355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Эфраим Кишон » Израильская литература в калейдоскопе. Книга 1 » Текст книги (страница 2)
Израильская литература в калейдоскопе. Книга 1
  • Текст добавлен: 20 сентября 2016, 17:56

Текст книги "Израильская литература в калейдоскопе. Книга 1"


Автор книги: Эфраим Кишон


Соавторы: Меир Шалев,Хаим Нахман Бялик,Варда Резиаль Визельтир,Яир Лапид,Бат-Шева Краус,Михаэль Марьяновский,Этгар Керэт,Савьон Либрехт,Томер Бен-Арье,Орли Кастель-Блюм
сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 14 страниц)

Мысли о раскаянии не оставляли его в течение всего дня. Со стороны Раз, казалось, выполнял работу, как обычно, но внутренне он находился на пороге срыва. Он был не в состоянии хоть минуту усидеть на месте спокойно и все время находил себе дела даже в периоды затишья днем. Он знал, что действие таблетки необратимо, и все-таки поехал повидаться с Габи. На вывеске в заброшенном районе корявым почерком было добавлено два слова, и теперь она гласила: «Здесь уже не продают платомицин».

«Ты никогда не думал серьезно о сути явлений, – сказал он сам себе. – Уже много лет тебе говорили об этом – в школе, в армии, на работе, мама, отец, Ияра, Уди, друзья. Ты торопишься с выводами и принятием решений без попытки проанализировать и обдумать план действий. Верно, это происходит спонтанно и указывает на то, что ты идешь на поводу у эмоций и делаешь обычно то, что тебе диктуют чувства, а это, в свою очередь, говорит о том, что ты все время совершаешь ошибки. Так вот: пришло время, когда ты сделал ошибку, в которой действительно раскаешься, или даже несколько таких ошибок». Он принялся анализировать события путем сравнения, используя воображаемые весы, которые мысленно установил в голове. Он продвинулся на работе, и его экономическое положение улучшилось. С другой стороны, он обидел Эфрат и после этого не допустил даже возможности испытать угрызения совести. Он больше никогда не будет сердиться на мать. Так он почти не обидит ее, но до каких пор это естественно – скрываться под маской перед одним из самых близких тебе людей и не быть самим собой? Может быть иногда нужно немного рассердиться? Чтобы точно знали, каково тебе? Он дал Ставу возможность поделиться самым сокровенным, и это был плюс. Лучший из случаев, когда он решил воспользоваться таблеткой. Он заметно изменился. Был растерян, как будто не узнавал себя, и нужно было время, чтобы освоиться с этим. Он был не в состоянии предвидеть своих шагов, и это было смешно. А что хуже всего – он потерял Ширу и поставил крест на жизни, о которой мечтал, – жизни с Широй, которая в его грезах всегда была неотъемлемой частью такой жизни. Отрицательная чаша весов пошла книзу так резко, что все соображения, положенные на положительную чашу, взлетели в воздух, прочь с весов.

Раз вглядывался в зеркало и не узнавал себя – он выглядел слабым и хилым, глаза – словно не закрывались несколько месяцев, плечи опущены, несколько седых волос добавилось с утра. В досаде он безуспешно пытался их выдернуть. Изменившись внутренне, он изменился и внешне. Он подумал о Шире, любви своей жизни, которую так хотел полюбить снова, но напрасно старался воскресить в себе это чувство. Он страстно желал вновь испытать ту физическую боль, которую ощущал, когда она была далека от него, чтобы знать, что он неравнодушен к ней. Владение своими чувствами превратилось в нечто рационалистическое – он вбил себе в голову, что именно этого он должен хотеть, потому что без чувства он не знал этого с достоверностью. Он не хотел больше встречаться с женщинами и искать другую любовь. Такую, как Шира, он больше не сможет найти. Свою реальную возможность он упустил. В отчаянии Раз пнул ногой мусорную корзинку в ванной комнате. Он злился на себя, но ему было трудно сосредоточиться на самокритичных мыслях, из-за того что он избавился от ненависти к самому себе, когда увольнял Эфрат, а в других ситуациях покончил с иными чувствами, которые заставляли его проверять себя зрелым и объективным образом. Он глубоко страдал, хотел вернуться назад во времени и отказаться от таблеток. Раз вынул маленький пластиковый флакон из сумки и собрался выкинуть его из окна или высыпать все его содержимое в уборной, но почувствовал, что сделать это не в силах. Чувствовал, что пристрастился и неспособен порвать с платомицином несмотря на то, что знает, как он вредит ему. Он не мог смириться с мыслью, что это средство больше не будет находиться в его распоряжении, боялся рискнуть. Он был бессилен и не знал, что делать.

Дело № 934213315. Царствие небесное. Против ангела Габриэля.

– Опять ты со своими глупостями, Габи? – воскликнул Всевышний.

Ангел Габриэль потупил взгляд, опустил голову и переступал с ноги на ногу.

– Прости.

– Что прости? Ты что, обычный человек в Судный день? Таких вещей не делают без моего разрешения! Это дерзкий и наглый проступок против правил. Именно в то время, когда в твоем поведении стала проявляться тенденция к улучшению. Я подумал, что подобные твои выходки остались в прошлом.

– Прости меня, Высокочтимый. Я не мог удержаться.

– Ты ангел, Габи. Ты знаешь, что я ожидаю от тебя большего, – Всевышний вперил в него небесный взгляд, полный гнева. – Ты и сам должен быть разочарован своим поведением. Как тебе вообще удалось проникнуть вниз так надолго, чтобы я не обратил на это внимание?

– Тебя отвлекла война в Ираке, Господин мира. – И добавил в попытке смягчить:

– Я успел побыть там всего один час, Господи, это не было серьезной провинностью.

– Зачем ты сделал это, Габи? – спросил Б-г несмотря на то, что отлично знал ответ.

– Я хотел помочь ему. Я не знал, что это разрастется до таких размеров. Я не мог совладать со всем этим.

Всевышний не был удовлетворен. Он продолжал сверлить Габи взглядом, вызывающим у того муки и чувство вины.

– Я хотел еще больше возвеличить Твое имя и показать ему, как он мал напротив Твоего безграничного могущества и что ему нельзя пытаться властвовать над вещами, над которыми он не должен властвовать, – еще раз попытался оправдаться Габи.

– Лесть тебе здесь не поможет. И кроме того, он должен управлять эмоциями или хотя бы попытаться. Есть даже заповедь, в которой говорится об этом. Просто он не должен делать это с твоей помощью, непропорциональной и поднесенной ему на тарелочке с голубой каемочкой.

Габи заламывал пальцы и избегал взгляда Всевышнего. Б-г заглянул в записи предыдущих судов и поднял молоток.

– Я присуждаю тебя к 70 – ти годам на облаке номер 51513402. Я хочу, чтобы ты был ангелом-хранителем Пэрис Хилтон. Это пока. До завтрашнего утра я найду еще множество людей, за которыми поручу тебе присматривать, и со временем добавлю еще.

Протестовать Габи не мог. Он понимал, что заслужил это. Без какого бы то ни было скрытого умысла подсластить пилюлю, прежде чем начать нести наказание, он высказал последнее предложение:

– Ты хочешь, чтобы я вернул положение к первоначальному, Высокочтимый?

– М-м-м… нет. Он получил по заслугам.

Маленькое примечание по поводу выбора названия «платомицин». Окончание в нем – это окончание, распространенное в названиях лекарств. Начальная часть – от слова «плато». Платон – греческий философ, с именем которого связывают понятие «платоническая любовь».

Хаим Нахман Бялик

Как велика…
 
О как велика, как бездонна тоска
На столь изобильной, открытой земле,
Земле, отдающей нам все, но пока
Покоя не можем найти мы нигде.
 
 
От нас ничего земля не утаит,
Напротив, для нас все готовит,
Но, как ишаков, здесь нас поработит,
Безжалостно в сети заловит.
 
 
Не даст утомленной душе, что болит,
Мгновения для наслаждения
И сердце уставшее не утолит
Спокойствием уединения,
 
 
Чтоб там оглядеться, хоть миг отдохнуть
И плод труда благословить,
Что служит нам платой за пройденный путь,
Надежду дает там прожить.
 
 
Но нет ни единого здесь уголка,
Чтоб душу связать с ним надежно,
И где хоть одно из чувств наверняка
Найти свою гавань в нем сможет;
 
 
Где колышек свой мы с надеждой вобьем,
Устойчивый, прочный, надежный,
И скажем: «Искали – нашли здесь свой дом,
Спокойно прожить мы в нем сможем!»
 
 
Приветствие «Мир тебе!» не прозвучит,
Не будет в том месте никто тебе рад,
И камни внизу, и вверху небеса
Над твоей головой отстраненно молчат.
 
 
Как каплю бесследно поглотит река,
Затеряемся мы в миллионной толпе…
О как велика, как безмерна тоска
На столь изобильной, открытой земле!
 
На исходе дня
 
Между тучами огня и крови
Опустилось солнце к самой кромке моря,
 
 
Пробиваются лучи его сквозь тучи,
Словно копья армии могучей.
 
 
Оросило воздух чистым светом,
Одарило чащи огненным приветом
 
 
И над рощами сиянье разлило,
Воды рек расплавленным огнем зажгло,
 
 
Золотом холма вершину затопило
И колосья в поле светом окропило,
 
 
И, склонившись, с уходящим днем простилось,
И, живое, в устье бездны опустилось.
 
 
И тогда весь мир объяла тьма —
Ночь идет, спускается с холма.
 
 
Легкий ветерок впорхнул, подул и отступил,
И поцеловал меня, и тайну мне открыл,
 
 
Он прошелестел: «Наивный, слушай же меня.
Как луч света на исходе дня,
 
 
Мальчик милый, молодости дни
Мигом улетят, как птицы, и они.
 
 
Здесь все мерзко, гнусно, безобразно,
Есть другой мир: весь он словно праздник,
 
 
Луч благословенный, светлый уголок,
Солнце – справедливость в нем, свобода – ветерок.
 
 
Там и для тебя, и для себя нашел я место —
Встань, сын мой, и воспарим, и полетим мы вместе!
 
 
Нет, не здесь успокоенье, улетай отсюда…»
Почему же сердцу моему так худо?
 
 
Кто же, сердце, на тебя набросил тайно так
Тень, тьму вечности и Б-жий мрак?
 
 
Отчего сердито ты и чем удручено —
Есть пространство Б-жие, но тесно для тебя оно.
 
 
Или, может, мочи больше нет
Наблюдать, как тьма одолевает свет?
 
 
Что же это за мечта и что за боль
На исходе дня приходят исподволь
 
 
И доверчивое сердце в плен берут,
К краю моря и к пределам вечности влекут?
 
Динь-дон
 
Динь-дон – и нет ее, динь-дон – она ушла,
Динь-дон – и все в своей котомке унесла.
 
 
Любимая, зачем же так поспешно ты ушла
И сердцу моему сказать и половины не дала?
 
 
Как жаль! Ведь раньше времени разлука наступила,
И с уст моих еще не сорвалось то слово, что там было,
 
 
То слово, что вынашивал я в сердце месяцами,
И вот оно готово, но еще не сказано устами.
 
 
Вдруг ты сказала мне: «Прощай, мой дорогой!» —
Щелчок кнута, шум колеса – и нет тебя со мной.
 
 
Лишь пыль взметнулась – ты летишь, ты далеко,
Уже с зеленой рощей поравнялась ты легко,
 
 
И, словно крылья аиста, среди ее ветвей
Мелькают крылья белые косыночки твоей.
 
 
И вот уж из-за рощи, по ту сторону пути
Насмешкой голос колокольчика звенит:
 
 
Динь-дон – и нет ее, динь-дон – она ушла.
Динь-дон – и все в своей котомке унесла.
 

Варда Резиаль Визельтир
Жребий Ксантиппы

(Из сборника «Первые рассказы» под редакцией Рут Барли)

Все поколения ненавидели Ксантиппу, злую жену Сократа. Слово «Ксантиппа» превратилось в синоним склочной, требовательной супруги, которая не понимает своего мужа и преследует его.

Однако пытался ли кто-нибудь подумать о ситуации с точки зрения самой той злой женщины? Представьте себе, что чувствовала Ксантиппа, когда ее супруг гулял на рыночной площади, останавливая молодых людей для беседы и задавал им «сократовские» вопросы. В то время, как ее дети играли, босые и грязные, просили конфету или мороженое – а ее кошелек был пуст.

Легко догадаться, что Ксантиппу весьма раздражало, что ее муж не приносит домой хлеб, не заботится о детях, а посвящает свое время чужим людям. Можно предположить, что, когда Сократ возвращался домой, эта женщина устраивала ему скандал, почему он не разговаривает с ней и со своими детьми? Почему он не учит их читать? Почему он предпочитает диалог с чужими беседе со своими домочадцами? В то время, когда весь мир восхищался Сократом, который готов был выпить стакан яда, у Ксантиппы была веская причина выходить из себя от непреодолимого гнева – что это: просто так, человек идет и превращает свою жену во вдову и своих детей – в сирот? Как, он покидает этот мир, не посвятив семье ни единой мысли? Если бы жена и дети были хоть немного важнее для него, быть может, он все-таки воспользовался бы возможностью спасти свою жизнь?

Почему мы снова вспоминаем о Ксантиппе? Мы и сегодня сталкиваемся с ней снова и снова как с «женой художника», «женой мыслителя», друзья которого в достаточной мере ненавидят ее и видят в ней препятствие для его духовного прогресса. Она досаждает его поклонницам. Ее главный грех в том, что она существует! Она не в состоянии понять, почему он должен множество раз влюбляться (в других), находиться массу времени вне дома или отсутствовать «по делам».

В большинстве случаев – она женщина, которая с горечью вынуждена решать одна все проблемы по содержанию семьи, ведению домашнего хозяйства и денежному вопросу. Общество ждет от нее, чтобы она принесла себя в жертву. Поэтому неудивительно, что она превращается в горькое создание.

Судьба Ксантиппы ожидает многих женщин, бывших когда-то очаровательными цветками и вышедших замуж с закрытыми глазами за мыслителей и гениев. Эти женщины достойны немного большего понимания и теплого отношения.

Орли Кастель-Блюм

(От переводчика:

В ее рассказах реальность переплетается с фантазией, вдруг происходит абсурдный поворот в реальном событии. Как будто это происходит во сне. Часто финал рассказа не ясен, и читатель волен поразмыслить над концом самостоятельно. И еще мне кажется, что большинство ее рассказов об одиночестве среди людей.)

Сценарист и действительность
(Из сборника «Новый рассказ»)

Некий довольно известный в своем кругу сценарист, который обычно писал сценарии получасовых фильмов, задумал написать классический сценарий, широкое эпическое полотно. Он полагал, что это будет фильм часа на три, да еще и на иврите, что примерно соответствует шести часам на английском языке или долгим девяти часам на одном из диалектов какой-нибудь деревни в далекой Финляндии.

Он чувствовал в себе потенциал для создания такого полотна, чувствовал, что это должно быть нечто из прошлых лет, как подобает эпосу. Можно и желательно вернуться хотя бы лет на восемьдесят назад, ведь смотреть эпос на современный сюжет – скучно, а сценарист не хотел скуки, он жаждал дышать полной грудью и дать возможность так же дышать и другим.

Будучи израильтянином, обладателем израильского удостоверения личности, законного и со всеми указанными в нем точными сведениями, сценарист обратился к событиям из жизни своего народа, еврейского народа, разумеется. Блеснувшая практическая идея привела его к началу текущего столетия[2]2
  Рассказ написан в конце ХХ века


[Закрыть]
, к первым дням сионистского заселения Палестины. Он хотел сделать что-то, связанное с этим движением, монументальное полотно о нем, о женщинах и мужчинах в одеждах того времени, но разговаривающих обыкновенно, хотя и слишком много. Ему захотелось поведать о первых днях еврейского ишува[3]3
  Ишув – поселение (иврит); принятое в израильской литературе название еврейской общины в Палестине до создания государства Израиль в 1948 году


[Закрыть]
, написать о группе людей с высокими идеалами, описать то, о чем читают в брошюрах: любовь, ненависть, страсти, разгоревшиеся в период осуществления идеалов пионеров заселения. Сообразуясь со своим ощущением реальности, сценарист понимал, что должен взять две семьи и привести А из семьи А к браку с Б из семьи Б и на пути к нему ввести в сюжет все коллизии, какие только можно втиснуть в три часа. Он знал, что началом его фильма будет знакомство двух детей на корабле, а закончится он свадьбой. У него возникла идея: незадолго до свадьбы, они делают это в амбаре, в поселении Реховот. Помимо этого у него были намечены очень общие сюжетные линии, пока лишь пунктирные, но он знал, что наполнит весь свой материал хорошими диалогами, остроумными и исключительно достоверными. Он чувствовал, что сможет! Сценарист прочитал множество книг о начальном периоде заселения, как говорится, перелопатил материал. Набрасывал заметки, открывал и закрывал папки, в которых он собирал детали и заносил мысли в виде тезисов для нужд нелегкого начального этапа построения образов.

И вот тогда-то случилась очень неприятная вещь.

Сценарист забыл загасить сигарету, и с этого момента все развивалось стремительно. Он забыл о горящей сигарете и отправился к морю, а когда вернулся, обнаружил пожарных, занимающихся его домом. Он стоял на улице Буграшов, всматривался в глубину одной из маленьких улочек, на которой жил, и думал о своих материалах, обо всех материалах, которые с усердием собирал в течение полугода, о пожираемых огнем заметках и планах, которые набрасывал для образов главных героев.

Невозможно описать, какую ярость, какую обиду почувствовал сценарист перед лицом реальности. И хотя именно он не погасил сигарету, хотя это была его небрежность, однако, подумал он, не было таким уж преувеличением ожидать, чтобы эта сигарета сама погасла внутри пепельницы, а не упала назад и не подожгла бумаги на столе. Он подумал, что это нахальство со стороны сигареты, что она не дождалась его и не догорела немного медленнее, в то время как он плавал себе в море. Он подумал, что это в высшей степени безобразие – безразличие этой сигареты после того, что именно он зажег ее и дал ей жизнь, – так уничтожить его эпос, все записи и стрелки, которыми он обозначил, кто кого ненавидит и что мешает вследствие этого одному прийти к другому, и как он стремился привести зрителя к катарсису, продвигаясь к эмоциональной развязке в конце.

Сценарист приблизился к своему покрытому сажей дому машинальным шагом человека, который пытается освоиться с мыслью, что шесть месяцев работы пропали даром и что даже шестьдесят месяцев не вернут ему его первоначального варианта. Непонятно, замечали ли его люди на улице или нет. Или да. Неясно. И когда он вплотную подошел к трехэтажному дому, он внезапно впал в беспамятство. Он забыл, где живет. Ему никак не удавалось вспомнить, живет ли он на правой стороне или на левой. Это называют «black out». Он видел закопченные лица начавших выходить пожарных в касках и пластмассовые жалюзи, расплавившиеся от жара, но все еще не мог вспомнить. Лишь увидев четырех человек, выносивших из его подъезда два трупа, он понял, что с его сценарием ничего не произошло, и в силу этого ничего не случилось и с его набросками образов, и со стрелками, указывающими, кто кого любит, ничего не произошло, и что лишь это реальность.

Сценарист, который не знал, где ему спрятаться
(Из сборника «Новый рассказ»)

Некий сценарист откликнулся на просьбу знаменитого продюсера разработать для сценария появившуюся у него идею. Причиной этого шага были родственные связи между ними и кругленькая денежная сумма, которой наделил его продюсер. И вот суть идеи, которую согласился развить сценарист:

Две женщины, одна из периода времени а (продюсер сам не мог сказать толком, какого), а другая из периода в (это «наше» время, как сказал он), встречаются в какой-то точке времени периода с (продюсер не знал, что это за время с) для достижения общей цели xyz. Между обеими женщинами, пришедшими из двух разных периодов времени, на пути к цели xyz завязывается «замечательная дружба». В конце, после того как они спасают q, u и w от смерти и других катастроф, которым те предпочли бы смерть, обе женщины возвращаются каждая в свое время и продолжают вести обычный образ жизни вплоть до дня смерти, который, по словам продюсера, будет последним кадром фильма: эта умирает, и та умирает, и так все заканчивается. Продюсер считал, что идея разрушить временной барьер очень удачна, и после того, как сценарист закончил работу, продюсер еще больше помешался на сценарии и решил снять по нему фильм, а вот с этим сценарист просил повременить.

В глубине души он знал, что ему не удалось разрушить барьер времени, и даже если он и «нашел», о каких периодах идет речь и кто они – действующие лица, он понимал, что на экране это не пройдет. И что еще хуже, зрители не поверят фильму; только американцы умеют делать такие вещи (в определенных условиях также и французы), но втереть еврейскому зрителю еврейские штучки – этот номер не пройдет.

Он изобразил, будто вся эта черная дыра имеет место в мозгу ученого в институте им. Вейцмана: тот хочет поставить эксперимент (почему только ученым можно проводить эксперименты, почему?) и оказывается вовлеченным в галлюцинацию, которая и составляет суть фильма.

У него не было недостатка в фильмах, чтобы почерпнуть из них приемы, и продюсер подумал, что то, что хорошо для 250 миллионов говорящих по-американски, подойдет и для 5 миллионов «израильтянцев». Увы, он ошибся и был раскритикован в газетах в пух и прах. Публика, как говорится, «делала ноги» из кинозалов, а те немногие психи, что оставались внутри, были другие сценаристы, которые пришли, чтобы выразить ему солидарность или сочувствие его глупости.

– Мне неприятно, – признался ему один, – но на твоем месте я бы сжег этот фильм.

– Мне жаль, – говорил другой. – На твоем месте я бы покончил с собой или что-нибудь в этом роде.

– Досадно, – сказал ему друг детства. – На твоем месте я бы уже в самом начале отказался браться за эту работу. Переходы во времени непостижимы, и твоя попытка отнестись к ним просто как к чему-то, само по себе происходящему, – оскорбление интеллигенции. Единство времени, места и действия, все остальное – шарлатанство!

Сценарист слушал и не знал, куда ему деваться. «Как же я оскандалился, – думал он. – Как оскандалился, Б-г мой, я этого не выдержу».

Он ходил по изменившим ему улицам и не знал, куда ему спрятаться. Он поехал в Иерусалим и не знал, где ему спрятаться. Поехал в Нагарию и не знал, где укрыться. Отправился на вечеринку, чтобы забыть все и отвлечься, и встретил там девушку, которая сказала ему:

– А я думала, что Вы не знаете, где Вам спрятаться.

– Верно, – сказал сценарист, – я действительно не знаю, куда мне спрятаться.

– Давайте я покажу Вам, – сказала ему девушка.

– Что? – переспросил сценарист.

– Где Вы можете спрятаться.

– Ты на самом деле знаешь, где я могу спрятаться?

– На сто процентов.

– Я должен взять с собой что-нибудь?

– Сумку через плечо и рюкзак разума, – сказала девушка.

Они назначили место и время встречи на завтрашний день. Девушка пришла на назначенное место. Ее можно было увидеть уже за пять минут до условленного времени, и сценарист, заметно ускоряя шаг, появился из боковой улочки.

– Надеюсь, я не опоздал, – сказал он.

– Пойдемте, – сказала девушка.

Она подвела его к машине «альфа-33» восемьдесят восьмого года, и они тронулись с места. «Это внутри города?» – спросил сценарист, но девушка не ответила, и его разобрало любопытство. Они проехали 550 километров, далеко-далеко за пределы города, доехали почти до Эйлата, но, разумеется, не въехали в него, а остановились в самом сердце пустыни.

– Ого, а здесь классно, – сказал сценарист, вглядываясь в окружавшие их горы с их библейской и геологической мощью. – Я потрясен, никогда не видел ничего подобного вот так.

– Хорошо, пока, – бросила девушка.

– Что, здесь? – удивился сценарист.

– Да, почему нет?

– Когда приедешь за мной? – спросил он.

– Когда-нибудь, – сказала девушка и села в свою «альфу-33» восемьдесят восьмого года.

Воцарилась пустынная тишина, тишина вне времени, непреходящая тишина вечности. Там не было ни одного предмета, даже похожего на пластик. Он пошел и по мере того, как шел, понял, что должен был начать свой фильм с какого-нибудь пустынного места, что пустыня скрывает в себе множество тайн, и все, что выйдет из нее, будет выглядеть самым обыкновенным в мире. Он понял, какую глупость сморозил, что изменил пустыне, попытавшись создать что-то логичное.

«Какой же я был дурак», – сказал себе сценарист и уселся на никому не нужный камень.

Он не знал, что он еще больший дурак, чем ему казалось. Не знал, что он окончательно чокнутый. Никто не придет забрать его отсюда. И вдобавок ко всему он оказался таким глупцом, что удалился от шоссе и заблудился. Несколько дней он сумел продержаться благодаря разным ящерицам, которых ему удавалось поймать, и скудному запасу воды, что был у него в рюкзаке, но после этого пустыня поглотила его, возможно, оттого, что он не отнесся к ней с должным уважением.

О девушке с «альфой»: «альфа» вообще была краденой, а девушка – с «поехавшей крышей», и она вовсе не была сценаристом, а если бы была, уж, конечно, не сделала бы ничего подобного. Она пыталась писать сценарии, но у нее не пошло. Она описывала интерьер. Улицу. День. Вместо образов. Комнату Мошико. Ночь. Поэтому она не стала сценаристом. Сказать по правде, она вообще не имела отношения к этому времени или к любому другому, what so ever.[4]4
  what so ever – это уж точно (англ.)


[Закрыть]


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю