Текст книги "Современный польский, чешский и словацкий детектив"

Автор книги: Эдуард Фикер

Соавторы: Юрай Ваг,Анджей Пивоварчик
сообщить о нарушении

Текущая страница: 29 (всего у книги 41 страниц)

8

Раз уж потребовалось мое присутствие, и притом немедленно, значит, открытие Карличека – первостепенной важности.

Трепинский подтверждает мои выводы. – Там найден чемодан, – продолжает он докладывать, – размеры которого точно соответствуют следу, оставшемуся на шкафу в квартире Йозефа Трояна.

Вот как!

Да, отдыхать, видно, не придется. И мы едем. Трепинский за рулем неподвижен, как изваяние из мастерской Романа Галика, но машину ведет с бешеной скоростью.

Значит, тот чемодан…

На вилле Рата все в хлопотах, кроме одного человека: на заднем сиденье автомобиля крепко спит Карличек.

– Пусть спит, – кивает на него Скала. – Я уж начинаю беспокоиться о душевном состоянии нашего Карличека. Не криминалист, а какой-то правнук доктора Фауста. Я как-нибудь возьму да проверю его очки. Может, они заколдованные?

Скала громко хлопает дверцей автомобиля. Но Карличека не разбудит даже взрыв. Если только он не притворяется, что спит.

Мы направляемся к вилле. Зеркало уже не висит в прихожей на стене, оно снято и отставлено в сторону. В стене зияет продольное отверстие, по краям обитое металлом, к нему и крепилась доска с зеркалом. Зеркало чуть больше отверстия в стене и хорошо маскирует его. К четырем углам зеркальной доски изнутри привинчена складная лесенка. Ее можно складывать и растягивать, как гармошку. Четыре винта, которыми прикреплено зеркало, сверху скрыты обычными медными кнопками.

– Карличек заметил, – показывает Скала, – что две верхние кнопки не так стерты, как две нижние, которых, видно, кто-то недавно касался. По его предложению мы попробовали снять отпечатки пальцев.

– И вы их обнаружили?

– Да. Когда мы посыпали кнопку порошком, следы проступили совершенно отчетливо. Потом Карличек стал нажимать на кнопки, вертеть их по-всякому, – продолжал Скала. – Наконец, когда я нажал на них сразу двумя пальцами и одновременно потянул зеркало, оно сдвинулось.

За зеркалом устроены особые крепления, придерживаемые пружинами. Нажатием кнопок они приводятся в движение и открывают отверстие; с внутренней стороны зеркальной доски привинчена ручка. Тот, кто войдет внутрь, может закрыть зеркало за собой. Все устройство не кажется новым. В сравнении с хитроумными механизмами и всевозможными инженерными изобретениями в бульдогообразном доме здесь все сработано более грубо, словно бы кузнецом.

– Вы сравнивали отпечатки на зеркале с отпечатками Галика? – спрашиваю я.

– Пока нет. Но даже на первый взгляд видно, что они совсем другие. Разумеется, мы сравним их со всеми отпечатками, известными нам по этому делу, и с отпечатками Трояна, конечно, тоже.

Чтобы войти в отверстие, нужно переступить металлическую раму внизу и постараться не стукнуться головой о верхнюю кромку. Скала включает мощный фонарь. Вниз ведет дорожка, выложенная кирпичом, за ней кирпичные ступеньки. Мы спускаемся по ним.

– Карличек все твердил, – говорит Скала, – что у виллы, судя по всему, должен быть подвал, но странно, что туда нет входа ни снаружи, ни внутри дома. Поэтому он и остановился у этого зеркала.

– Ну, это его метод! – киваю я. – Он, видите ли, в машине увидел пророческий сон.

Вниз ведут десять ступенек. И вот мы стоим на довольно грязном утрамбованном глиняном полу. Большой подвал без окна или, вернее, с замурованным в стене окном под самыми сводами. Затхлый, сырой воздух проникает откуда-то сверху. Видимо, подземные воды под подвалом текут в низину и просачиваются в расщелины между плитами. Голые стены покрыты мхом и слизью, поблескивающей в луче фонаря.

Местами стены оклеены бумагой, а кое-где даже обоями, окрашенными сыростью в фиолетовый цвет. В заднем углу над тремя железными койками висят два ковра. На койках грязные матрацы и мятые старенькие одеяла. Еще один вытертый ковер расстелен на полу. Над ним висит электрическая лампа и рядом керосиновая. На ковре стоит обычный кухонный стол. Пять стульев, один из них перевернутый, стоят в беспорядке, словно люди только что встали и куда-то ушли. У стены старый шкаф, рядом полка с посудой. Некоторые предметы обстановки явно не прошли бы через отверстие со складной лестницей. Значит, их доставили сюда еще до того, как был сделан потайной вход.

В подвале, кое-как приспособленном для жилья и, судя по всему, служившем временным пристанищем, с трудом можно дышать. Воздух весь пропитан сыростью. С историей этой берлоги, я думаю, мы познакомимся не скоро. А пока меня занимает чемодан, лежащий на столе. Я подхожу и открываю его при свете фонарика Скалы.

В нем только связка ключей. Некоторые из них плоские, другие цилиндрические.

– Их ровно пятьдесят, – говорит Скала, – и как мы заметили, все разные – каждому соответствует определенный замок.

Ключи обычной формы, но у каждого свой номер. У плоских номер из двух или даже трех цифр, выбитый на бородке ключа, к остальным прицеплены медные жетоны с номером.

– Похоже на комплект ключей от каких-то кабинок или шкафчиков, – говорит Скала, – скажем, от кабинок в бассейне или в гимнастическом зале… Но там всюду пользуются цилиндрическими замками. А этим я бы не доверил пиджак с бумажником.

Наконец, мы высказываем предположение, что это ключи от абонентных ящиков на почте.

– Давайте убедимся, так ли это, – наконец предлагаю я.

Скала в ответ разражается проклятиями.

– Хотелось бы знать, с чем еще придется нам встретиться в этом деле!

Я прошу его позволить мне осмотреть более тщательно подвал. На вилле Рата останется несколько наших вооруженных сотрудников, от них требуется не выдавать своего присутствия, чтобы не спугнуть того, кто приблизится к вилле. Возглавляет эту группу Лоубал.

А Карличек все спит.

Трепинский везет меня к Праге в бешеном темпе гонщика, лишь ключи бренчат в чемодане.

Пока я придерживаюсь трех положений. Первое: ключи действительно от абонентных ящиков. Второе: трехзначный номер на некоторых ключах может встретиться только на главном почтамте, где абонентных ящиков больше всего. И третье: ящики не обманут моих ожиданий. А не обнаружим их в Праге, поищем где-нибудь в другом месте. Впрочем, они, скорее всего, в Праге. Ну что ж, посмотрим.

Трепинский останавливается перед главным почтамтом. Я выхожу с чемоданчиком в руке и направляюсь в зал. Мне приходится пройти через весь зал, и наконец я останавливаюсь у окошка, где даются справки об абонентных ящиках. Я кладу около окошечка чемоданчик и, просунув голову, пробую привлечь внимание служащей, которая что-то подсчитывает, стоя у стола.

– Поставьте чемодан на пол, – говорит она, наконец подходя ко мне.

Я оставляю чемодан лежать там, где он был, и протягиваю свое удостоверение. Служащая поражена, она, видимо, не ожидала, что посетитель с потрепанным чемоданчиком окажется капитаном Госбезопасности. Когда я поворачиваю чемодан на девяносто градусов и открываю его, ее глаза широко раскрываются от удивления.

– Что это такое? – восклицает она.

– Не узнаете свои ключи от абонентных ящиков? – спрашиваю я.

Она смотрит на меня с недоверием.

– Возможно…

И тут я сам делаю интересное открытие. Она никогда прежде не видела ключей от запертых абонентных ящиков. А тут перед ней сразу целая связка из пятидесяти ключей. Служащая посылает меня в другое помещение, на улице за углом, где якобы находятся эти самые ящики.

Я закрываю чемодан, благодарю за информацию и ухожу. Выйдя на улицу, поворачиваю направо за угол и читаю вывески. Наконец вхожу в довольно старое здание, поднимаюсь на второй этаж и попадаю в большой зал. Он разделен на коридорчики, стены которых и состоят из абонентных ящичков. Здесь их сотни. Еще не известно, сюда ли я попал со своими пятьюдесятью ключами, и это только подстегивает мое нетерпение поскорее все выяснить. Я ставлю чемодан, открываю его и ищу ключик с трехзначным номером… Ведь нигде в Праге, кроме главного почтамта, не может быть свыше семисот почтовых ящичков. А здесь я вижу даже четырехзначные номера.

Рядом со мной кто-то роется в корреспонденции, вынутой из ящика, но вдруг перестает разбирать свою почту и с удивлением глядит на меня. Я со своими пятьюдесятью ключами, видимо, кажусь ему не совсем нормальным. Нахожу ключик с номером 632. Народу здесь не много. Коридорчик, по которому я иду, держа в одной руке ключик, а в другой чемодан, безлюден. За ящичками находится помещение, где разбирают почту. Здесь работают бесшумно и пахнет старой бумагой и деревом.

Ящичек 632 расположен внизу, у самого пола, среди длинного ряда таких же ящичков. Здесь царит какая-то торжественная тишина, и, кажется, не удивишься, обнаружив в ящичке урну из крематория. Тихо ставлю чемодан – сам не зная почему, избегаю шума, словно боюсь, что моя версия станет явью, – и сую ключик в замочную скважину. Ключик подходит. Найду я там что-нибудь или нет, во всяком случае, на почте должны быть сведения об абоненте этого ящика.

Открываю дверцу. В коридоре полумрак, и из ящичка, как из окошка, падает свет. Ведь у него нет задней стенки. В ящичке лежит большой светлый пакет. Я осторожно беру его, как будто меня подстерегает опасность. Толстая обертка старательно заклеена. В пакете какие-то бумаги. На нем характерным почерком синеватым карандашом написано: Главный почтамт, 632. Цирк Гумбольд. Рекламные плакаты.

Никакой марки. Значит, пакет поступил не из почтового отделения. Кто-то сунул его сюда, открыв ящик ключиком, который сейчас у меня в руке. И почтовые служащие оставили пакет спокойно лежать здесь. И даже знай они, что я его сейчас вынул, это не привлекло бы их внимания. Поэтому можно все проделать спокойно. Осторожно разрезаю обертку ножом. Я все еще нахожусь один в коридоре. В пакете сотня тысячекронных купюр серии «C-L».

9

А у меня в связке еще сорок девять ключиков. Что ж, приходится благодарить Карличека, этого «ясновидца», ниспосланного мне судьбой.

Пятьдесят ящичков! Эта цифра, умноженная на сто тысяч крон, равняется пяти миллионам. Будинский говорил, что в обороте сейчас лишних четыре миллиона крон, значит, общая сумма достигает девяти миллионов. Возможно, еще миллион они готовятся пустить в оборот. Тогда окажется десять миллионов. Остальные десять для вида сожгли на 297-м километре. Думаю, мой подсчет верен.

Закрываю ящик. Пакет кладу в карман. Беру чемодан и иду по коридору к дверям с нелюбезной надписью: «Не входить! Дирекция!» Вхожу без стука, нарочито шумно, ударив, будто случайно, в дверь чемоданом.

– В чем дело? – строго бурчит пожилой чиновник.

За каждым ухом у него по карандашу, в руке ручка, перед ним на столе какие-то бумаги, на кончике носа очки. Черные сатиновые нарукавники и белая рубашка с пристежным крахмальным воротничком, из которого выглядывает тонкая шея; на верхней пуговице криво нацеплен галстук-бабочка. Такой музейный экспонат встретишь сегодня довольно редко. Он глядит на меня исподлобья, хотя я протягиваю ему свое удостоверение. Мерит меня взглядом из-под очков с ног до головы и раздраженно ворчит:

– Полиция? По-моему, вам здесь делать нечего. У нас все в порядке.

– Вы уверены? – говорю я.

За моей спиной виднеется дверь с надписью: «Директор». Мой музейный экспонат заявляет, что туда нельзя, но, поняв, что меня не уговоришь, сам кидается к двери и, схватившись за ручку, открывает:

– Проходите!

В комнате за письменным столом совсем несовременного вида сидит человек довольно заурядной внешности. За другим столом работает женщина лет сорока. Непонятно, почему здесь закрыты все окна.

Я все еще держу удостоверение в руке.

– Мне хотелось бы познакомиться с абонентом ящика 632, – говорю я.

Директор – человек любезный.

– Прошу садиться, – слышу я вежливое приглашение. – Дайте 632!

Секретарша роется в картотеке, а я тем временем задаю вопрос:

– Вы обычно спрашиваете у абонента паспорт?

– Разумеется. – Директор протягивает руку к секретарше, которая, стоя к нам спиной, все еще что-то ищет. – Бланк заказа требует…

Я беру плотную карточку, которая скреплена с еще двумя листками. Согласно карточке, абонентом ящика 632 является Роман Галик. Он абонировал его четырнадцатого числа этого месяца, то есть за день до смерти Йозефа Трояна. Интересный факт!

Я прошу разрешения воспользоваться телефоном. И быстро вызываю сюда двух своих сотрудников. Директор и его секретарша застывают от удивления. Директор робко спрашивает:

– Что-то произошло? Если я могу вам помочь…

Я открываю чемодан и показываю сорок девять ключиков. Секретарша слабо вскрикивает, а директор смотрит на чемодан как на мираж. Но он быстро приходит в себя и, энергично двинув кадыком, берет из чемодана пять ключиков. Положив их на стол, властным голосом приказывает секретарше:

– Пожалуйста, отметьте! Шестьдесят, пятнадцать, девяносто семь, сто и два! И принесите дубликаты!

Секретарша, довольно подвижная для своих сорока лет, мигом проскальзывает в дверь. Директор стоит ошеломленный, уши у него пылают. Потом, опустив плечи, нетерпеливо прохаживается по комнате. Я спокойно жду. Разговаривать мне почему-то не хочется. Впрочем, секретарша отсутствует недолго. И приносит пять ключей. Директор берет их, а я внимательно слежу, чтобы они не смешались с моими.

Четыре ключа явно не похожи. Только номер 103 совпадает. Но нужно во всем убедиться самому. Мы проходим с директором к ящичкам. Чемодан я беру с собой. Вышагивая, словно журавль на своих длинных ногах, директор быстро подходит к ящику 103. Мой ключик легко открывает его. Я вынимаю пакет, сходный с найденным мной в ящике 632, только чуть потоньше. Может, в нем тоже эстрадные программки?

Остальные ящики я предоставляю открывать вызванным мною сотрудникам. А сам возвращаюсь в кабинет, где чиновник в сатиновых нарукавниках смотрит на нас с немым укором, ведь мы отрываем его от работы. Быстро устанавливаем, что ящик 103 принадлежит Йозефу Трояну, который абонировал его тоже четырнадцатого числа за день до своей смерти.

Мне бы хотелось обнаружить здесь имена не только покойников, но и живых, возможно, они и появятся. Ведь остается еще сорок восемь ящиков.

Прибыли два вызванных мною сотрудника. Их задача довольно проста, но требует времени. Со всеми ключиками, которые не подойдут к здешним ящикам, придется обойти другие почтовые отделения и установить их абонентов. И всех срочно доставить на допрос, даже если в ящиках ничего не будет обнаружено.

Я обращаюсь к директору:

– Как специалист, вы могли бы нам помочь информацией о других почтовых отделениях?

– Разумеется, – охотно соглашается он. – Минутку терпения. – И бежит к дверям. – Пан Нешть, зайдите ко мне!

Чиновник Нешть не спеша появляется. Так же не спеша выслушивает нас. И говорит, качая головой:

– Не могут пять сыщиков с одним-единственным ключом мчаться в пяти разных направлениях. Ближе всего двадцать вторая почта. Там имеется пятьдесят абонентных ящичков. Оттуда можно отправиться в тридцать первое отделение. Там двадцать ящичков. В том же направлении почта в Гроубетене. Потом надо вернуться и пойти уже в другом направлении. Словом, если хотите, я начерчу вам на бумаге весь путь.

– Вы так хорошо ориентируетесь? – удивляюсь я.

– Я люблю свою работу, – отвечает он ворчливо. – Сижу тут с тысяча девятьсот второго года, каждый ящик прирос к моему сердцу, а все ключики для меня словно дети. Выложите их на стол, я чужие сразу отличу.

Я ухожу, забрав с собой пустой чемодан.

—Иду к себе, – говорю я Трепинскому, ожидавшему меня в машине у входа. Рядом стоит еще одна машина, на ней приехали два моих сотрудника.

На работе меня ждут кое-какие новости. Да и у меня есть кое-что новенькое: свыше ста пятидесяти тысячекронных купюр серии «C-L». Перед моим кабинетом стоят несколько человек, в том числе Карличек и Будинский. Я прошу Будинского обождать. Прежде всего мне нужно побеседовать со своими сотрудниками. Карличека я тоже зову в кабинет. Он должен быть в курсе дела, ведь он наш первый помощник.

Будинский остается в приемной один. Остальные вместе с Карличеком и Трепинским входят ко мне. Я плотно закрываю обитую дверь, даже громкий разговор в приемной не будет слышен. Ведь я не знаю, с чем пришел Будинский. Но пока что он не самый важный посетитель, и о нашем совещании знать ему не обязательно.

Знакомлю всех с результатами расследования на сегодняшний день. Выкладываю на стол тысячные купюры. Карличек держится в стороне с таким видом, словно все это его не касается. Просматриваю длинный протокол, в котором отражены итоги расследования на вилле Рата. Читать его я пока что не собираюсь. Все это мне уже известно. Ничего нового тут нет.

– Что еще удалось выяснить? – опрашиваю я.

Один из моих сотрудников докладывает:

– Эрвин Абрам Рат до войны производил различные средства для химчистки, паркетную пасту, лак для мебели и тому подобное. У него работало девять человек, имелось два автомобиля – грузовик и легковая машина. В тридцать восьмом году фабричка была закрыта, но сам он с женой и тремя взрослыми детьми продолжал жить на этой вилле. Согласно имеющимся сведениям, в тридцать восьмом году там побывало гестапо. Всю семью Рата увезли, а оборудование было отправлено в неизвестном направлении. С тех пор дом стоял заброшенный. Судя по всему, Рат устроил за зеркалом тайник, но гестапо его обнаружило.

Дальше следует заключение специалистов. Они утверждают, что оборудование Галика в бульдогообразном доме не что иное, как любительское устройство для стереоскопической фотографии.

– На предмет, помещенный в центре круга, падает с противоположных сторон свет, идущий через щелевое отверстие, причем предмет снимается синхронными киноаппаратами. Экспозиция длится три секунды. Круг с камерами и источниками света двигается так, чтобы предмет входил в освещенное пространство и затем выходил из него. Снимки потом проецируются и переносятся пантографом на бумагу соответствующей толщины, вырезаются и приклеиваются друг к другу. Так получается стереоскопическая фотография.

Я прерываю:

– Достаточно, кажется, я понимаю, в чем дело. Вы прикинули стоимость оборудования?

– Это не так-то просто. Зависит от того, откуда брали материалы и кто производил или монтировал отдельные узлы устройства. Без сомнения, многое шло с черного рынка. В общем, денежные затраты здесь таковы, что Галику вряд ли хватило бы обычного заработка.

Звонит телефон.

Докладывают о вскрытых абонентных ящичках:

– Ящик семьсот двадцатый. Наниматель – Мария Троянова. Дата та же самая, четырнадцатое число. В конверте сто тысячекронных купюр. Согласно плану, будем разыскивать остальные сорок семь ящиков.

– Не докладывайте о каждом отдельном ящике, а сообщите общий результат. Звоните лишь в том случае, если можно разыскать и доставить к нам абонента ящика.

Сообщение другого сотрудника меня не радует.

Машина, оставившая следы своих шин на аллее, не «ситроен». Совсем другой отпечаток. Шины обычные, стандартный образец отечественного производства. Таких шин тысячи. Никаких отличительных признаков нет. Размер шин, их отпечатки говорят о том, что машина с низкой посадкой, возможно, черный лимузин марки «аэро-30».

Значит, описание внешнего вида машины, характерного для «ситроена», было всего лишь легкомысленной фантазией Аленки Влаховой. Возможно, я сам сбил ее с толку, нарисовав силуэт машины. Аленка услужливая девушка, она даже проявила энтузиазм в нашем деле, и память у нее хорошая, во, по-видимому, не вся ее информация заслуживает доверия. В машинах она разбирается только как пассажир. Правда, насчет цвета машины и низкой посадки она не ошиблась.

– Черных «ситроенов» у нас всего шестнадцать, – сообщает наш сотрудник. – А черных машин типа «аэро» несколько сотен. Вот это нас и задерживает.

– Привлеките побольше людей и поскорее кончайте ваше обследование.

Трепинскому я поручаю установить наблюдение за супругами Винерт, родителями Итки Шераковой. Если после работы они не пойдут домой, немедленно сообщить, куда они направятся. А перед их домом пусть ждет меня участковый. Возможно, супругам Винерт известно что-нибудь о возлюбленном Итки.

Остается, правда, еще несколько нерешенных вопросов, скажем, прошлое Романа Галика, расследование, проводимое в институте, где он работал, и тому подобное.

Наконец все, кроме Карличека, покидают мой кабинет. Я приглашаю Будинского. Мне приносят черный кофе, а Карличеку, разумеется, жидкий чай. Будинский терпеливо ждет в кресле у столика. Тысячекронных купюр серии «C-L» на столе нет.

На мой вопрос, чему я обязан его посещением, он спокойно говорит:

– Кажется, нам повезло.

– Вы полагаете?

Будинский вынимает из портфеля конверт, а из конверта две тысячекронные купюры. И протягивает их мне.

– Не успели мы изъять из оборота серию «C-L», как появились эти две банкноты, у которых совпадает не только серия – «C-E», но и номер, а это весьма неприятно. Как вы сами понимаете, не может быть двух купюр с одним и тем же номером одной и той же серии. Одна из них фальшивая.

Я осматриваю купюры и не могу понять, какая же из них фальшивая.

– Так какая же? – спрашиваю я.

– Вот вам лупа, – услужливо предлагает Будинский.

Лупа большая, размером с хорошую тарелку. Но даже через нее не различишь, на какой купюре буква «E» возникла в результате дорисовки буквы «L».

– Эта, – говорю я наконец.

Будинский смотрит на меня с восхищением.

– Как это вы разглядели?

– Я не разглядел, просто на вид она новее.

– Вы на верном пути… Серия «C-E» почти на два года старше. Эта купюра кажется более новой. И она действительно фальшивая. Буква «E» не дорисована, она допечатана. Удивительно точно, и краска того же цвета, которая шла для серии «C-L». Это установлено благодаря спектральному анализу и рентгену. У буквы «E», там, где она совпадает с буквой «L», слой в две краски. Дополнительная линия буквы «E» имеет краску в один слой, то есть как и полагается. Достать точно такую краску невозможно.

– А никто не мог использовать оставшуюся краску?

Будинский кивает.

– Возможно, мог. Практически нельзя создать краску одного и того же оттенка второй раз. Если различие не видно простым глазом, то его покажет спектральный анализ. Вот смотрите. Слабое различие в красках этих двух купюр можно увидеть и так. Никогда не удается достичь полного тождества краски даже в одной серии, ведь все время приходится добавлять свежую краску.

Да, кажется, мы напали на нужный след. И я говорю:

– Будьте любезны, узнайте как можно скорее, какая фирма давала краску для печати номеров серии. Начнем вести расследование. Правда, краска могла остаться в типографии. Но мы разберемся.

Будинский прячет купюру и ее двойника в конверт и прощается, пообещав немедленно все выяснить.

Карличек тихо как мышь сидит за журнальным столиком и только смотрит вслед Будинскому, когда за тем закрывается дверь.

– Ну, что там у вас, Карличек? – опрашиваю я.

– Меня послал к вам лейтенант Скала.

– С чем?

– Просто так.

Я подсаживаюсь к нему.

– Понятно. Мы должны вас поблагодарить. Надеюсь, наша операция идет к благополучному завершению, и вы уже сегодня можете рассчитывать на нашу признательность и награду.

На лице Карличека не заметно никакого восторга.

– Хотелось бы мне знать, – продолжает он вяло, – почему в чемодане были только ключи, а не деньги и что означает эта наглая попытка спрятать деньги в абонентные ящики. Как-то это нужно объяснить, хотя бы, скажем, тем, что в подвале купюры могли пострадать от сырости. Бумага, когда она высыхает, коробится и на ней трудно печатать. Жаль, что некому поломать над этим голову. А есть кое-что и поважнее. Почему, например, мы не обнаружили в каком-нибудь почтовом отделении абонентного ящика того человека, который так старательно устраняет своих сообщников?

– Карличек, – говорю я. – Этот тип воюет на два фронта. С нами и с теми, кого он взял себе в сообщники. Для него самое важное – не оставить после себя следов. Но при таком количестве убийств это невозможно. Я думаю, мы приближаемся к цели, а это главное. А каково ваше мнение?

– Допустим, приближаемся, – говорит Карличек. – Но как бы мы чего-нибудь не прохлопали. Надо бы повнимательнее заняться этой фабричкой Рата. Куда, скажем, девались люди, которые работали у него? И не обнаружится ли здесь следов нашего химика?

– Пожалуй, вы правы.

– Думаю, что прав. Сам Рат наверняка не был химиком, Он был предпринимателем и, возможно, начинал простым рабочим. Ходил по домам, чистил дверцы на буфетах, хозяйкам это нравилось, и они покупали у него бутылочку-другую жидкости для чистки. Так он и скопил немного денег и купил заброшенный дом с участком. А потом устроил там маленькую фабричку. Для этого ему потребовалось несколько рабочих и человек, разбиравшийся во всей этой технологии.

– Скажем, химик?

– Да, скажем, химик, который давно сидит у нас в печенках. Рабочие Рата должны были жить где-то поблизости. Там и до сих пор живут, как в деревне. Рат наверняка нанимал людей, обитавших неподалеку, в этих домишках и халупах. Перед войной там имелось немало нуждавшихся, которые готовы были за несколько жалких крон, не находя другой работы, портить руки содой и кислотами. А вдруг жив кто-то из этих рабочих Рата и, скажем, сейчас восседает с трубкой в зубах у порога своего дома, поджидая почтальона с пенсией. Бог его бы и расспросить хорошенько про этого самого Рата.

Значит, Карличек идет по следу подозрительного химика, ведь, по его мнению, фабричка Рата не могла обойтись без химика. Тот факт, что кто-то и по прошествии многих лет по-прежнему чувствует себя на вилле как дома, показался мне заслуживающим внимания.

– Ну как, Карличек, вы не устали? – спрашиваю я.

– Да нет. Я тут отоспался между делом.

– Тогда через пять минут в вашем распоряжении будет машина, и вы можете пользоваться ею до тех пор, пока не разыщите кого-нибудь из рабочих Рата.

– Через пять минут? – переспрашивает Карличек. – Прекрасно.

Я быстро договариваюсь по телефону о машине. Потом, уже в который раз, прошу принести черный кофе. Да и сигарет я выкурил порядком. К счастью, пока что здоровье меня не подводит, во всяком случае, я сам так считаю.

Итак, все приведено в движение. Но результаты будут не раньше завтрашнего утра. А мне еще сегодня нужно поговорить с родителями Итки Шераковой. Странно, что никто вроде бы не обеспокоен ее исчезновением.

С протоколами я разделался довольно быстро. Отправляюсь пешком к дому Винертов. Это далековато, но такая прогулка мне просто необходима.

Перед домом, согласно уговору, меня поджидает участковый. Семья Винертов у себя в квартире.

– Ну что ж, идемте, – говорю я участковому.

Мне как-то не по себе, ведь я пришел сюда как вестник смерти.

Звоним в квартиру. Нам открывает рослый мужчина лет сорока с небольшим. В брюках и в рубашке, без пиджака. Я знаю, что он работает на бойне.

– А-а, вот это кто! – Этот возглас явно вызван формой участкового. Словно здесь давно ожидали нашего появления. Он смотрит на нас с насмешкой.

– Вы отчим Итки Шераковой? – спрашиваю я его подчеркнуто строгим тоном, давая понять, что нам не до шуток. Но он не обращает внимания на это.

– К сожалению, имею честь им быть, – отвечает он насмешливо. – Проходите.

Мы входим в квартиру. В ней царит беспорядок. В кухне у открытого окна стоит женщина примерно того же возраста, что и ее муж, если не старше. Она поливает из лейки цветы. Увидев нас, оставляет это занятие и выжидательно смотрит. Довольно привлекательная женщина, на вид еще полная сил.

– Все твоя доченька! – язвительно говорит Винерт. – Понятное дело! Молодая девка – и не работает! Еще бы ею не интересоваться. На продуктовые карточки она плюет и все-таки от голода не умирает. Только вы пришли напрасно! Дома ее нет! И я просил бы меня из-за нее не беспокоить.

– Послушайте, – вставляю я наконец слово, – предоставьте решать нам, беспокоить вас или нет. Лучше скажите, когда Итка Шеракова была дома последний раз?

– Да уже больше недели ее не видать, – неохотно ворчит Винерт. – Мы за нее не в ответе. Она совершеннолетняя.

Его жена ставит лейку на подоконник и подходит ближе.

– Она что-нибудь натворила?

Вопрос звучит довольно равнодушно, хотя речь идет о дочери. Не отвечая, я спрашиваю в свою очередь:

– А вам известно, где она была всю эту неделю?

Винерт насмешливо хмыкает. А его жена говорит:

– А что нам делать? Она ведь нас не слушает. Порой по месяцу не показывается дома. Завела себе хахаля.

Явно между Иткой Шераковой и этой супружеской парой не было согласия.

– Пошла на содержание, – с ненавистью продолжает Винерт. – Дома ей, видите ли, не нравится. Вот и сбежала от нас уже лет в пятнадцать. То у подруги ночевала, то еще где. Уже тогда у нее что-то было с братом той подруги. Я…

– Постой, – чуть ли не отталкивая его, энергично прерывает жена. Она смотрит мне прямо в глаза, готовая всеми способами защищать себя и мужа.

– Раз она не дома, значит, с тем типом. А если нет, тогда уж и не знаю где. Выписываться от нас она не желает.

– А выбросить ее на улицу мы не можем, – добавляет Винерт.

И снова под взглядом жены замолкает. С серьезностью, свойственной действительно сильным натурам, она опять спрашивает:

– Скажите, что-нибудь случилось?

– Да говорю я. – Вашей дочери больше нет в живых.

Я знал, что Винертова перенесет это спокойно. Она чуть меняется в лице – только слегка сдвигает брови. Но тут же овладевает собой и, крепко сжимая спинку стула, садится. Правда, садится с трудом, словно на несколько секунд куда-то девалась ее энергия, но уже видно, что это известие не сломит ее.

Винерт всплескивает руками и кричит:

– Что, что такое? Она умерла?

Я не обращаю на него внимания.

– Пани Винертова, – говорю я, – ее убили. Мы подозреваем в этом ее любовника. Но его до сих пор не удалось задержать и нам не известно, кто он. Вы не могли бы хоть что-то сказать о нем?

Винертова молчит. Ее муж начинает в волнении бегать по комнате.

– Разве Итка нам что-нибудь рассказывала? Мы об этом и сами не имеем никакого представления. Что посеешь, то и пожнешь. Я всегда говорил, что это темная личность!

– Замолчи!

Винерт мгновенно замолкает. Его жена приказывает ему, словно послушному псу.

– Я считала, – говорит она, глядя мне прямо в глаза, – что ей неплохо живется.

– Жаль, – отвечаю я, – что вы так мало ею интересовались. Винертова кладет руки на стол и медленно сжимает их в кулаки. Но продолжает говорить спокойно, даже холодно.

– Знаете… это судьба. Я тут ни при чем. Мой первый муж был человек бесхарактерный, слабый… А потому делал вид, что ищет какой-то смысл в жизни. Это свойственно слабым людям. Но все это просто увертки, обман и эгоизм. И я имела право с ним развестись. Итка любила его больше меня, но суд отдал ее мне. А я была молода, мне хотелось жить. Итка считала отца жертвой, а меня черствой эгоисткой. Но эгоисткой-то была она. Как большинство детей. Я защищала свой дом, свою семью и не собиралась из-за дочери похоронить себя. Пять лет назад умер ее отец. Мы с мужем живем неплохо, и Итка это видела. – Винертова произносит последнюю фразу с вызовом. – Но она с первой минуты возненавидела своего отчима, хоть он и старался быть ей неплохим отцом. Но все было напрасно, они стали смертельными врагами. Она все чаще убегала из дому. К своему отцу, к знакомым. Натерпелись мы с ней. Потом она начала сама зарабатывать, стала самостоятельной, и мы надеялись, что она образумится, поселится отдельно от нас. Ведь сюда она возвращалась неохотно. После работы отправлялась куда-нибудь развлекаться, и знакомые у нее были соответственные. Квартиры она себе не нашла, хотя вроде и искала. Снимать комнату ей не хотелось, да и не каждый пустил бы ее к себе. Я уже не могла с ней ничего поделать. Она мне стала чужой. Она не раз упрекала меня, что я бесчувственная, отравила ей детство. Даже став взрослой, Итка ничего не поняла.