Текст книги "Воспоминания"

Автор книги: Екатерина Андреева-Бальмонт

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 45 страниц) [доступный отрывок для чтения: 19 страниц]

Александра Валерьевна не спеша вынула изо рта орех, изображавший опухоль щеки, и, скинув платок с головы, сказала улыбаясь: «Нину Васильевну не узнали, а меня?» Врачиха уставилась на нее, раскрыв рот, и не сразу, видно, поверила своим глазам. Потом она страшно рассердилась и чуть ли не выгнала Александру Валерьевну, которая спокойно пошла к выходу, извиняясь, что задержала ее. «Глупые, неуместные шутки, – кричала врачиха ей вслед, – мне не до вас, барыньки, когда я занимаюсь делом».

И она уехала из усадьбы, не зайдя в дом пообедать как всегда, не простившись с хозяевами. Нина Васильевна извинялась у нее без конца, но врачиха долго оставалась обиженной.

Такие выступления Нины Васильевны меня очень волновали, я радовалась за нее, гордилась ею, но всегда мучилась каким-то непонятным мне тогда чувством. Мне было неприятно, что все смотрят на нее, восхищаются ею, говорят о ней… Мне хотелось увести ее от всех куда-нибудь, запрятать подальше от всех, чтобы я одна могла смотреть на нее, одна понимать все ее совершенства, замирать от блаженного созерцания их. И чтобы она смотрела на меня одну, меня одну слушала. Я очень страдала, не понимая тогда, что это была самая обыкновенная ревность. Я впадала в мрачность, не понимая ее причины. «Мировая скорбь», – смеялась сестра Маша, которая привыкла к моим внезапным приступам меланхолии и не придавала им значения.

Но Нина Васильевна всегда замечала все перемены моих настроений. Она знала, что они зависят от нее, поэтому они беспокоили ее, тревожили, что мне было очень приятно и чего я, по правде сказать, добивалась, преувеличивая при ней свою мрачность, удаляясь от общества, не принимая участия в прогулках, в танцах, пока Нина Васильевна не устраивала разговора наедине, не вызывала меня на объяснение. Тогда я со слезами упрекала ее в том, что совсем не вижу ее одну, что она не позвала меня тогда-то, не посмотрела на меня так-то, не сказала мне того-то… Нина Васильевна, внимательно выслушав меня, кротко объясняла недоразумение, никогда не сердилась на сцены, что я ей устраивала, напротив, жалела меня, сама расстраивалась, чуть не просила у меня прощения. Она привлекала меня к себе, целовала, утирала мои слезы и нежно говорила: «Не выдумывай себе мучений, моя девочка, не страдай, пожалей хоть меня, мне так больно за тебя». Наши объяснения кончались всегда тем, что я, рыдая, целовала ее руки, просила прощения и обещала никогда, никогда больше не сомневаться в ней, не страдать и ее не мучить.

Нина Васильевна всем очень нравилась, у нее были поклонники и поклонницы без числа. Но я знала, что я ей была ближе и дороже всех, и эта уверенность была для меня счастьем несравненным.

От других я старательно скрывала мое исключительное отношение к Нине Васильевне, вероятно, из страха профанировать свое чувство. Она тоже не выделяла меня среди других. И это скрывание чувств придавало романтичность нашей любви, которая в те молодые годы всецело заполнила мою душу.

На второе лето мы из деревни от Нины Васильевны поехали на Кавказ – я с двумя сестрами и с двумя братьями. Эта поездка была нам обещана давно после окончания нашего учения. Я радовалась ей ужасно. Мне только отравляла эту радость разлука с Ниной Васильевной, она была беременна и мучилась предчувствием, что не выживет. Наше прощание с ней было раздирающим, так как мы обе считали его последним. Когда я не получала от нее два-три дня письма, я впадала в отчаянную тревогу и во мне угасал интерес ко всему – и к природе, и к людям.

Мы провели на Кавказе около трех месяцев. Жили в Кисловодске, там сестры проделывали курс лечения нарзаном, объехали Минеральные Воды, спустились во Владикавказ, оттуда по Военно-Грузинской дороге в Тифлис, оттуда от жары спасались в Боржоме, вернулись опять в Тифлис и – в Москву.

Я была в совершенном упоении от нашего путешествия, но ни на один день не забывала о Нине Васильевне. Писала ей каждый день и ежедневно бегала на почту за письмами от нее. В начале августа Нина Васильевна благополучно родила сына, и я, успокоенная, отдалась новым впечатлениям и от природы, и от людей.

А впечатлений было очень много, и они были совсем для меня новы. В Кисловодске у нас неожиданно образовался большой круг знакомых, мы много ездили верхом кавалькадами, на пикники, поднимались в горы, танцевали на балах в курзале.

У нас в доме бывало много молодежи, кто ухаживал за Машей, кто за мной. Два молодых человека сделали мне предложение официально. Одному я отказала, а другому – доктору – медлила дать решительный ответ, так как сама не знала, что я к нему испытываю. Он заражал меня своей страстной влюбленностью, и на меня действовало то, что он так настойчиво добивался, действовали сцены ревности, которые он мне делал, постоянные объяснения на свиданиях – их очень трудно было устраивать, так как он как главный врач в Кисловодске был очень занят, и его все знали. Мы встречались тайно от всех, в парке на несколько минут, у источника, по дороге к ванным, передавали записочки друг другу или обменивались несколькими словами. Мне нравилось особенно, что это происходило в тех местах, где встречался Печорин с княжной Мери еще так недавно, казалось мне, так как Кисловодск и Пятигорск оставались совсем такими, как были при Лермонтове. Домик княжны Мери, розовый куст под ее окнами в цвету, аллея пирамидальных тополей, развесистые деревья в парке, в тени которых сидел Лермонтов…

Старшая сестра Саша очень не одобряла моего героя и делала все, чтобы расстроить наш роман. Она просила меня ничего не решать до возвращения в Москву. Ну, а там, посоветовавшись с матерью, она отказала моему поклоннику от дома. А я ему написала, что я его не так люблю, чтобы выйти за него замуж. Но мне очень трудно было решиться на это: сердце мое разрывалось от жалости к нему. Я знала, что он заболел, получив мое письмо, что он пытался покончить с собой…

Я бы, наверное, согласилась стать его женой, если бы сестра Саша не воспротивилась этому так решительно.

Оглядываясь впоследствии на свою жизнь, я была так благодарна Саше, что она помешала этому браку, который, конечно, был бы несчастен, так как никакой любви с моей стороны не было, а было только ребяческое желание иметь роман на фоне Кавказа и чувство гордости, что я внушаю такую сильную страсть человеку много старше себя.

Нина Васильевна принимала, конечно, самое горячее участие в моих романтических переживаниях.

Уверившись теперь, что Федя ко мне равнодушен, – Нина Васильевна проводила зиму в Петербурге и много с ним общалась, – она посоветовала ему объясниться со мной, чтобы не длить недоразумения.

Когда Федя приехал в Москву, я уже отказала своему несчастному кавказскому поклоннику, но еще страдала из-за того горя, что причинил ему мой отказ.

Как-то раз днем, когда я была одна дома, меня позвали в гостиную. Лакей подал визитную карточку: «Федор Васильевич Сабашников», в уголке внизу «р.р.с.». Я не знала тогда, что эти три буквы означают pour prendre congé (чтобы проститься). Не без волнения я спустилась вниз.

Я тогда еще не знала о разговоре Нины Васильевны с Федей и не подозревала, почему он приехал к нам после такого большого перерыва.

Федя, высокий, стройный, похожий на офицера в элегантном студенческом мундире, стоял в дверях с фуражкой и белыми замшевыми перчатками в руках. «Я заехал к вам проститься», – сказал он тоном совсем чужого человека. «Вы уезжаете, куда?» – спросила я, ожидая, что он скажет – в Америку или в Сибирь по крайней мере. «В Петербург». – «Но вы не здоровались с нами, когда приехали в Москву, почему же прощаетесь?» – «Это был предлог, мне надо было вас видеть, сказать вам два слова. Вы разрешите?» – сказал он еще более официальным тоном. «Пожалуйста», – в том же тоне ответила я. «Сестра Нина сказала мне, – начал он, – что вы, Екатерина Алексеевна, считаете себя… я не знаю, как выразиться… как бы связанной со мной, – не словом, потому что никаких слов между нами не было сказано и вообще ничего между нами не было, не правда ли?» Мне показались страшно обидны его слова и, главное, тон. «Почему вы молчите, вы сердитесь?» – «Нет, – сказала я наконец, сделав большое усилие над собой, – но я не понимаю, зачем об этом говорить». – «Я бы хотел слышать от вас, что вы тоже не придаете значения… бывшему ребячеству, о котором я не помню, и если бы не Нина, я бы, конечно, не стал утруждать вас этим неприятным объяснением…» А вечер над рекой! А поцелуй на свадьбе! Это «ребячество», о котором он не помнил. От обиды я была не в состоянии говорить. Я подошла к окну, встала к Феде спиной, чтобы он не видел моего волнения, и изо всех сил старалась овладеть собой.

«Надо ему ответить что-нибудь равнодушно и весело, – думала я, – и не подавая руки, уйти». Но я не решалась двинуться с места, не решалась заговорить. «Не стоит говорить об этом», – наконец выдавила я из себя, голос мой дрожал, щеки пылали, я страшно боялась заплакать. «В таком случае позвольте мне пожелать вам…» – я сунула ему руку и, не дослушав его фразы, ушла.

Меня немножко утешило, что и у него было очень красное и смущенное лицо и что он так растерянно посмотрел на меня.

Мы увиделись с Федей много лет спустя в Париже. У него тогда гостила Нина Васильевна, и я там часто бывала и виделась с Федей. Я была тогда уже замужем. Бальмонту очень нравился Федя, и они с ним часто встречались.

У Феди была большая красивая квартира на rue de l’Université 19 [84]84
  на Университетской улице, 19 (фр.).


[Закрыть], много книг, хороших картин. Мы с Бальмонтом видели у него оригиналы рисунков Леонардо. Федя тогда приступал к изданию ненапечатанных рукописей Леонардо ^{41} . Он был очень увлечен этой работой и отдавал ей свой досуг.

Мне он теперь не казался интересным, он мало изменился по существу за эти восемь лет. Он говорил так же туманно и многозначительно, вкладывая в самые обыкновенные слова какой-то скрытый смысл. Со мной он держался неестественно, смущенно.

Как-то раз мы с Ниной Васильевной в его присутствии стали вспоминать нашу раннюю юность, мое обожание ее, наши встречи с Федей. «А помните, Федя, наш неудачный роман с вами?» – обратилась я, смеясь, к нему. Мы сидели с Ниной Васильевной на диване, Федя ходил взад и вперед по комнате. До этих слов он был в очень хорошем настроении. «Не знаю, что вы хотите сказать. Я никакого романа не помню…» – пробормотал он смущенно. «А я его так хорошо помню, я ведь его выдумала и так серьезно относилась к нему, теперь смешно вспомнить, как я…»

Нина Васильевна незаметно подтолкнула меня и показала на Федю. Я только тогда заметила, как Федя изменился в лице. Он рассмеялся каким-то деланным смехом, извинился, что ему надо покинуть нас по неотложному делу, и ушел. Ему, видно, были очень неприятны мои слова. Почему? Ни я, ни Пина Васильевна этого не поняли.

Ряженые

О таланте перевоплощения Нины Васильевны, которым так восхищались у нее в деревне, я уже давно знала. Мы все дивились ему еще в ранней юности, когда она приезжала к нам на елку ряженой, и потом, когда уже взрослыми разъезжали с ней на святках ряжеными. Она очень любила эти «машкерады», как называла их злобно горничная матери, ненавидящая и боявшаяся масок до ужаса.

Нина Васильевна была душой этих поездок. Уже задолго до Рождества мы обсуждали и готовились к ним. Придумывали костюмы, каждый выдумывал себе свой. Изобретательность Нины Васильевны была неистощима. Иногда мы одевались все одинаково: в клоуны, ведьмы, дьяволят, английских бэбби в белых длинных рубашках, с венками на голове. В таких случаях мы под началом Нины Васильевны разыгрывали целые сцены.

Костюмы шили обыкновенно дома, а иногда заказывали их в костюмерном магазине (помещавшемся тогда в здании Благородного собрания на Дмитровке). Мы их надевали вечером, а на следующее утро возвращали в магазин – так это нам обходилось недорого. Если предвиделось два вечера подряд, держали эти костюмы дольше. Надеванные костюмы нам не позволяли брать напрокат. И понятно, Бог знает кто их мог надевать до нас!

Нину Васильевну никто никогда не узнавал, так что она иногда не надевала даже маски, а только слегка гримировалась самым примитивным образом – кусочком угля подводила глаза или свеклой румянила щеки. И мы, которые всегда были с ней, долго не могли привыкнуть к ее превращениям: в костюме Дон-Базилио (из «Севильского цирюльника») она ходила большими шагами, ныряя в своей огромной шляпе среди танцующих, и говорила речитативом. Свахой она бегала мелкими шажками, сюсюкала и казалась совсем маленькой ростом. Англичанкой-путешественницей с Бедекером в руках она двигалась как деревянная кукла, обводила тем же взглядом стены, потолок, картины, мебель, гостей… и цедила сквозь зубы английские слова. Она всегда привлекала к себе общее внимание, какую бы роль ни играла.

При этих поездках бывали с нами разные курьезные случаи. Так, однажды мы ехали с ней в четырехместных санях. Нина Васильевна была одета в старинную светлую ливрею их швейцара. Я – генералом, моя сестра – старой барыней, брат – офицером. Лошади, вдруг чего-то испугавшись, бросились в сторону, опрокинув на рельсах наши сани, и мы все попадали в снег. Я никак не могла выпутаться из полости, так как у меня под мундиром спереди и сзади были две подушки для генеральской толщины. Моя меховая ротонда расстегнулась и упала, обнаружив генеральский мундир и грудь, всю утыканную елочными украшениями и всякими побрякушками. Из-за мороза мы все ехали без масок. Ночь была лунная, и я была освещена с головы до ног. Увидав генеральский мундир, городовые подбежали ко мне. Нина Васильевна опередила их, бросилась ко мне, громко крича: «Ваше превосходительство, не извольте беспокоиться…», а мне шепотом: «Поправь шляпу, закройся шарфом». Потом городовым: «А вы, братцы, бегите, помогите супруге их превосходительства, вон они лежат». «А вам их превосходительство приказали свою шубу надеть», – говорила Нина Васильевна, накидывая на меня мою ротонду. Она подсадила меня в сани, сама влезла на козлы. «Пшел», – закричала она кучеру, и мы покатили. Она с торжеством посматривала на нас, оборачиваясь с козел.

Нина Васильевна проделала эту комедию потому, что заметила, как городовые что-то заподозрили, увидав генерала такого подозрительного вида. Треуголка моя с плюмажем ^{42} съехала на сторону, из-под нее выбились мои длинные волосы. Нина Васильевна боялась, что городовые задержат нас и еще, пожалуй, отправят в участок. Своей находчивостью она спасла ситуацию.

Так как обыкновенно ряженые не оставались долго на вечерах, куда они приезжали, то мы всегда старались попасть за один и тот же вечер в два-три дома, чтобы использовать взятые напрокат костюмы и наемные извозчичьи кареты. Выбирали мы такие дома, конечно, где были приемы, гости, танцы. Ряженых принимали только знакомых или компанию, за которую кто-нибудь из хороших знакомых ручался. Нас на разные балы водил мой брат Сережа, который дирижировал у многих наших знакомых.

Как-то под Новый год Евреиновы, муж и жена, были приглашены на бал к своим знакомым в богатый светский дом известного еврейского банкира Полякова на Тверском бульваре. Там бывала «вся Москва». Там всегда было скучно и натянуто. Нина Васильевна предложила мужу ехать туда с нами ряжеными. Мы собрали нашу компанию в десять – двенадцать человек и поехали, нарядившись в сшитые дома костюмы; мужчины – ведьмами, дамы – колдунами. Все мы были в серых балахонах, у колдунов висели длинные бороды из мочалы, у ведьм – мочальные волосы, в руках помела. Евреинова тотчас же узнали, стали допытываться, под какой маской скрывается Нина Васильевна. Зал был небольшой, гостей множество. Мы с нашими метлами мешали танцевать. Всем было скучно, и Нину Васильевну стесняло то, что ее узнали. Она предложила уехать, обещая хозяйке, переодевшись, вернуться к ним на бал.

Но домой никому не хотелось возвращаться. Кому-то из наших пришло в голову заехать в костюмерный магазин, где лежали заказанные нами клоунские костюмы, переодеться в них тут же, в магазине, и тотчас же вернуться к Поляковым, благо это было совсем близко.

Так мы и сделали. Я написала записку Евреинову, прося его поручиться хозяевам за клоунов, которыми были наряжены мои кузены.

Нас тотчас же впустили. Мы стали интриговать и, видимо, удачно, потому что кавалеры бросили своих дам и не отходили от нас, особенно от Нины Васильевны и от моей сестры Маши. С нами танцевали, просили нас не уезжать. Мы дурачились, Маша пробежала по маленьким лакированным стульям, стоявшим по стенке в зале. Когда ей зааплодировали, она перекувыркнулась через голову и раскланялась. Дамы шипели и возмущались. Хозяйка дома, видимо, была недовольна, что незнакомые ряженые отвлекают кавалеров от ее дам. Нина Васильевна была особенно в ударе, так как была уверена, что ее никто не узнает. Она интриговала мужа, который вышел из-за карт, чтобы слушать, что она ему шептала на ухо.

Нина Васильевна не вернулась на бал, ссылаясь в записке, которую послала Поляковым, на внезапную мигрень.

Евреинов, вернувшись на рассвете с бала, рассказал Нине Васильевне о том, какой фурор произвели клоуны, приехавшие тотчас же за нами, ведьмами, особенно среди мужчин, у которых они отбили дам. Нина Васильевна и тут не выдала себя. «Никто не знал, кто они?» – спросила она. «Мне Катенька Андреева написала, что это ее кузены. Но там были дамы… очень интересные. Одна меня прямо заинтересовала. Она обо мне знала такие интимные вещи, я просто не могу себе представить, кто это мог быть».

На другой день бала был приемный день у Нины Васильевны. Приехали несколько гостей, бывших на этом балу. Нина Васильевна, сидя в гостиной, спокойно расспрашивала о вчерашнем вечере.

Двое военных восхищались ряжеными клоунами, которые внесли настоящее веселье в этот скучный вечер, а под масками можно было рассмотреть красивых дам – все они так искусно и остроумно интриговали. Нескольких они узнали. «Кто же это был?» – спросила Нина Васильевна. Они назвали имена, совершенно нам незнакомые.

В эту минуту вошла в гостиную светская дама, помешанная на бонтонности ^{43} , очень некрасивая и не первой молодости. Услыхав, что говорят о вчерашних ряженых, и зная, что Нина Васильевна была в компании ведьм, принялась ими восхищаться. «Я говорил о клоунах, – прервал ее восторги один из военных, – ведьмы были очень неинтересны, неудачная идея приехать на бал с метлами. Они всех толкали, всем мешали. К счастью, они скоро удалились». – «Нет, они были прелестны», – настаивала графиня, обращаясь к Нине Васильевне. «Видно было, что это все люди из общества, не то что эти клоуны, совершенно неприличные. Что они говорили, что делали! Вы бы в ужас пришли, Нина Васильевна. Хозяйка была в отчаянии. Мы думаем, что это были какие-нибудь кафешантанные певички или цирковые наездницы, те дамы, которые вам так понравились, князь», – язвительно заметила она, обращаясь к старшему военному. «Вы ошибаетесь, графиня, – со спокойной улыбкой возразила Нина Васильевна, – вы с этими дамами встречаетесь в обществе». – «Так вы их знаете, Нина Васильевна?» – сразу оживившись, стал допрашивать военный, которого графиня назвала князем. «Да, знаю, но не могу назвать их, я связана словом. А зачем вам знать их имена?» – «Я бы тотчас же постарался познакомиться с ними. В нашем обществе так редко можно встретить веселых, остроумных и не банальных дам».

У Л. Н. Толстого

Один молодой человек из нашей компании, художник Модест Дурнов, разъезжавший с нами ряженым, предложил как-то поехать в дом Л. Н. Толстого, где он бывал запросто. У дочери Льва Николаевича предполагался на святках танцевальный вечер. Мы, конечно, очень обрадовались, но только сомневались, что нас примут.

Дурнов заранее спросил графиню Софью Андреевну, может ли он привести к ним на вечер своих знакомых ряженых. «Кого?» – спросила Софья Андреевна и, узнав, что это Нина Васильевна Евреинова со своими друзьями, охотно согласилась. Софья Андреевна встречала Нину Васильевну в московских домах и еще недавно видела ее у губернатора князя Владимира Андреевича Долгорукова на балу, куда графиня привезла свою старшую дочь Татьяну Львовну.

Так как Нина Васильевна боялась, что ее узнают, она поручила мне интриговать Татьяну Львовну и для этого рассказала кое-что, что она наблюдала на балу у губернатора. Я должна была говорить о каком-то пожилом военном, которого мне Нина Васильевна описала подробно. С ним Татьяна Львовна очень кокетничала на балу. Затем я могла еще упомянуть о том, что у нее в треугольном разрезе лифа было вставлено зеркальце. Некоторые кавалеры позволяли себе склоняться над Татьяной Львовной и смотрелись в это зеркальце. Татьяна Львовна не только допускала это, но весело смеялась, делая вид, что не замечает, как она шокирует общество, пожилых дам в особенности.

Нина Васильевна просила, если Татьяна Львовна примет меня за нее, отнюдь не оставлять ее в этом заблуждении и лучше даже показать мое лицо, совершенно ей незнакомое.

Чтобы нас труднее было отличить друг от друга, мы все – мужчины и дамы – надели одинаковые костюмы клоунов, одинаковые остроконечные войлочные шапки и одинаковые картонные клоунки-маски, поверх башмаков натянули нитяные белые чулки.

Мы были уверены, что не увидим Льва Николаевича, так как знали, что он не показывается на приемах жены и детей. Но уже быть в доме, где он живет, видеть его семью, его комнаты было страшно интересно.

Мы всей гурьбой, нас было человек десять – двенадцать, вбежали довольно смело в залу. Гостей было еще немного. Дурнов, сняв маску, пошел вперед предупредить графиню. Софья Андреевна тотчас же вышла к нам из столовой в сопровождении дочерей и гостей.

Я пошла ей навстречу, разыгрывая Нину Васильевну, как было условлено, и поблагодарила ее, что она разрешила нам приехать к ним.

Графиня любезно пригласила нас в столовую выпить чаю. Мы, конечно, отказались и рассеялись по зале. Я уже отвлекла Татьяну Львовну в сторону и с первых же слов заинтриговала ее. Она заметно смутилась и в лорнет внимательно вглядывалась в мои глаза, которые только и были видны в разрезе моей маски. Когда я заговорил о зеркальце, вставленном в ее платье, – она засмеялась: «Теперь я знаю, кто ты, маска, знаю вперед, что ты скажешь, и это неинтересно…» – «Ты ошибаешься, – начала я трагическим голосом, – если бы ты знала, кто я, то бы не смеялась…»

В эту минуту я вдруг увидела Льва Николаевича в дверях столовой. Около него стоял сияющий Дурнов, вертя на пальце свою маску, Лев Николаевич говорил с ним. Я мгновенно забыла о Татьяне Львовне и обо всем на свете. Я сделала несколько шагов вперед, но остановилась недалеко от Льва Николаевича.

Лев Николаевич был одет в черную суконную блузу. Он стоял в позе репинского портрета, заложив большой палец левой руки за кожаный ремень, и внимательно смотрел на толпу гостей. Только наша компания клоунов заметила его появление и тотчас же стала стягиваться поближе к нему. Все перестали смеяться и дурачиться, стояли и смотрели на Толстого, что хозяевам было привычно и, верно, скучно. Я надорвала немного дырки своей маски, чтобы лучше видеть, и впилась в Льва Николаевича глазами.

Я так много слышала о нем, о его лице. Художник Дурнов, как раз тогда писавший его портрет по памяти, после того как видел его, много говорил о том, какие у него необычайные глаза, как невозможно трудно передать пронзительность и остроту его взгляда, что мало кто может выдержать этот взгляд.

Но я не увидела ничего необычайного в его простом, мужицком лице. Немного сощуренные глаза смотрели из-под густых бровей добродушно и обыкновенно, по-стариковски, как на большом фотографическом портрете, который я каждый день видела на столе у сестры Саши.

«Пора ехать», – сказала Нина Васильевна, тронув меня за руку. Она стояла такая же растерянная и онемевшая, как вся наша компания клоунов, не спуская глаз со Льва Николаевича, который теперь медленно двинулся через залу к выходу. Мы пошли за ним, не простясь с Софьей Андреевной, никого и ничего, кроме него, не видя.

Лев Николаевич посторонился и пропустил нас на лестницу. Он смотрел нам вслед и весело засмеялся, когда мой брат и сестра съехали головой вниз по перилам лестницы и, взявшись за руки, стали раскланиваться как клоуны в цирке в ожидании аплодисментов. «Молодец девочка», – сказал он о моей сестре. Почему он узнал, что это не мальчик? Может быть, по маленьким рукам и ногам – широкий балахон совершенно скрывал ее фигуру.

Татьяна Львовна, я видела, следила за мной глазами и хотела возобновить наш разговор, она спустилась за мной по лестнице, я как бы нечаянно, надевая шубу, приоткрыла маску на всякий случай, чтобы она убедилась, что это не Нина Васильевна.

Мы с Ниной Васильевной не поехали в другой дом, как остальная наша компания. Мы вернулись домой, чтобы поделиться впечатлениями. Мы видели живого «великого писателя земли Русской». Нина Васильевна видела его раньше, говорила с ним даже, когда он приходил к Барановским по делу издания книжек для народа в дом Сабашниковых на Арбате, чтобы познакомить их с Чертковым.

Нина Васильевна находила его лицо совершенно необычайным, единственным. Она видела на нем печать гения, которую я тогда не рассмотрела.