул приятеля кулаком в плечо.
Юрка пошатнулся, удивленно вытаращил на Олега глаза, пошлепал толстыми губами и молча отвесил Олегу такого тумака, что Олег не удержался и повалился на спящего соседа. Тот спросонья вскочил, сгреб Олега в охапку и закричал истошным голосом:
– Держи, держи! Грабют!..
– Будя орать! – спокойно отозвался из темноты басовитый голос. – Кому ты нужен? Грабют... Спи знай...
Но сонный пассажир не успокаивался и все держал Олега в охапке. Долго потом пришлось объяснять ему, что ребята подрались между собой.
– Просто возились, сначала – в шутку, – вкрадчиво объяснял ему и подошедшему матросу Юрка, – а потом разыгрались и нечаянно толкнули вас. А вы спросонок не разобрали...
Олег зло молчал, понимая, однако, что Юрка опять его выручает. Сосед успокоился, отпустил Олега и скоро снова громко с присвистом захрапел.
Мальчики по-прежнему сидели рядом. У Юрки на лице застыла презрительно-злобная гримаса. Но он молчал. Потом даже будто заснул. Олег спать не мог. Он встал, стараясь не разбудить Юрку, вышел на палубу и долго всматривался в плотную тьму тумана...
Кончилось одиночество
Постепенно мысли Олега изменили направление. Начала вспоминаться корзина с едой, которая была у них на пароходе, появились запоздалые сожаления о выброшенных за борт пирожках с морковью. Откуда-то к Олегу доносился настойчивый запах борща и аромат жареного с луком мяса. То и дело во рту набегала слюна, голова немного кружилась.
Плохо соображая, что делает, Олег встал и двинулся прямо на запахи. Скоро он остановился перед открытой настежь дверью. Запах шел именно отсюда. Олег поднял голову и увидел над дверью простецкую надпись: «Столовая».
Никогда прежде Олег не замечал, что у самой обыкновенной столовой могло так вкусно пахнуть и мясом, и луком, и еще чем-то таким, от чего Олег потерял всякое соображение. Он переступил порог и заглянул внутрь. За маленькими столиками сидели люди и ели. Одни ели борщ. Олег хорошо его разглядел: с ложек свисали ленточки ровно нашинкованной капусты. У других в тарелках дымилась лапша, и лапшинки были тонкими и белоснежными. Олег проглотил слюну и двинулся вперед, не выпуская из рук портьеры. Теперь ему были видны другие тарелки.
Олег разглядел на них тушеную капусту и сосиски. Невольно Олег еще шагнул вперед, но опомнился и снова спрятался за портьеру.
«Может быть, попросить хлеба? Сказать – для лошади, вон на улице стоит... Что-нибудь придумать... Да нет, стыдно. Все сразу догадаются, что это я для себя попрошайничаю».
В памяти тут же всплыл рваный рубль, прихлопнутый на столе жилистой рукой старого счетовода, и ехидный возглас: «Принимай, убогие!»
Олег выпустил из рук портьеру и, резко повернувшись, шагнул к двери.
– Эй, парень, ты куда? Иди к нам, чего я тебе скажу! – услыхал Олег и невольно оглянулся, ясно сознавая, что зовут, конечно, не его.
Но он ошибся. Звали именно его. И звал какой-то незнакомый парень в линялой гимнастерке, заправленной в простые полосатые брюки, в круглых роговых очках на толстом, как картофелина, носу.
Он кивал Олегу головой, манил его рукой, подзывая к своему столу.
Олег нерешительно шагнул вперед.
– Да ты не бойся, иди. Не видишь разве, у нас тут все свои! – И парень повел рукой, широким жестом охватывая почти все столики сразу.
Только теперь Олег заметил, что абсолютное большинство посетителей столовой – молодежь не старше двадцати пяти лет. Явно все были друг с другом знакомы и даже чем-то похожи один на другого: все загорелые, веселые, в пропыленных и выгоревших костюмах, они с аппетитом поглощали все, что приносили им официантки.
– Есть хочешь? – прямо спросил Олега тот, кто позвал его, и сам себе ответил: —Хочешь, ясно. Ну-ка, подсаживайся к нашему столу. Только хламиду свою сбрось вон хоть на пол, а то больно вид у нее неаппетитный. А вон там есть свободный стул. Волоки его сюда, живо!
Все это говорилось с той дружеской простотой и веселой бесцеремонностью, которая сразу же располагает к полному доверию.
Олег послушно сбросил на пол свою «хламиду» и, подтащив стул, присел рядом с парнем, искоса рассматривая его и гадая про себя: «Кто такой?»
Парню можно было дать и восемнадцать лет и двадцать пять. Все зависело от выражения его лица, то серьезного и сосредоточенного, то добродушно-веселого.
– Сидишь? Так, – сказал он. – Сейчас мы будем питаться. – И тут же закричал на всю столовую: – Эй, братва, у кого лишний талончик на обед завалялся, одолжите!
«Что за талончик такой?» – удивился Олег. Он предполагал, что парень просто поделит с ним свою порцию.
Со всех столиков теперь головы поворачивались в их сторону. Буфетчица за стойкой строго покачала головой и что-то сказала. Ее слова потонули, захлестнутые волной добродушных острот, полетевших в просителя:
– Что, Антонов, не наелся?
– Тут тебе не сайгак, зажаренный на костре, тут норма, порция!
Девичий голос произнес, захлебываясь смехом:
– Дайте мальчику Антоше талончик, а то он похудеть может!
– Берегитесь, волгоградцы! Геологи с практики возвращаются. Опустошат все столовые, чайные и закусочные и прочие учреждения нарпита!..
Но талончик все же у кого-то нашелся, и Антонов принялся упрашивать официантку подать еще обед вне всякой очереди.
– Понимаете, Анечка, – втолковывал он, пряча под очками лукавую улыбку, – у нас один товарищ отстал от экспедиции. Мы думали – совсем пропал человек, а он, глядите, нашелся. Вот он. Видите, в каком состоянии? Есть у вас сердце, дорогая Анечка? Вижу, что есть. Накормить надо в первую очередь.
Официантка сдвинула белесые брови, стремясь сохранить если не строгий, то хотя бы серьезный вид, тараторила забавной южной скороговоркой:
– Во-первых, я не Анечка, во-вторых, оставьте мое сердце в покое, а в-третьих – другие столы кричать будут...
Но талончик все же взяла и очень скоро принесла Олегу полную тарелку борща, добавила и хлеба.
Олег сначала не стыдился своего волчьего аппетита, и только наслаждался, глотая, почти не прожевывая, большие куски хлеба и прихлебывая густой ароматный борщ. Но, когда и его тарелка, и тарелка с хлебом оказались почти пустыми, он спохватился и смущенно оглянулся на сидящих за столом людей. Но никто на него не смотрел. Он уловил только чуть презрительный взгляд высокого белокурого парня с соседнего стола.
Антонов чертил какие-то узоры на скатерти и, оказывается, рассказывал Олегу о себе:
– Понимаешь, геологическая практика – это все равно что настоящая работа геологов. На буровых работали, как настоящие буровики. И в разведке приходится участвовать, понимаешь? Не шуточное, брат, дело. А руководитель у нас великолепный! Вот постой, я еще вас познакомлю. Он ребят любит, то есть, я говорю, молодежь вообще...
Посмотрев на единственный оставшийся на тарелке тонкий кусочек хлеба, Антонов, не меняя тона, негромко сказал, не спрашивая, а, скорее, утверждая:
– Так ты, значит, в бегах? Куда же теперь, на север или на юг? Конечно, на юг, куда же еще!
Олег поперхнулся последней ложкой борща, закашлялся. Антонов потрогал очки и, задумчиво глядя на Олега, продолжал:
– Я, брат, тоже бегал из дому. Два раза. Только больше все за Волгу подавался. Шалаш там был у меня, запасы. Однажды прихожу – котелок с горячим супом стоит. Съел суп, а потом подумал: откуда? Оказывается, мать меня выследила. Решила пополнять запасы горячим, чтобы язвы желудка сын не нажил. Вот как, понимаешь?
Олег про себя усмехнулся, вспоминая, как они с Юркой находили «самостоятельные средства к существованию». Самостоятельность получалась главным образом за счет других. Вот разве на молотилке он все же подработал сам, это верно.
За вторым Антонов продолжал осторожно расспрашивать Олега, и снова его простота, его ласковая бесцеремонность, как бы ставившая обоих на равную ногу, расположила Олега к откровенности. Он начал рассказывать. Антонов не прерывал его и только изредка вставлял замечания, которые еще больше подстегивали Олега: «Здорово!», «Э, да мы с тобой земляки!», «Так, значит, и топали, все по левому?!», «А маршрутную карту составить не догадались? Эх, жаль!»
– Куда же теперь? – спросил Антонов, когда Олег кончил и обед, и рассказ и теперь запивал все вторым стаканом компота.
– Товарища поискать надо. А потом решим.
– Ты что-то мало мне про своего приятеля рассказал. Расскажи-ка, что это за человек?
Олег охотно добавил несколько подробностей о сообразительности и изворотливости Юркиного ума, о том, что техническая смекалка у него – позавидуешь, и кое-что еще. Не рассказал Олег Антонову только о своих сомнениях, о ссоре с Юркой на пароходе. Теперь, когда Юрка исчез, не хотелось говорить о нем плохо. Какой смысл осуждать товарища, когда он пропал и, может быть, даже погиб?
– А не бросил ли тебя твой приятель? – неожиданно высказал предположение Антонов. Он задумчиво почесывал переносицу под очками, и этот жест вдруг напомнил Олегу Василия. Неуловимое сходство было у Антонова с Кузьминым и в медлительности движений, и в этой располагающей к себе простоте, и в твердой уверенности в своей правоте.
– Ну что вы? – заторопился Олег. – Этого Юрка не сделает. Что-что, а товарищ он неплохой. Боюсь, не случилось ли чего...
– Это мы выясним сегодня же, – пообещал Антонов. – А ты знаешь что: пошли к нам ночевать в общежитие! А завтра видно будет. Может, Юрка твой найдется, а может, с нами домой поедешь, а? Я тебя с нашим руководителем познакомлю. Он как раз завтра приезжает.
Тоскливое одиночество, которое испытал Олег сегодня утром в толпе незнакомых и даже враждебных ему людей, живо вспомнилось ему. Он принял предложение Антонова, оговорившись, на всякий случай, что уйдет, если ему понадобится.
– А то как же, – согласился Антонов. – Небось ты человек самостоятельный. Не за ручку же мне тебя водить...
Студенческое общежитие чем-то напоминало Олегу колхозный клуб, оборудованный девчатами для «помощников».
Так же тесно в ряд стояли кровати, но здесь одеяла были одинаковые, а наволочки не цветные, а просто белые.
– Привел все-таки? – встретил Антонова недоброжелательный возглас высокого блондина, который еще в столовой смотрел на Олега косо. – Где ж ты его положишь?
– Вместе ляжем, – просто ответил Антонов. Он, казалось, не замечал недоброжелательства высокого.
Блондин, как лошадь гривой, тряхнул длинными волосами и заговорил громче:
– Ты соображаешь? Вшей нахватать хочешь?
– Не твоя печаль, – буркнул Антонов, вдруг поскучнев лицом и принимаясь тереть под очками переносицу.
– Нет, уважаемый филантроп, моя! Я протестую как твой ближайший сосед по койке. Ты погляди-ка на своего протеже. Комментарии, как говорится, совершенно излишни!
Олег съежился и постарался быть как можно менее заметным. Ему теперь ужасно не хотелось покидать эту чудом встреченную веселую компанию практикантов-геологов. А этому «рыжему черту», как он про себя уже назвал высокого блондина, он мысленно желал подавиться и своей койкой, и своей чистой рубахой, и чем только возможно.
Антонов, не отвечая блондину, достал рюкзак и, покопавшись, выбросил на постель синие трусики, старую, полинявшую майку и полотенце. Затем он молча присоединил ко всему этому кусок мыла, истертый кусок мочалки и так же молча сунул все в руки Олега. Взял его за плечо и вывел в коридор. Только там он нагнулся к Олегу и, подмигнув ему, вполголоса произнес:
– Душевая в конце коридора направо. Как помоешься, свое барахло не надевай. Беги прямо в трусиках, все равно спать. А свое все в душевой оставь. Я попрошу нашу уборщицу постирать. Ладно?
– Ладно, – едва сдерживая радость, ответил Олег и помчался в душевую.