Текст книги "Минотавра (ЛП)"

Автор книги: Эдвард Ли

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 12 страниц)

Боллз присел на скамейку.

– Ещё бы! Этот низкопробный отморозок водит черный Эль Камино 69 года, он ещё всегда клеит несколько прилично выглядящих цыпочек в городе. Всякий раз, когда я хотел подцепить цыпочку, он подваливал на своей тачке, и следующее, что я видел, задницу девушки, залезающую в его тачку. Всегда ненавидел этого гондона. Он и его брат однажды засахарили один из наших тракторов. Я думал, что убью их, правда...

Дикки хмыкнул:

– Ну, какой-то парень опередил тебя, потому что около года назад он пошел к Пуласки, чтобы купить наркоту, и кто-то в подворотне наделал в нём дырок больше, чем в грёбанном сыре. Засранец истек кровью прямо там.

Глаза Боллза засияли, и он улыбнулся:

– Ну разве это не замечательно! Дикки, это лучшая новость, которую я слышал за последние годы!

Дикки кивнул, продолжая:

– Ты спросишь меня, что же стало с его блестящим черным Эль Камино? Так я скажу тебе. Я купил её у его папочки полгода назад, и в данное время занимаюсь её ремонтом.

Боллз выглядел ошеломленным.

– Ни хера себе, Дикки, это была самая быстрая тачка в округе!

– Всё правильно, но, видишь ли, у неё полетел движок, прежде чем Туркота зарезали. И я восстановил его, но, как выяснилось, трансмиссия тоже была сломана. Так что теперь мне ещё нужна и новая коробка, а это 1200 баксов. Так что как только я скоплю достаточно денег, я брошу эту дрочильную работу, и буду ездить на самой быстрой машине в округе, вот тогда я получу настоящую работу.

– Какое, блядь, отношение быстрая машина имеет к настоящей работе? – Не понял его Боллз.

Дикки сел на скамейку и прошептал:

– Сопля Маккалли и Клайд Нэйл нанимают парней в этих краях, только они берут на работу тех чуваков, у кого быстрые тачки, чтобы перевозить самогон, во все эти сухие округа в Кентукки. Они не наймут тебя, если у тебя нету быстрой машины, потому что, видишь ли, у тебя должна быть такая тачка, которая обгонит парней из АТФ и машины преследования штата. Но с моей Эль Каминой? Я съебусь от чего угодно на дороге.

Боллз кивнули, съев еще несколько куриных наггетсов.

– Не сомневаюсь, что так и будет, Дикки.

– Маккали платит пару сотен наличными в день, и это только за один рейс.

Боллз снова подумал...

– А с партнером, помогающим тебе, ты сможешь делать две ходки за день и пилить бабло поровну с ним...

Выражение лица Дикки омрачилось. Он мог чувствовать запах дерьма так же хорошо, как и любой другой человек. – Ты хочешь, чтобы я взял тебя с собой? Тогда ты должен принести что-нибудь на стол, брат.

Боллз обнял Дикки.

– Как я понял, дружище, тебе нужна коробка передач за 1200 долларов, а мне нужна работа на этот месяц.

– Почему только на месяц?

– Я же тебе объясняю, – сказал Боллз. – Примерно через месяц я получу чек на кругленькую сумму, но до тех пор я не хочу есть мусор из баков.

Дикки хмыкнул:

– Едрён батон, Боллз, я не хочу видеть, как ты голодаешь, но я смогу заняться самогонкой самое быстрое через шесть, восемь месяцев. Работая на этой работе. – Дикки указал на раздутые пластиковые пакеты. – Вот как долго мне придётся копить двенадцать сотен.

Боллз усмехнулся улыбкой барыги из подворотни:

– Просто послушай меня, друг. Я сейчас иду домой к папе, но позже встретимся сегодня в перекрёстке, в полночь, слышишь?

Дикки выглядел смущенным.

– На каком ещё перекрёстке?

– Не на каком, а в каком Дикки встретимся в баре, – подмигнул ему Боллз, – я дам тебе там бабло на новую коробку... – А затем он встал и пошёл вниз по улице. Он подбрасывал куриные наггетсы в воздух и ловил их ртом.

"Ну разве это не дерьмо какое-то?" – Подумал Дикки. Затем он вздохнул и потащил большие пластиковые мешки в прачечную...

2

«Теперь я знаю, как Рокентин чувствовал тошноту Сартра», – подумал писатель. Автобус загремел и затрясся, когда устрашающе взлетел вверх в горку вдоль изгибов леса. Он сидел в самом конце салона —это была его Карма. На таких местах даже бомжи не хотели бы сидеть. Использованные презервативы были засунуты в щели окон, в то время как на полу лежали несколько использованных шприцов.

У писателя был огромный опыт путешествия на общественном транспорте; ему нужно было следовать зову своей Музы, а это был самый дешевый способ. Кроме того, ему нужно было увидеть жизнь обычных людей изнутри. Он воображал себя провидцем и, следовательно, искателем.

И чего же он добивался?

Истинности человеческого состояния.

Это был реальный мир – и часто красивый – с другой стороны окон в комплекте с табличкой, которая гласила: " Тяните красную ручку, чтобы разбить окно".

Автобус вонял. Это было единственное, к чему он не мог привыкнуть. Это был запах жизни и, в некотором смысле, запах истины – действительно, истины! – чего писатель жаждал больше всего на свете. У большинства людей были личные девизы, например: другой день – другой доллар, или сегодня первый день моей новой жизни, или каждый день я становлюсь все лучше и лучше. Но девиз писателя был таков: насколько сильна сила истины?

Это был не столько девиз, сколько универсальный запрос. Это было топливом для его существования...или оправдания.

Правда в том, что может существовать только в его суровых, обличенных словах, которые он читал сам себе. Черные чернила на белой бумаге...и миллион субъективностей между ними...

Это все, ради чего он жил как художник, и большинство людей могло бы посчитать это благородной целью.

Тем не менее, автобус смердел. Конечно, они все были вонючие в какой-то степени, но этот был хуже всех. Это был запах, который он много раз пытался обрисовать словами, и лучшее, что он мог придумать, было: грязные носки, смешанные с вонючими подмышками, сочетающие в себе запах грязного влагалища проститутки, впитавшего в себя что-то смутно сладкое.

Это была та сладость, которую он никогда не мог выделить и идентифицировать. Что-то напоминающие засахаренные кусочки папайи? Инжира? Или имбиря?

Запах был чем-то вроде этого, но он не был достаточно отчётлив. Неспособность определить его была одной из бесчисленных неудач писателя, и хотя он рассматривал неудачи, как нечто более важное, чем успех, это была конкретная неудача, которая всегда приводила его в ярость.

Рядом с ним сидела женщина неопределенной расы, она, должно быть, весила триста фунтов, если не больше. Ее руки были в обхвате больше, чем у писателя ноги. Она вошла в автобус на одной из остановок и, конечно, свободных мест больше не было. Женщина достала из своей сумки большой пакет фисташек и принялась их громко есть. Между звуками чавканья, удушливой вонью и охватывающей клаустрофобией писатель был готов выпрыгнуть в окно. Он посмотрел на часы Таймэкс Индинго и увидел, что было 6 вечера.

Один Бог знал, когда они приедут в Лексингтон.

На пластиковой спинке сиденья перед ним кто-то написал маркером: идеальный матч – твоя жена, мой нож, и чуть ниже приписал: убить всех белых, Ниггеров, Жидов, Муслимов, Индусов и Пидерасов!

Любопытно, подумал писатель. По крайней мере, американцы азиатского происхождения могут спать спокойно...

Толстуха рядом с ним перестала есть и уснула, ее пасть была разинута, словно воронка от взрыва. Писатель не смог удержаться; он достал свой фломастер и приписал: природа, как и внешность, является не просто ИММАНЕНТНОЙ проблемой сознания разума, но и проявлением в своем собственном праве субактуальной духовной реальности.

Супер, подумал он.

Именно тогда угроза потенциальной символики прижалась к его лицу, как липкая рука. Мои часы! Непрошеная мысль, пришла ему в голову.

Что заставило его так подумать?

Он снова посмотрел на свои Таймекс Индигло. С обратной стороны было написано: "8-летняя батарея", он помнил, что купил их восемь лет назад.

Что бы это могло означать?

Время вышло, догадался он.

Например, когда рассказчик фильма Бергмана говорил: " В полночь...воет волк", это означало что-то плохое? Глубокая литературная аллюзия, понятная только самым проницательным?

Или это была просто претенциозная какашка?

Переговорное устройство затрещало, и пробасил голос водителя: "Следующая остановка – Люнтвилль".

Писатель никогда не слышал об этом месте и обрадовался, когда выглянул в окно. Это напомнило ему о том шоу, которое он видел на кабельном канале о семье Аппалачей: ржавые трейлеры, полуразрушенные покосившееся дома, автомобили, стоящие на кирпичах. Многие дома, очевидно, все еще были заселены. Разбитая дорога пролегала через дикие леса с обширными запущенными сельхозугодиями, со стоящими на них измученными тракторами, алыми от ржавчины. Когда они проезжали еще один полуразвалившийся дом, писатель заметил, что вся семья сидела с каменными лицами на разбитом крыльце: пожилой мужчина в комбинезоне, потягивал прозрачную жидкость из банки, женщина с мужественным и обветренным лицом чистила листья кукурузы, их дочь, подросток в лохмотьях и мутных пятнах, засохших на груди, курила трубку, и голый грязный парень лет шестнадцати, сидевший на досках, вздрагивающий, как будто от болезни Паркинсона.

"Белое отребье", – подумал он.

В конце концов дорога превратилась в то, что, по-видимому, было главной дорогой городка Люнтвилля. Его взору предстали витрины, забитые фанерой, с обеих сторон улицы. Водитель заругался с каким-то акцентом, когда светофор на ближайшем перекрёстке зажегся красным; автобус завизжал тормозами, поднял облако пыли и остановился.

На перекрёстке не было видно никаких других транспортных средств.

Тогда мысль зажгла восхитительный эстетический огонь в голове писателя. БЕЛАЯ ГОТИКА! Ему захотелось закричать от радости.

Это будет моя следующая книга!

Он уехал из Инсвича на этом автобусе три дня назад и молился, чтобы на него снизошло озарение. Но новая идея для книги так и не приходила ему в голову.

До сих пор.

"О, Боже... Это будет мой самый настоящий роман... Я выиграю национальную книжную премию!" – Мечтал он теперь.

Затем в следующую долю секунды, словно вспышка смерти, весь роман пролетел перед его мысленным взором...

Несколько мгновений спустя автобус остановился перед магазином. Крошечный знак на уличном фонаре гласил: "ГРЭЙХАУНД ДЕПО. ЛЮНТВИЛЛЬ".

К выходу поковылял старик с бородой и седыми волосами. Писатель схватил две своих сумки и собирался последовать за ним после того, конечно, как попросит бегемота, сидящего рядом с ним, встать, чтобы он мог протиснуться. Моржовое лицо женщины было устремлено на него; на её лбу была большая россыпь родинок.

– Я видела, как ты писал это грязное дерьмо на сиденье, -произнесла она с гневным лицом. Между ее непомерно большими зубами застряла зеленая фисташка.

– Это Вильгельм Лейбниц, – ответил писатель.

Когда он прошел по салону к выходу, водитель сказал ему:

– Я думал, ты едешь в Лексингтон, – мужчина произнес слово как "Рексингтон". Он был американцем азиатского происхождения.

– Я пережил творческий приход, пришла новая вариация моей Музы, – ответил писатель. – И, к сожалению, ваш автобус слишком зловонный.

Раскосые глаза водителя смотрели на него с непониманием.

– Зловонный?

Кто-то из салона выкрикнул:

– Он имеет в виду, что твой автобус воняет!

– О...

Затем пассажир с более отчетливым голосом добавил:

– Да, это смердит мертвечиной, смешанной с запахом кураги. Знаешь, как сильно ты запоминаешь запах, когда ешь такое!

Писатель посмотрел назад, словно в сверкающую пропасть. Человек, который сделал сравнение, был изможденным стариком в очках и с небольшим неправильным прикусом челюсти. Он выглядел таким же счастливым в автобусе, как и писатель.

– Благодарю вас, господин, – сказал он и выскочил из автобуса.

Автобус рванул с места с оглушительным ревом через несколько секунд после того, как дверь за ним захлопнулась. Писатель почувствовал, как его окатило пылью и выхлопными газами; последний взгляд на автобус показал ему мазок лиц, как у привидений, заставив его вспомнить Эзру Фунта на станции метро. Старик, который вышел с ним, упал от ревущей вакуумной тяги.

Писатель помог ему подняться.

– С вами все в порядке, сэр?

– Водила – гук недорезанный! – Выругался старик. – Спорим, он это специально сделал! Хочет отомстить нам за то, что мы взорвали его дерьмовую страну!

– Я думаю, что он был японцем... А ведь мы взорвали и их страну тоже.

Старик взмахнул разгневанным кулаком в воздух.

– Я всего-то должен был съездить к Индусскому врачу в Пуласки на обследование, а он сказал, что у меня диабет!

– О, жаль это слышать. Первого типа или второго?

Старик уставился на него:

– Откуда я знаю? Я только понял, что этот козел был Индусом, и я едва ли мог понять, что он там лопочет... Конечно, может, он и не был Индусом, потому что у него не было точки на лбу. Тогда кто он такой? Гребаный араб?

– Я уверен, что не знаю этого, сэр.

– И посмотри сюда! – Старик продолжал бить себя в грудь. Он приподнял штанину, чтобы показать опухшую лодыжку фиолетового цвета, как кожа баклажана.

Фу, подумал писатель.

– Черномазый ублюдок сказал, если я хочу жить, то нужно, чтобы мои чертовы ноги отрезали! И знаешь, что еще нужно сделать? Говорит, я должен заплатить ему за это! Восемь сотен баксов, у козла хватило смелости сказать мне, что это скидка для бедных!

Писателю было жалко старика...

Тусклые глаза всматривались ниже пушистых белых бровей.

– Ты ведь не из этих мест, не так ли, мальчик?

– Нет, сэр. Я из... – Писатель запнулся. Я пришел из ниоткуда, хотел ответить он. Но он выбрал случайный город в своей голове. – Я из Милуоки.

Старик напрягся.

– Из того же места, откуда этот парень из новостей?

– Простите меня?

– Это было во всех новостях последние три дня подряд!

– Я ехал в автобусе последние три дня подряд...и ничего такого не слышал. Что-то случилось в Милуоки?

– Чертовски верно. Копы поймали какого-то парня с трупами в квартире, его холодильник был забит отрезанными головами. Сказали даже, что одна голова была в аквариуме с лобстером! Вроде, это был гомик...наверное, выпил молофьи больше, чем я самогона за всю жизнь. И у него в шкафу висели отрезанные руки.

– Ужас какой...

Теперь, казалось, старик был раздражён ещё больше.

– Что такой городской парень, как ты, делает в нашем городе?

– Я следую за своей музой, так сказать.

– За кем? – Не понял его старик.

– Я писатель, пишу современную фантастику с различными философскими системами.

Старик ухмыльнулся и посмотрел слезливыми глазами на ноги писателя.

– Где ты купил эти дерьмовые туфли, парень? В К-Марте?

Писатель был удивлен.

– На самом деле, да.

– Они выглядят, как дерьмо, сынок, и если ты писатель, то у тебя должны быть деньги...

Писатель засмеялся.

– Меня зовут Джейк Мартин, сынок, я живу один в миле от Каунти-Роуд, и я лучший сапожник в округе. Приходи ко мне за настоящими туфлями.

Писатель подумал о потрясающей иронии. Сапожник...останется без ног...

– Я обязательно приду к вам.

– Буду ждать, – а затем старик начал ковылять прочь.

– Не могли бы вы уделить мне минутку, сэр? Где я могу найти здесь жилье?

Большая черная вена надувалась под фиолетовой лодыжкой. Костлявая рука указала куда-то в сторону.

– Вы можете попробовать снять номер у Энни, а в паре миль от сюда есть дом Гилмана, но парень с деньгами, как вы, не захочет оставаться там, потому что это грязная дыра, полная заразных пёзд. – Костлявая рука указала вниз по улице.

– Большое спасибо за уделенное время, сэр.

– Свидимся, – старик ковылял прочь, махая рукой.

Мой первый значительный словесный обмен с местным населением, понял писатель. Через квартал он заметил ряд магазинов, большинство из которых были закрыты, но один с вывеской "Братья Лаундермот" выглядел открытым, потому что молодой толстый человек заносил внутрь большие пластиковые мешки. После трёх дней в автобусе всю одежду, которую он носил, нужно было постирать. Дважды. Закрытые магазины стояли через дорогу от прачечной, но одно заведение, казалось, было открыто, потому что оттуда вышел человек с довольной усмешкой в клетчатой рубашке и ковбойской шляпе. Через мгновение из той же двери вышла женщина и присела на скамейку покурить. Она понюхала палец? Своеобразно, подумал писатель.

На следующем перекрестке стоял ресторан быстрого питания Венди, несколько посетителей можно было видеть в окнах. Он

никогда не был в Венди. Кто-то однажды сказал ему, что в этой сети подают квадратные гамбургеры.

Вниз по улице в противоположном направлении он заметил захудалый кабак. Слава Богу, здесь есть бар... Затем он заметил деревянную вывеску таверны: "Перекресток" .

Любопытно...

Писатель не мог сосчитать, сколько таверн, в которых он бывал, носили одно и то же название. Это было название, богатое аллегорическим обещанием, и ему это нравилось.

Но глубокие аллегории могут подождать мгновение или два, он расставил приоритеты. Ему нужны были сигареты и еда. Затем, размышляя о том, каким будет первое слово его нового романа, он схватил свои сумки и зашёл в магазинчик.

– Мы закрыты, – огрызнулся старый чудак за прилавком.

Писатель посмотрел на время на своих часах.

– На самом деле? Какой магазин закрывается в 6 вечера?

– Вот этот!

Старый чудак имел лицо пожилого Генриха Гиммлера, он носил комбинезон и рубашку с длинным рукавом, на нём была одна из тех кепок, которые носили банкиры в старые времена. Писатель подумал: "Мистер Друкер, в зеленом Акре..." За стойкой стояла трость с собачьей головой.

– Не хочу навязываться, сэр, – начал писатель, – но я только что проделал немалый путь...и мне действительно нужны сигареты и еда. Это займет всего минуту вашего времени.

Старый чудак шикнул на него! И хлопнул рукой о прилавок:

– Блять! Вперед! Кто-нибудь еще нагадит на меня сегодня! Почему бы тебе не попробовать, придурок? Чё тебе надо?

– Растворимый кофе, сахар и соленые крекеры пожалуйста. – Ужин чемпионов... Кроме того, он где-то читал, что эти три ингредиента были в первую очередь всем, что писатель ужасов Г.Ф.Лавкрафт потреблял в течение большей части своей карьеры. (И то, что он не читал, было то, что эти же три ингредиента, вероятно, были причиной рака толстой кишки, который убил его в 1937 году). Вернувшись к стойке, он попросил блок сигарет, а затем снял свою кредитную карту с липучки, которую прятал на лодыжке, когда путешествовал.

– Ты, должно быть, издеваешься надо мной! – Завыл старый чудак. – Это тебе что, Нью-Йорк?

Он снова наклонился, чтобы достать наличные из сумки.

– Вы, должно быть, тот писатель, о котором все говорят. Если у тебя есть мозги в голове, парень, следующая вещь в твоем списке дел должна быть за городом.

Писатель был поражен:

– Вы рекомендуете мне покинуть город?...

– Здесь нет ничего, кроме белого мусора, сынок, и метамфетаминовых наркоманов, пьяниц, жирных коров на пособии по безработице, кучи грязных маленьких детей. Если поместить их всех в одно и то же место сразу, от вони треснет земля, и эта чёртова трещина будет больше, чем Большой Каньон. У меня тут почти все покупатели пытаются украсть больше, чем купить.

– Хреновый бизнес.

– Слушай дальше. Сегодня припёрлась корова Сэди Фуллер и даёт мне талоны на еду, только просит меня, чтобы вместо стейков я дал ей собачий корм. А я ей говорю: "Сэди зачем тебе это дерьмо, у тебя даже нету чёртовой собаки!" И она отвечает мне: "У меня одиннадцать детей, а пособия такие маленькие, что

единственная возможность прокормить этих ублюдков – это кормить их собачим кормом". И знаешь, что? Она взяла на пособие четыре бутылки самогонки! Не, ну ты можешь в это поверить?

Писатель хотел ответить: "Как...трагично".

– Чёрт, я старый болван! Половина нашего городка живет на пособие! К тому времени, как у маленькой девочки появятся волосы на щели, её же папаша обрюхатит её, чтобы она тоже получала талоны на еду! Я продаю больше банок пережаренной фасоли и перца, чем гребаных трех мушкетеров! Что случилось с Америкой!

Писатель полагал, что этот парень был ещё более расистом, чем сапожник.

– Рай...потерянный, я бы сказал. Пресловутая американская мечта – всего лишь иллюзия, стоящая за жаждой наживы.

– Не знаю, о чем ты, блядь, говоришь, но с такой скоростью мне понадобится десять гребаных лет, чтобы расплатиться с этим местом! Мне будет восемьдесят! За что я сражался на войне?

– Так...вы ветеран Второй Мировой Войны? – Спросил писатель, лишь бы перевести беседу в другое русло.

– Нет, Корея. Мы всегда могли сказать, когда мы были на вражеской территории, в любое время, когда находили кучу дерьма.

Писатель выглядел растерянным.

– И...

– Если дерьмо пахло капустой и рыбой, мы знали, что поблизости есть коммунисты.

– Звучит очень тактически...

Писатель наконец-то получил сдачу. Он посмотрел на свои покупки на прилавке.

– Не могли бы вы положить их в пакет, пожалуйста?

– Пятьдесят центов!

– За пакет? – Возмутился писатель.

– Пятьдесят центов! – Настаивал на своём продавец.

Писатель вздохнул и положил два четвертака.

– Какого хрена ты здесь делаешь? О чём будет твоя книга?

– Социальная абстракция. Место – символ понятия или идеи, которые предполагают глубину произведения.

Старый чудак сломался:

– Я не знаю, какого хрена ты несёшь, но ты должен упомянуть меня в книге. Я могу быть недружелюбным старым балбесом, который жил в городе всю свою жизнь, и предупреждает главного героя, чтобы он проваливал ко всем чертям. Это называется сквозной персонаж, не так ли?

Писатель невольно поднял бровь.

– Действительно, так и есть...

– Это твой гребаный символ, мальчик. Я, блядь, это придумал!

– Интригующе, – сказал писатель и чуть не засмеялся.

– А теперь убирайся из моего магазина и, если у тебя есть мозги, убирайся из города.

Писатель выбежал из магазина, словно спасаясь от убийцы.

Это было нечто... На улице он закурил сигарету и минуту стоял в оцепенении. Он полагал, что первый удар никотинового дыма должен быть так же хорош, как опиум, который курил Томас де

Квинси, когда писал "Вздохи из глубины". Затем он пошёл по пустой дороге в мотель Гилман Хаус.

««—»»

Писатель снял номер за десять долларов за ночь.

Женщина за стойкой с лицом, похожим на Генри Киссинджера, продолжала восторгаться им с тех пор, как он вошёл в захудалую дверь. Это продолжало его озадачивать. Неужели сапожник с диабетом рассказал всему городу про его приезд?

К радости женщины, он заплатил за месяц вперед.

– Какая удача! Я дам тебе лучшую комнату в гостинице! Это настоящий люкс! У нас ещё никогда не останавливался автор бестселлера.

Писатель скромно улыбнулся. У него не было достаточно сил, чтобы сказать, что из всех его десятков опубликованных книг он даже не приблизился к списку бестселлеров, но, конечно, он бы этого не хотел. Он презирал все коммерческое, как Фолкнер. Искусство письма никогда не должно приносить деньги. Речь должна идти о борьбе за настоящее искусство.

– Это тот самый новомодный компьютер, о котором я постоянно слышу? – Она попросила его вторую сумку для переноски.

– Нет, это пишущая машинка, – сказал он ей. Имя женщины было миссис Гилман. – Я держу её хорошо смазанной, поэтому она не производит много шума. Надеюсь, никого не побеспокою.

– Какой там шум! – Женщина посмеялась над ним, как тетя Би. – Я, в основном, сдаю по часам, если ты понимаешь, о чем я. Девчонка должна зарабатывать на жизнь, как все.

Писатель не удивился. Это была реальность, подпитка для его музы. Проституция, безусловно, является неотъемлемой частью жизни человека, и он сразу же подумал о монументальной пьесе Сартра. Моя Книга должна быть настоящей...

– Я все понимаю, миссис Гилман.

Ее голос понизился:

– Если ты захочешь потыкать...тебе стоит предохраняться, как говорится.

– О, я не буду потворствовать, миссис Гилман. Как художник, мое восприятие должно быть острым. Тоска от воздержания превращается в творческое просветление.

То, чем миссис Гилман окрестила лучший номер в отеле, было худшим номером, который писатель когда-либо видел. Трупы тараканов лежали, разбросанные по всему полу, как сломанные скорлупки бразильского ореха, когда он заглянул под кровать, его взору предстал мумифицированный кот, лежащий на спине с вытянутыми лапками вверх. Матрас кровати был продавлен в центре, в некоторых местах просматривались засохшие пятна. Шелушащиеся обои отходили от стен, к тому же они были заляпаны отпечатками рук. Он подумал, что каждый отпечаток может рассказать свою историю. Старое радио стояло на синем комоде, хотя писатель сомневался, что он сможет открыть его ящички. На потолке висел вентилятор, украшенный струнами пыли и паутины, в углу комнаты стояли письменный стол и стул.

"Не совсем чистая, хорошо освещенная комната, а?" – Он пошутил над собой и прикусил губу, чтобы не рассмеяться.

Осмотр ванной показал ржавую ванну с вмятинами, треснувшее зеркало (это была кровь в трещинах?) и...использованные презервативы, плавающие в унитазе. Миссис Гилман взбивала подушки на его кровати, когда он вернулся, то заметил неровности на обоях. Кто-то нарисовал мишень на одной из стен.

"Боже мой", – подумал писатель. – Они что стреляли в комнате..."

– Это не шикарная комната, сэр, – сказала хриплым голосом женщина, – но она есть...

Писатель указал пальцем и улыбнулся.

– Все будет хорошо, миссис Гилман.

– И если вам что-нибудь понадобится, приходите ко мне.

– Спасибо. Вы очень гостеприимны.

Она достала пластиковый пакет с чем-то из переднего кармана своего платья.

– Попробуй немного. Они восхитительны!

Писатель побледнел. Это был пакет с курагой.

– Спасибо вам, но я вынужден отказаться.

– Надеюсь, вам понравится ваше пребывание у нас! – Она сияла от радости – Боже мой! С нами живет настоящий писатель!

– Спокойной ночи, Миссис Гилман.

Наконец, она ушла. Он выглянул в окно и поморщился. Это была самая настоящая свалка, которая простиралась до леса. Старые кузова автомобилей лежали на боку, а между ними испражнялась паршивая собака. Он продолжал убеждать себя, что окружающая среда является творческой необходимостью. Хенрику Ибсену бы понравилась эта комната. Он мог бы написать продолжение "Дикой утки" здесь... Так что, если это

было достаточно хорошо для Ибсена, это было так же хорошо и для него.

Готическое отребье белого мусора, эти слова бегали в его голове. Оцепенение творческого блаженства вернулось, когда он установил свою пишущую машинку. Это была стандартная печатная машина Ремингтона № 2, которые выпускали с 1874 года. Он потратил несколько тысяч долларов на её ремонт. Многие великие писатели использовали эту модель: Сэмюэль Клеменс, Джозеф Конрад, Генри Джеймс. Фактически, Клеменс, он же Марк Твен, был первым писателем-фантастом, официально представившим печатную рукопись издателю, та рукопись была подготовлена на идентичной машине.

В кране была достаточно горячая вода для его растворимого кофе, он поставил свою пепельницу в почти религиозной церемонии. Он откусил кусочек соленого крекера, нахмурился, затем выкинул всю коробку в мусорное ведро, когда прочитал, что срок хранения закончился в 1980 году. Идея отнести её обратно и попросить вернуть деньги показалась ему забавной.

Музыка, подумал он и включил старое радио:

– ... в Милуоки на северной 25-й улице, здание 1055, развернулась ужасная сцена...

– ... возможно, ускользал от полиции последние пять лет...

– ... сотрудник шоколадной фабрики был арестован полицией Милуоки после того, как голый мальчик в наручниках сообщил о своем похищении...

Какой ужасный мир, подумал он. Между новостями об этом серийном убийце, он наткнулся на музыку и, что было еще хуже, это был хард-рок. Его желудок свело, когда он услышал: "Я свобооооооооооодная птааааашка..." Он сразу же переключил радиоволну и, наконец, нашел слоистую скрипичную музыку.

Он скрипнул в кресле и вздохнул.

– Прекрасно. Арканджело Корелли, концерт номер 8...

Итак, писатель был готов.

Он осторожно вставил лист бумаги в печатную машинку и напечатал:

МУСОР БЕЛОЙ ГОТИКИ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Он положил палец на клавишу Н. Это было легко, как и должно было быть. Его Муза текла рекой. Теперь...напиши первое предложение...

В дверь постучали. "О, ради всего святого!" – Проскулил он. Муза рухнула.

– Да? – Раздражённо ответил он. Потом моргнул и сглотнул.

На пороге стояла взволнованная и ухмыляющаяся девчушка с волосами цвета кукурузного шелка. Она была босиком и с голыми ногами, из одежды на ней была джинсовая юбка и болезненно узкая розовая футболка, с надписью “Оближи!”

– Привет! – Сказала она, естественно, произнося слово "привет" как "пывет!" – Я Нэнси. Мама сказала, что ты остановился у нас!

– Кто ты? Ты Дочь миссис Гилман?

– Ага. – Ответила девушка, игриво смотря на него.

Поразительно, подумал он. Не только какой-то парень женился на женщине, похожей на Генри Киссинджера, но и занимался с ней сексом... Но, судя по внешнему виду этой девушки, она не получила ни одного из менее привлекательных генов своей матери.

– Ну, что ж, очень приятно познакомиться, Нэнси, но, увы, сейчас я очень занят...

– Я забежала всего на секундочку... – Она оглянулась и когда повернулась обратно, то уже смотрела на него с похотливой улыбкой. – Я хочу задать вам вопрос, но...черт, вы можете подумать, что это глупо...

Он почувствовал, что должен быть джентльменом и примером для подражания.

– Ни один вопрос не является мелочным или бесценным, Нэнси, за исключением вопроса, задушенного нежеланием.

– Чего?

Он вздохнул.

– Какой у тебя вопрос?

Она поднялась на цыпочках и шепнула ему на ухо:

– Могу я отсосать у тебя?

Писатель был поражён.

– Что, прости?

– Ой, не подумайте плохо, я пососу совершенно бесплатно. Все равно мне нечего делать до вечера.

Миссис Гилман...сдаёт собственную дочь...Закралась мысль ему в голову.

– К тому же вы известный писатель, ни одна девчонка и тем более парень не смогут похвастаться таким в нашем городе!

Писатель закатил глаза.

– Правда, я не настолько знаменит.

Её колени начали тереться друг об друга, когда она начала вилять бедрами взад и вперед, со взглядом озорной школьницы.

– Видишь ли, я не хочу, чтобы ты думал, что я шлюшка.

– Я никогда бы так не подумал! – Заверил он её.

– Чёрт, я не смогу уснуть, если не попробую твою сперму...

Писатель свирепо посмотрел на неё.

– Зачем тебе это нужно?

– Просто хочу знать, отличается ли на вкус писательская молофья от обычной.

Ужас какой... Но все же он обдумал её предложение на мгновение. В конце концов, наибольшее творческое влияние на Стивена Крейна оказала проститутка, когда он писал "Красный знак мужества" и "Открытую лодку". Писатель не мог отрицать своей аристократичности, утонченности, рожденной эрудиции.

– Это хорошее предложение, Нэнси, но мне придется отказаться. Вы должны понимать: воздержание имеет решающее значение для эстетически творческих людей.

Она была живой деревенской Венерой, стоящей в его дверях.