Текст книги "Алракцитовое сердце. Том II (СИ)"

Автор книги: Екатерина Годвер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 15 страниц)

Цвета хмуро уставилась в темноту. Повисла неловкая тишина.

– Я не знал, – сказал Деян, чтобы не молчать дальше. Не знал он и того, есть ли оправдание предательству, и сможет ли сын трактирщика, если все-таки вернется, сидеть с предателем-отцом за одним столом.

– Мне Лэш как-то рассказал; ну, про отца и деда своего, и про все другое, – Цвета едва слышно вздохнула. – Я тебе сказала раньше – мол, Лэш мой дядя, но это он мне велел себя так звать, для понятности: по правде, я ему седьмая вода на киселе… А все ж какая-никакая, а родня. Он меня и раньше жаловал, всегда по-доброму относился, а с тех пор, как Гитан, сын его, уехал – иногда даже за стол с собой сажает, говорит обо всяком… Оттого и знаю про его дела, и как тошно ему. Ты уж скажи старшему своему, чтоб худа не делал, а?

– Он и так не сделает, об этом можешь не беспокоиться, – заверил Деян. – Если господин Лэшворт, как ты говоришь, к тебе по-родственному относится, почему ж тогда поручает… такое? Такую работу?

Цвета долго молчала.

– А ты издалека пришел, – наконец заговорила она. – Сам из простых, хоть и чудодей, и говоришь по-книжному: прямой, как палка, которой в земле копаются.

– Ну… – протянул Деян, подумав про себя, что «Цвета» наверняка в жизни не видела сохи и плуга.

– Обходительный, честный. Зачем расспрашиваешь? Осудить хочешь?

– Понять хочу.

– Нечего тут понимать. Это у девчонок работа, а у меня – так, по случаям… Я сама так захотела. Лэш раньше против был: насилу уговорила.

– Но зачем?! – изумился Деян.

– Так уж жизнь моя сложилась, – сказала она с усмешкой. – У мамаши нас четверо было, а папаша с тех пор, как покалечился на руднике, только пил и бездельничал, да ее поколачивал, так что ей и без нас худо приходилось. Еды не хватало; одежды не хватало; ничего не хватало. Но я про то мало помню: когда мне исполнилось шесть, мамаша взяла меня за ухо, усадила на телегу и отвезла в Нелов. Правдами и неправдами уговорила Лэша взять меня в помощницы к стряпухам. Пожалел он меня или ее пожалел… Ты в самом хочешь об этом слушать?

– Да.

– Мать свезла меня в этот паршивый городок без малого два десятка лет назад; с тех пор я живу здесь. Телом и здоровьем Господь меня не обидел, – Цвета навернула локон на палец, – и мужчины рано стали заглядываться. Но я даже не думала ни о чем таком: у мамаши не находилось лишнего куска хлеба для нас, зато всегда была наготове какая-нибудь нравоучительная проповедь… Когда Шержен – конюх с почтовой станции – предложение мне сделал, я была рада-радешенька: он щеголял в фуражке с белым кантом эдаким молодцом, имел хорошее жалование, меня на руках носил – чего еще надо? Думала, удача наконец-то ко мне лицом повернулась… Но начался распроклятый бунт в распроклятом баронстве, и все ширился, ширился. А когда война, будь она проклята, – на тех, кто в лошадях понимает, всегда спрос. Шержена рекрутировали; ему даже в охотку было, дурню. Полугода не прослужил, как убило его: пришла бумага, пять серебряных монет и медаль.

Цвета помолчала, одернула на плечах куртку.

– Медаль еще за пятак ювелир взял, а больше мне и продать было нечего: не нажили добра, – тихо продолжила она. – Из квартирки, где мы прежде жили, – и то меня погнали: квартирку ту Шержену по почтовой службе выделили, а о вдовах заботиться – так почта не богадельня; мне так начальник один и сказал. Еще, считай, повезло: хоть детей на руках не было. Лэш, добрый человек, пустил обратно, и не в каморку какую-нибудь – хорошей комнаты мне не пожалел. И платит он всегда по совести – нигде в городе прислуга столько не получает; а только все равно не больно-то разгуляешься… Вот и подумай, Хемриз. Осталась я вдовой в двадцать лет, ни кола ни двора – и что впереди? Днем спину гнуть, пол скрести, с подносами бегать, а ночью в холодной постели одной ворочаться? Чем так до смерти жить, лучше и не жить вовсе! Но куда мне податься, кому я такая нужна, вдовая, без гроша? Кто-нибудь, может, и взял бы, из прошлых воздыхателей, но мужчин наших, кого здоровьем Господь не обидел, – всех под ружье поставили: кто остался – на тех без слез не взглянешь, а они еще зазнаются, нос воротят, выбирают… На одних только проезжающих и надежда; одна надежда – из города этого проклятущего выбраться, из бедности постылой, из грязи… Я его, городишко этот, ненавижу! С самых первых дней ненавижу. Не город – болото гиблое; засосало, и не вылезти…Смотрю иногда и думаю: хоть бы не стало его вовсе!

Такое черное и глубокое чувство звучало в ее голосе, что Деян на миг изумился – как Нелов, жалкий в своей грязи и бестолковости город, сумел заслужить его.

– Уехать отсюда – вот о чем мне всегда мечталось, – сказала Цвета чуть спокойнее. – Когда Шержен появился, я как будто бы притерпелась, но как не стало его – так сильнее прежнего бежать охота… Тут, в гостинице, никто надолго не задерживается: все едут откуда-то и куда-то, каждый день люди новые, всякие: даже иноземцы бывали, ряженые, как циркачи, и лопотали меж собой не по-людски. Я на них смотрела каждый день, на всех людей этих, и думала: вот бы и мне так же куда-нибудь уехать, как они! Детская мечта; но почему бы и нет? Только в одиночку с горсткой серебра далеко не уехать и на новом месте не обустроиться. Вот и приходится крутиться. Когда появляется стоящий постоялец, я обслуживаю его стол; потом – его самого. Это происходит нечасто: Лэш обычно разрешает мне выбирать самой, а я придирчива… Но и плата за меня больше, чем за простых девчонок, у которых по пятеро за вечер проходит. Постояльцам радость, Лэшу прибыток какой-никакой – и мне лишние монеты к жалованью; и надежда вскочить на подножку чьей-нибудь кареты… Стыдная участь – но все лучше, чем здесь до смерти пол скрести! А там, может, и еще какой случай подвернется… Вот так и живем ко всеобщей выгоде. Но сегодня – особенный случай.

– Особенный?

– Вы Лэша до полусмерти напугали, а настоящей Цвете нездоровится, – объяснила она. – Так что он велел мне идти к вам и хорошенько постараться, чтобы вы остались всем довольны… Я не хотела – так он разозлился, накричал на меня; тут-то я и поняла, что дело серьезное. И для него, и для меня, если я что-то сделаю не так. Перепугалась, конечно… А теперь вот стою тут и тебе обо всем рассказываю. Ну как – узнал, что хотел?

– И да и нет… – Деян повертел опустевшую кружку в руках, тщетно ища взглядом, куда бы ее поставить. – Спасибо, что рассказала.

Цвета заметила его затруднение и, забрав кружку, ненадолго скрылась в доме. Когда она открыла на мгновение дверь, с кухни слабо пахнуло дымом; запах стоял лишь из-за плохой тяги – и все равно пробуждал тревогу, напоминал о круживших над пожарищем воронах.

– Немного я тебя понимаю, – заговорил Деян, когда Цвета вышла с кухни, затворила дверь и встала рядом. – Ты угадала: мои родители копались в земле, пасли коров и били дичь, мои деды и прадеды жили так же, и я жил бы так же, если бы не случай. Я родился в глуши и, пока был маленьким, очень хотел уехать… Не потому что ненавидел дом, нет; дом я всегда любил. Просто не хотел провести там всю жизнь без остатка, как мышь в подполе. Хотелось другого, нового, необычного: мир посмотреть, людей… Да только не склалось; казалось – не судьба мне в мир вырваться. Но появился Голем, перекроил все по-своему – и вот я здесь; только – вот ведь шутка! – сам теперь не знаю, рад ли этому хоть сколько-нибудь… И надеюсь вскорости домой вернуться. Но я помню, как смотрел на тех, кто на ярмарки в город ездил. Как друзей и братьев воевать провожал и как завидовал им всем тайком – помню; предчувствовал, что дело скверно обернется – а все равно завидовал. Если б мог – уехал бы тогда с ними. Но я не мог… Не спрашивай почему – не поверишь; просто не мог, и все. Если б что-то тогда сделать можно было, чтоб эту немочь преодолеть, я бы на все решился и не задумывался бы, кто что по моему поводу скажет или подумает… Так что не мне тебя осуждать. Было время, мне казалось – судить других дело несложное; но недавно я понял свою ошибку. Господину Великому Судии не позавидуешь; быть может, потому он и нисходит до нас столь редко.

– Епископу бы не понравилось твое богохульство, – заметила Цвета.

– А мне не понравился епископ.

Цвета тихо рассмеялась.

– Когда я маленькой была, думала, что наш епископ – мудрый, добрый и прекрасный, почти как сам Господь, ибо иным великий служитель Господень быть не может. А оказалось – противный скупой старикан, который бранится на слуг и пьет воду с содой из-за больного желудка. И тогда я подумала: может, и хорошо, что Господь не показывается нам?

Деян с готовностью улыбнулся шутке, но она продолжила с горячностью и серьезностью, ввергшей его в недоумение:

– Если он существует вообще, Господин Великий Судия! Или нет никого выше нас, нет ничего запредельного и великого? Когда-то я верила священникам: так учила мать, так жили все вокруг; даже Лэш по праздникам ходит на проповеди. Но граница недалеко: тут у нас останавливались многие проповедники. И наши, и чужеземные, люди ученые, знаменитые. Днем они призывают к смирению плоти, но по ночам предаются пьянству и разврату так же охотно, как солдаты; милосердия и справедливости в них столько же. Но солдаты честнее: они не скрывают своей жестокости под красивыми словами и чистыми одеждами… И тогда я задумалась, Хемриз: не затем ли проповедники, священники, жрецы – такие, сякие, всякие – стращают нас карами небесными и сулят счастье в жизни загробной, чтобы властвовать над нами в этой? А на самом деле – нет никакого Господа, Всемогущего и Всеведущего! Нет никаких богов и духов, нет праведных и грешных дел, нет правильного и неправильного, справедливого и несправедливого; наша маленькая, короткая жизнь – единственное мерило; как ее проживешь – так и проживешь. Ты как думаешь? Ты же чародей. Скажи мне…

– Да не чародей я! Не знаю, Цвета, – сказал Деян, поняв, что девушка всерьез ждет, что он скажет. – Раньше я не очень-то верил во все это – ну, так, как все у нас. Как в приметы: вроде и ерунда, но нет-нет, а вспомнишь – и делаешь как положено. Вроде и не веришь, а все равно надеешься, что сбережет. Так у нас люди и в Господа верят, и в малые народцы – домовых, леших, кикимор болотных, и перед тем, как идти на молитву, ставят домовику блюдце молока… Терош, священник наш, пока не обвыкся – сердился на это очень; но народ у нас упрямый – не переучишь. А сам он – славный человек, и в то, что говорит, верит, хотя слова с делом у него расходятся порой; это за ним бывает… Он пытался учить меня своей священнической мудрости, но чем больше я слушал и читал – тем большей чушью мне казалось его учение; давно это было.

– А теперь иначе? Теперь ты веришь?

– Еще меньше, чем прежде. Но… Скажи, Цвета, а ты умеешь читать? – спросил он невпопад, разглядывая ее. Ему снова вспомнилось пепелище; и одинокая могила у тракта, у которой он окончательно разуверился в небесном милосердии; и та, что лежала в ней: Цвета и сестры Шинкви, какими он их запомнил, имели на лицо некоторое сходство, какую-то трогательную уязвимость, скрытую за здоровой, пышущей силой красотой.

– Умею… немного. – Цвета, отчего-то смутившись его взгляда, отвела глаза. – Охота лучше выучиться, чтоб, когда выберусь отсюда, дурочкой деревенской людям не казаться; да когда ж мне учиться? Тут жизнь такая – поспать не успеваешь… На жалованье не больно-то разгуляешься, а учить меня за просто так, книги давать – нету дураков. Священник есть тут один, добрый старик, учит бедняков бесплатно, но меня он к школе и близко не подпустит, разве только от Лэша уйду. Люди на меня посматривают косо… сам понимаешь почему.

– Не буду врать: их я тоже немного понимаю. Но все-таки зря это они, – мрачно сказал Деян. Сделалось грустно и горько, и невозможно было не думать, что вышло бы, будь все иначе. Родись Цвета в Орыжи, она не была бы брошена с малолетства семьей и не стала бы драить полы в чужом доме; и не было бы ей ни возможности торговать телом, ни нужды: не родные, так соседи не бросили бы ее в беде. А окажись честная и бесхитростная орыжская девица на ее месте здесь, в этом недружелюбном и небогатом городке, – ни к чему хорошему бы это не привело…

Эльма отыскала бы другой способ прожить; она скорее удавилась бы, чем пошла поперек себя и стала унижаться; или же ему просто-напросто нравилось так думать? Нет, она непременно нашла бы выход! Но другие? Как камень, прокатившись по телу, ломал кости, так жизнь подминала под себя и ломала человеческие судьбы. Кенек Пабал был первым, но наверняка не последним… Даже Голем – вот уж кто мог гору на плечи поднять! – и тот дал трещину и остервенело топил теперь горе в кувшине с вином и распутствовал, будто пытаясь доказать себе, что все еще жив и что жизнь все еще чего-то стоит.

Деян поморщился, поняв, что который раз за день вспоминает бывшего товарища. Почему все-таки Эльма желала сохранить Кенеку жизнь – из чувства вины, из жалости или, вопреки словам, из любви? Стала бы она так защищать кого-то другого? Его?

А Кенек, Кенек… Кенек Пабал был обычным парнем, который в другое время, не случись войны, прожил бы спокойно до старости. Не случись войны – и убитая его дружками Дармиша, и сестры Шинкви были бы живы, и Цвета, возможно, была бы счастлива с мужем и жила бы честной жизнью, а не обхаживала проезжих богачей.

Но Небеса не знали милосердия, как и грязные улицы Нелова.

– V –

– О чем задумался? – нарушила молчание Цвета.

– Да так. Дом вспомнил, – со вздохом сказал Деян. От выпитого шумело в голове и стоял во рту неприятный привкус; но хотелось еще, а потом еще дважды по столько же, чтобы вернуть хмельное веселье. От того ли, что перестал быть самим собой – пусть только на время и в шутку, – или отчего-то другого, но сейчас он чувствовал себя бесконечно одиноким.

Единственным не чужим человеком на сто верст вокруг был упившийся вдрызг и полусвихнувшийся от горя чародей, которому он и хотел бы, но никак не мог помочь; а еще был разругавшийся с чародеем и слишком человечный нечеловек Джибанд… Была симпатичная девчонка, говорящая с ним о своих несчастьях и назвавшаяся Цветой, – и больше никого. Дом остался далеко позади, отделенный сотнями верст, – да и знал ли он когда-нибудь этот дом по-настоящему, был ли у него дом? Эльма, какие бы благородные – в самом деле? – цели не преследовала, прямо заявила ему, чтобы он убирался прочь. Друзей и братьев забрала война. Семьи не стало, а с ней не стало и того единственного смысла человеческой жизни, какой он знал.

Что у него осталось в Орыжи? Примятые сорванным ставнем цветы – и те давно отцвели.

Пути в прежнюю жизнь не было, и все же он должен был вернуться назад. Но почему должен? Просто потому, что так решил: его долг следовал лишь из его упрямства. Эльма не желала его помощи, да он ей ничем и не мог помочь; как всегда…

– Я всегда могу распознать мужчину, который думает о женщине. – Цвета улыбнулась лукаво и чуточку грустно. – Кто она – та, кто тебя ждет дома? Невеста? Какая она из себя?

– Она замечательная. – Деян заставил себя улыбнуться в ответ. – Но мне она не невеста. И не думаю, чтобы она меня ждала.

– Почему?

Он вышел из-под навеса под дождь; холодные капли побежали по лицу, потекли за шиворот, вынуждая мыслями сосредоточиться на настоящем моменте; и все же это не вполне удавалось ему, потому как он не мог ясно сказать, кто он теперь и что есть его настоящее.

– Она так сказала. – Деян уставился в темноту.

Тяжелый и муторный сон, длящийся с самого утра, приближался к развязке.

Смутное предчувствие подсказывало, к чему все идет, и все же он вздрогнул, ощутив вдруг на шее теплое дыхание.

– Тогда она не осудит тебя. – Цвета, неслышно подошедшая сзади, обвила руками его грудь. – Но мы ей все равно не расскажем.

– Не надо. – Деян вяло дернулся, пытаясь отстраниться, но девушка обняла его крепче.

– Почему же не надо, неколдун Хемриз?

– Это… это будет неправильно, – пробормотал он, сам же чувствуя слабость такого аргумента. От чужого тепла за спиной отступало одиночество; с каждым мгновением ему все меньше хотелось произносить слова отказа. Все в этом городе было ненастоящим, и он сам сегодня не был настоящим. А раз так, какое значение имело, как завершится одна ненастоящая ночь?

От ласковых прикосновений бросало в жар. Цвета знала толк в своем ремесле; насколько бы он ни устал, ее невозможно было не желать.

– Нет правильного и неправильного. Я сегодня не я, и ты сегодня не ты, – прошептала она, лаская его грудь и будто читая мысли. – Утром ты уедешь, а я останусь, и мы не увидимся больше. Так почему бы и нет? Не думай, что это я из-за того, что Лэш велел. Ты странный. Но ты мне правда нравишься...

– И ты мне. Но…

– Тогда довольно разговоров!

Деян на мгновение потерял дар речи, когда ее рука опустилась ниже и скользнула под не туго затянутый пояс; а когда вновь обрел голос, то понял, что тоже больше не желает тратить время на слова.

– Ну что? – Цвета отступила; он, развернувшись, притянул ее к себе.

– Только не в дом, – задыхаясь, прошептал он и вновь жадно впился в ее губы. – Там люди…

– Так бы сразу!

Она вывернулась из его объятий, игриво улыбаясь, и повлекла за собой в темноту.

В пристройке, где они укрылись от дождя и любопытных глаз, капало с крыши, и к запаху сена примешивался сильный запах полыни. Но Деяну это было уже совершенно неинтересно.

– VI –

В отведенные хозяином комнаты он поднялся, когда уже начало светать.

Сидевший на полу Джибанд уперся застывшим взглядом в стену; Деян прошел мимо него, стараясь не шуметь, но Голем, услышав шаги, заворочался на кровати.

– Ну и ночка, а? – спросил он на удивление трезвым голосом.

– Да уж, – буркнул Деян; разговаривать с чародеем сейчас ему хотелось меньше всего на свете.

– Мне много раз приходилось сожалеть о прожитом дне, – сказал Голем. – И раскаиваться в сделанном.

– И что?

– Завтра я буду сожалеть. Но не сегодня.

–Угу. – Деян с вожделением взглянул на свободную кровать, прикидывая, удастся ли перехватить хоть пару часов сна. – Так когда выезжаем?

Но чародей уже снова спал; по комнате расплывался тяжелый винный дух.

«И хорошо. Потом будет потом. Будет новый день, – Деян, сбросив сапоги, повалился на кровать. – Потом будет сегодня…»

Глава третья. Трое

– I –

Новый день начался скверно; и никуда они, конечно, не уехали.

Если пил чародей за троих, то похмельем страдал за дюжину. Он не мог не то что идти, а даже подняться с кровати, мучаясь сильнейшей мигренью и болями в желудке. Все утро его рвало желчью с прожилками крови, и хотя между приступами он твердил, что скоро встанет сам, это «скоро» все никак не наступало. К полудню Деян не выдержал.

– Я пойду осмотрюсь: может, тут где-нибудь есть толковый лекарь. – Он натянул куртку, отряхнув ее от приставшего сена.

– Не надо, – простонал чародей, пытаясь приподняться. Выглядел он как первый кандидат в покойники. От телесного страдания душевная боль не исчезла, но поблекла, затаилась в самой глубине покрасневших и слезящихся глаз.

– Надо, – отрезал Деян. – На этот раз ничего со мной не случится, я буду осторожен, – добавил он, вспомнив, как уходил из хижины. – А ежели все же случится – так тому и быть, мрак бы все это побрал! Ты уже что мог – натворил. Теперь моя очередь.

Под ноги попался пустой кувшин, и он в бессильной злости пнул его.

– Правильно я сомневался, можно ли пить эту дрянь! Проследи тут за всем, Джеб. Пожалуйста.

Кивнув угрюмому великану и не став дожидаться новых возражений, он вышел из комнаты и спустился вниз.

В общей зале харчевни оказалось довольно людно; солдаты капитана Альбута расселись там же, где и накануне, но самого его снова не было – отпросился уйти на час-два еще утром и до сих пор не вернулся. Краем глаза Деян заметил среди прислуги Цвету и отозвал ее в сторону:

– Есть в городе хорошие врачеватели?

– Так правду девки говорят, что у вас там беда-бедовая?

– С чего иначе бы нам тут сидеть! Так есть?

– Даже и не знаю. – Цвета в задумчивости наморщила припудренный нос; бессонная ночь по ней была совсем незаметна. – Солдатский госпиталь есть, там гнилую рану почистить могут. Но тебе ж не того надо?

– Не того.

– Док наш старый, что в конце улицы жил, помер по весне: грабануть хотели и зарезали, бесы. Еще травник раньше был хороший в Глазьем тупичке, но сбежал со всем скарбом; и недруг-конкурент его, слышала, тож на днях ноги сделал. Даже и не знаю, кто еще здесь, Хемриз; не узнавала – не до припарок нынче… Он же большой колдун, твой старший. Нешто совсем плохо дело, что без лекаря никак?

– Да пес его знает. – Деян вздохнул. – Я все же пойду поищу. Мало ли… Сил больше нет тут сидеть и ждать, что будет: эдак я раньше него помру.

Он, не прощаясь, пошел через зал к выходу.

– На Птичьей улице спроси, в рюмочной: там все про всех знают! – крикнула Цвета ему вдогонку.

– II –

«На Птичьей, на Птичьей…» – тупо повторял про себя Деян, шагая по улице. Болела голова. Он злился на чародея, так некстати – и так предсказуемо – свалившегося с ног, и злился на себя за то, что беспокоится за него; и за чувство беспомощности, зудящее под ложечкой. Он ушел бы намного раньше, если б не опасался оказаться с городом один на один. Необходимость эта внушала ему страх, достаточно сильный, чтобы лишь все вместе – невозможность оставаться дальше в душной и пропахшей болезнью комнате, жажда хоть какого-нибудь действия и усиливающееся беспокойство за то, что само собой дело не выправится, – смогло выгнать его с постоялого двора.

Страх, как оказалось, не вполне беспричинный.

Днем все выглядело иначе, чем в сумерках. Низину, говорили прохожие, подтопило, но нагорная часть города после ночного ливня больше не казалась такой уж грязной; и совсем не казалась маленькой. Каждый в отдельности дом и проулок мог бы быть частью Орыжи или Волковки, но все вместе они образовывали чудовищный непроходимый лабиринт. Улица, где у каждого дома стояли крытые загончики с плетеными стенками для продажи птицы, была неподалеку: Деян помнил, как накануне шел по ней за чародеем на постоялый двор. Но как ее найти или хотя бы в какой она стороне – вспомнить не мог, и от попыток только сильнее стучало в висках. Расспрашивать прохожих, многие из которых и так недобро поглядывали в его сторону, про улицу и про местных лекарей было боязно; проплутав не меньше получаса, эту боязнь он преодолел – однако безо всякой для себя пользы. По злобе или по незнанию верную дорогу показать никто не мог, а кто пытался, говорил какую-то непонятную тарабарщину из имен и названий.

«Хвала небесам, я хоть обратный путь помню… Помню ведь? – Деян вздрогнул. Уверенности он не чувствовал. Даже было собрался сразу пойти назад. Но, представив, какую картину снова увидит по возвращении, тот час оставил это намерение. – Волки сожри этого дурака! Не хватало еще ему взаправду помереть с перепоя… Нет уж: надо искать, пока не найду».

Мысль о том, что простой лекарь – если этот лекарь вообще найдется – из захолустного городка вряд ли много понимает в болезнях, вызванных трехсотлетним смертным сном, он тщательно отгонял.

Ноги гудели, и Деян ненадолго присел отдохнуть на ступеньки крыльца чьего-то заколоченного дома, а после двинулся дальше. Он вновь прошел вдоль длинной стены, непонятно зачем построенной, и пересек небольшую площадь напротив большого и красивого особняка, охранявшегося сразу десятком вооруженных солдат. Затем пересек еще одну площадь и перебрался по мосткам через канаву, чтобы спуститься по улочке, невыносимой вонявшей рыбой; туда по утрам даже в неспокойное время привозили улов рыбки. На улице с птичьими загончиками тоже чувствовался рыбный запах; значит, она была где-то рядом, – но где?

Проплутав еще с полчаса по переулкам, он с досадой понял, что снова вышел к знакомому уже заколоченному дому, выкрашенному облупившейся зеленой краской. Голове от прогулки немного полегчало, но к цели он не приблизился ни на шаг.

«Проклятый городок!» – Деян в сердцах выругался и вновь проделал путь до воняющей рыбой улицы, где за время, пока он бродил, рыбаки успели распродать последние корзины. Там, отойдя с прохода в закуток между домами, он остановился и зажмурился, из-за всех сил напрягая память.

Птичья должна была быть где-то рядом, но отыскать ее никак не получалось, и – что еще хуже – чем дальше, тем сильнее он сомневался в своей способности хотя бы вернуться к постоялому двору.

– Не меня ищете? – раздался за спиной смутно знакомый голос.

Открыв глаза, Деян едва поверил в свою удачу. Рядом cтоял, будто вырос из-под земли, капитан Ранко Альбут.

– III –

– Не вас. Но вы очень вовремя! – прочувствованно сказал Деян. – Сможете проводить до Птичьей улицы?

– Рад был бы услужить. – Капитан сдержанно улыбнулся. Чувствовалось, что он немало озадачен как самой встречей, так и той радостью, какую вызвало его появление. – Но мы на Птичьей и стоим, господин Химжич.

– Но разве… – Деян от изумления даже отступил на шаг. Оглянулся, втянул носом воздух: ошибки не было – рыбой воняло по-прежнему.

– «Рыба не птица: воды не боится», – со значением произнес капитан. – Один дурак назвал, а сто повторили: так и живут. Ежели вам птицу надо, то гусями и курами тут рядом торгуют, на Подвозной.

Деян представил себя, блуждающего по лабиринтам города с гусем под мышкой, и содрогнулся.

– Не надо мне птицу, упаси Господь! Да, по правде, мне и Птичьей не надо: на Птичьей спросить посоветовали. То есть, пройти на Птичью и там спросить. А так, мне бы лекаря. Ну, то есть не мне, а… – Отчаявшись объяснить по человечески, что и почему, Деян раздосадованно махнул рукой, надеясь, что капитан поймет сам: когда утром Альбут просил увольнения, он поднимался наверх и видел, что творится.

Меж тем дурацкая мысль о гусях навела еще на одно неочевидное и противное его нутру соображение: это в Орыжи никто в чужой хвори выгоды не искал, а городской лекарь, как и все здесь, мог пожелать немедленной платы за работу; но епископская бумага осталась на постоялом дворе.

– Причем лекаря не абы какого надо, а чтоб и дело знал, и помогать согласился по церковному указу или в долг. Прямо сейчас платить мне нечем, – мрачно закончил Деян.

Капитан Альбут молчал, пристально разглядывая его, и Деян запоздало испугался: не совершил ли он большой ошибки, обратившись к этому человеку за помощью. Он вспомнил, как сам наблюдал за Големом, обдумывая, получится ли убить его и не нужно ли попытаться, и почувствовал озноб.

Альбут был силен и опытен; в приятных чертах его лица проступала не заметная сразу жесткость, даже жестокость. Дать ему отпор ним голыми руками нечего было и думать… Но, так или иначе, бежать тоже было некуда: единственный выход из закутка загораживала широкая фигура капитана, а редкие прохожие – Деян мог видеть их через капитанскую голову, – едва взглянув в их сторону, ускоряли шаг.

Альбут, особенно в сравнении с Ритшофом, казался настроенным вполне миролюбиво; он источал спокойствие и уверенность и, может быть, оттого и нравился Деяну – но стоило признать: весомых причин для симпатии не было. А уж у капитана, вынужденного возвращаться в обреченную на поражение армию, точно не было причин для взаимности.

Деян украдкой огляделся, отыскивая взглядом какую-нибудь палку подлиннее. За время, проведенное в хижине, чародей, восстанавливавший утраченные за столетья сна умения в шуточных поединках с Джибандом, заодно попытался научить чему-нибудь и его. Занятия эти ему нравились ненамного больше колдовских, и хорошего бойца из него не вышло, но благодаря высокому росту и длинным рукам с посохом у него что-то худо-бедно получалось; хоть и недостаточно хорошо, чтоб надеяться отбиться – тем паче в узком проходе, где сложно было бы развернуться…

Жердь, прислоненная к стене, нашлась. Но не потребовалась: прежде, чем Деян успел накрутить сам себя до предела, капитан заговорил:

– Ну ладно. – Ранко Альбут улыбнулся с добродушием – очевидно, не вполне искренним, но не таящим угрозы. – Идемте со мной. Отведу вас к лучшей врачевательнице в этом городишке. Лицензии лекарской у нее нет, но умения – на десятерых.

Он развернулся и, широко ступая, пошел прочь.

Деян выдохнул и поспешил его догнать.

– Благодарю! Простите, если оторвал от дел.

– Не стоит: я и так задержался на час дольше обещанного. Давно блуждаете-то, господин Химжич?

– Порядочно. Только впредь давайте без «господ», Ранко, – припомнив имя капитана, попросил Деян. – Я не знатных кровей и к такому обращению не привык.

От постоянных «господ» и «выканий» – особенно из уст тех, кто был намного старше, – то и дело хотелось обернуться и посмотреть, что же за «господин Химжич» – Мажел? Нарех? Отец? – идет рядом.

– Как тебе будет угодно, – легко согласился капитан. – А занятные вы двое, господа. – Он скосил глаза на Деяна, проверяя его реакцию на сразу сделавшийся едва ли не свойским тон. Деян понимающе кивнул в ответ: «Занятные, что уж тут».

– Преподобный Скряга перед тем, как укатить, так расчувствовался, что вместо напутственной молитвы выдал нам тройное жалованье. Тройное, Господи, ты это видел?! – Капитан поднял три пальца к небу. – А Варк, наш полковник, мать его, Ритшоф отводил взгляд, как проштрафившаяся девица перед папашей. Все это больно смахивает на то, что они не сомневаются, что отправляют нас прямо к Владыке в пыточную. Твой друг не пожелал со мной говорить; но, может быть, ты разъяснишь, в чем причина?

– Он мне не друг.

– А кто? – тут же с любопытством спросил капитан, заставив Деяна пожалеть о своей запальчивости.

«А правда: кто?»

– Наниматель, – сказал Деян. – Я при нем вроде проводника.

– И оттого ты сам не свой бродишь по городу в поисках лекаря? Потому как боишься, кабы наниматель твой не помер, не заплатив? – протянул капитан с явным сомнением.

– Тебе бы все-таки с ним поговорить: у него язык лучше подвешен, – Деян криво усмехнулся. – Нет, не поэтому. Он мне услугу намного раньше оказал… Большую услугу, и не одну. Я перед ним в долгу. Вот, расплачиваюсь.

Капитан покосился на него недоверчиво, но расспрашивать дальше не стал.

– Епископ, думаю, из-за того, что вам назад ехать, раскошелился, – сказал Деян. – Он считает, это дело гиблое.

– Погибнуть за короля и Его Святейшество – дело богоугодное: за это Андрий и лишнего медяка не даст. Это он из-за вас двоих. А я вот все удивляюсь и гадаю – почему? Что с вами не так?

Капитан, резко остановившись, заглянул ему в глаза, и Деян не сдержал смеха:

– С нами все не так! Но дурак ваш епископ. Я ни к каким большим делам не причастен; считай, вообще не при чем. А Рибен… Он, можно сказать, из ваших, из вояк. Не без греха, но уж не хуже других будет.