Текст книги "Современный польский, чешский и словацкий детектив"

Автор книги: Эдуард Фикер

Соавторы: Юрай Ваг,Анджей Пивоварчик
сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 41 страниц)

– Ну вот видишь! – прервал его полковник. – Помимо всего… рисунок в центре был перевернут! Даже если бы я мог отдать сколько-нибудь разумное распоряжение, то до этого следовало бы организовать курсы по филателии по меньшей мере для двух офицеров в каждом повяте. А представляешь, Глеб, какие были бы результаты? В одно прекрасное утро камеры предварительного заключения по всей стране заполнились бы коллекционерами! Ну как ты объяснишь работнику на периферии, что ты ищешь двухцветную марку с перевернутым рисунком в центре, стоимостью тридцать копеек, выпуска 1858 года? Это же вообще… черная магия. Увольте, – отрезал полковник.

Мы все умолкли.

– Я попытался выявить круг знакомых убитого, – снова начал НД. – Но все впустую. Вдова ничего не знает и никого не подозревает.

– Да, это убийство и. ограбление совершены мастерски, – высказал свое мнение полковник. – И расследование можно загубить. Это действительно необычное дело… Врачебный консилиум, включая доктора Кригера, считает, что в ближайшие дни Глеб сможет приступить к работе. Разумеется… к легкой работе.

– Я слышал, полковник, что вы хотите дать ему отпуск, – буркнул НД.

– Отпуск? Кто вам сказал? Я? Ну и идея! Ни с того ни с сего послать парня в отпуск?

НД с безразличным видом опустил глаза: «Дело не мое – поступай как знаешь».

– Глеб, ты в самом деле собираешься отдыхать? – В голосе полковника слышалось удивление.

– С внеочередным отпуском, который вы мне обещали, можно подождать, – ответил я, памятуя слова полковника, произнесенные им, когда он переступил порог палаты.

– Ну, значит, договорились. Видишь? – обратился он к НД. – Передавать кому-либо другому дело об убийстве филателиста было бы неразумно. Глеб начал это дело, получил по голове, теперь пусть сам рассчитается со своим обидчиком. Коль скоро он числится самостоятельным работником, пусть сам реабилитирует себя и сведет счеты со своим личным противником.

Из всего этого я понял, что и проблема моего отпуска, и весь разговор моих гостей были обдуманы заранее.

НД изобразил на лице сожаление и, не дав мне рта раскрыть, продолжил:

– Как я уже говорил, Олесь Кригер опять был со мной в вилле. С его помощью я сделал выборочную опись тех марок, которых не хватает в альбомах. Опись я тебе оставлю. Впрочем, с Олесем ты сам поговоришь… Комната в вилле по просьбе вдовы и по решению прокурора открыта. Вдова и служанка, кроме кратких заявлений для протокола, до сих пор ничего существенного не сказали… Все. Точка. Конец. Финиш…

– Да… Вот видишь, как обстоят дела, – добавил мой дорогой шеф, слегка поглаживая животик и безуспешно пытаясь заложить ногу за ногу, что всегда делал в тех случаях, когда считал вопрос исчерпанным.

Я и НД притворились, что ничего не замечаем.

– В следующий раз я постараюсь первую же пойманную рыбу – а позавчера я поймал вот такого сома – в знак благодарности послать твоей маме, Глеб, – переменил тему разговора полковник. – Она, надеюсь, пришлет мне жирных червей? Говорят, что черви в вашем районе самые лучшие…

– Я вижу, ты взялся всерьез за дело об убийстве и грабеже, – сказал НД, прерывая излияния моего драгоценного шефа о рыбной ловле.

НД взял кляссер, как назло торчавший из-под подушки, и начал его листать.

– Покажи ему, Глеб, серию марок Боснии и Герцеговины, – вставил полковник. – Пусть посмотрит!

– Это даже любопытно, – разглагольствовал НД. – Но если бы дело шло о красивых картинках, я мог бы еще понять: люди собирают миниатюрные репродукции. Но пусть мне растолкуют. в чем красота измазанной штемпелями, грязной и нечетко отпечатанной «Гвианы» или «Лба молдавского быка». А ведь есть и такая марка!

Я понял, что, очевидно, НД просматривал каталоги или обогатил свои познания в области филателии с помощью доктора Кригера.

– Ты рассуждаешь так, словно никогда не ходил в школу, не собирал марок и благодаря коллекционированию не приобрел знаний о мире. Короткая у тебя память, – прервал я НД.

– Пусть. Но меня марками не соблазнишь. И в эту веру меня никто не обратит. Это совершенно бесполезное занятие!

Я взглянул на шефа. Он скучал. С какой охотой он отправился бы сейчас на рыбалку: только что прошел дождь и клев должен быть отличным.

НД расхаживал по палате, убеждая самого себя в том, что никто не уговорит его собирать марки.

Деревянная груша с кнопкой звонка уже несколько минут была у меня в руке. Я нажал три раза.

В дверях показалась медсестра:

– Я хочу заметить, что посетители злоупотребляют гостеприимством…

Мой шеф даже просиял от этого неожиданного откровения. Он встал и протянул руку:

– Ну, Глеб, хотелось бы еще поговорить с тобой, но сам видишь… выпроваживают. Ничего не поделаешь.

После ужина я открыл казенный кляссер с марками. Чтобы вести расследование об убийстве коллекционера, нужно было научиться свободно разбираться в марках и уметь пользоваться каталогами.

ГЛАВА 5

Меня должны были выписать из больницы. Пакет с каталогами и портфель с кляссером и личными вещами уже лежали у двери палаты.

Попрощавшись с лечащим врачом, я зашел к доктору Кригеру, чтобы поблагодарить его за бескорыстную помощь, кроме того, мне хотелось еще получить от него дополнительно кое-какую информацию об убийстве коллекционера.

Я выслушал массу советов, которым, подобно большинству выздоравливающих, следовать не собирался. Затем мы перешли к делу об убийстве. Я спросил Кригера, что он думает об этом не как врач, а как филателист.

– Гм… Что вам сказать, капитан? – задумался он на минуту. – Мы обсуждали это дело с НД в ту ночь, когда совершилось убийство. Я как раз находился в анатомическом отделении, когда привезли тело убитого… Я, естественно, поинтересовался, кто был этот человек. Когда-то мы с ним были в некотором роде конкурентами. Только я всегда вынужден был ему уступать: он мог заплатить за марки более высокую цену и, по-моему, всегда переплачивал. Наконец он перестал посещать Клуб филателистов. Одни говорили, что он разорился на марках. Другие – что он якобы приобрел за солидную сумму коллекцию классиков [3]исключительной ценности. Было это лет десять тому назад.

– Как вы считаете, могла эта исключительно ценная коллекция попасть к нему из сейфов Национального банка, то есть быть той коллекцией марок, которая предназначалась для Почтового музея?

– Скорее всего, да, – подумав немного, сказал доктор. – Постараюсь объяснить, почему я так считаю… Существует польская марка выпуска 1860 года «10 копеек за лот». Эта марка, погашенная круглым штемпелем № 1, не относится к разряду редких. Подобных марок довольно много. Но кроме марок с зубцами, есть марки «За лот» без зубцов. Их подлинность проверяется шириной полей, которая должна быть значительно больше, чем у марок с зубцами. Это, конечно, весьма редкие экземпляры. Такого рода оригинальных, беззубцовых марок «За лот» в мире может быть всего около десятка или немногим больше… Так же обстоит дело с маркой «Десять краковских крон» или, скажем, с австрийским «Меркурием» выпуска 1851 года, стоимостью тридцать крейцеров… «Меркурий» со штемпелем «Промышленность», розового цвета можно встретить раз в жизни. И если, скажем, вам когда-то довелось увидеть в коллекции беззубцовые «За лот», «Десять краковских крон», «Меркурий», «Цюрих» № 1 и № 2, а спустя несколько лет обнаружить следы этого комплекта в виде сорванных наклеек в альбомах в тех местах, где эти марки должны были бы находиться, то вы можете со всей определенностью считать, что источник появления этих редких марок мог быть только один.

– Считаете ли вы, если принять во внимание пустые места в альбомах и следы наклеек, что в числе прочих у убитого коллекционера были украдены перечисленные вами марки?

– Да, – подтвердил доктор. – Как вам, возможно, уже рассказал НД, десять лет назад я был в кабинете директора банка в тот момент, когда из сейфов извлекли коллекцию марок большой ценности, предназначенную для музея, но она туда так и не попала… С тех пор мне и запомнился тот комплект, о котором я говорю. Его нельзя было не запомнить! В коллекции убитого филателиста не хватает именно этих марок, поэтому я могу с уверенностью сказать, откуда они и где я их видел до этого. Список украденных марок находится у НД, только его следует проверить. В больнице вы, оказывается, не теряли времени даром, копались в каталогах, – рассмеялся Кригер. – Если обнаружите в списке какую-нибудь ошибку, заранее прошу прощения. Проверяя альбомы в доме убитого, я давал НД информацию как любитель, а не как специалист и каталогами почти не пользовался.

Кригер старался говорить со мной простым, доступным языком, избегая непонятных мне терминов. Наконец он открыл свой портфель и достал оттуда небольшой кляссер.

– Я уже говорил вам, что марка «За лот», погашенная штемпелем 1, не относится к числу редких. Конечно, не среди школьников. Встречаются марки, погашенные другими штемпелями: 20, 29, 237, 270, 323, – не спеша перечислял доктор, давая мне возможность делать заметки в блокноте. – Такие марки ищут годами. Лучшее этому доказательство – то, что я помню эти номера. На днях мне удалось приобрести поистине великолепные экземпляры. Вы только посмотрите!

Я заглянул в кляссер и увидел два знакомых мне экземпляра «За лот» с номерами 237 и 323!

– Можно узнать… где и за сколько?

– Они достались мне совершенно случайно в Клубе филателистов. Фуксом, так как подобная оказия бывает редко. Обратите внимание на исключительно свежие цвета красок. В свете кварцевой лампы они чисты, как слеза. И. совсем недорого: по две тысячи за штуку.

У меня не нашлось слов ответить доктору. Два «Колумба» – результат моего первого обмена – были реставрированы и не стоили даже двухсот злотых. В этом я убедился позавчера, рассматривая их в палате сквозь увеличительное стекло. О корыстных целях моего случайного знакомого я догадался слишком поздно.

– Еще один вопрос, доктор, если позволите?

– Пожалуйста!

– Насколько я помню, НД говорил, что студент-медик, который делал инъекции, вам знаком?

– Студент? Да. Хороший парень. Поговорите с ним сами. Он сейчас как раз дежурит. Это недалеко отсюда…

Я решил немедленно встретиться со студентом.

Забрав вещи и попрощавшись с медсестрой, я вышел на улицу.

Чувствовал я себя вполне нормально, словно пришел в больницу час назад по служебным делам, выполняя свои прямые обязанности. Поймав такси, я поехал в студенческое общество.

Так начался первый этап расследования преступления. Все, что происходило до этого, было лишь прелюдией.

Комната, которую студенты арендовали в частной квартире, сияла белизной. Там я застал студента. Он сидел за столом и зубрил анатомию. Тощий парень, видно, из тех, кто с небывалой самоотверженностью доводит учебу до конца. При моем появлении он встал, приветливо поздоровался.

– Поверьте, – вскоре рассказывал он, – мне было очень неприятно, ведь это… это первый смертный случай в моей практике. Еще никто из моих пациентов не умирал. Я жалею, что не выехал раньше, почему-то все медлил.

– Значит, о том, что вам не следует приезжать, так как укол сделает сам врач, вас известили по телефону в тот момент, когда вы собирались выезжать?

– Да-да. Собственно, в это время я должен был уже находиться в пути.

– Вы можете точно передать телефонный разговор?

– Могу. Когда зазвонил телефон, я поднял трубку и услышал: «Говорит доктор… (фамилию он произнес неразборчиво). Прошу вас передать студенту, который делает уколы строфантина на вилле в Западном районе, что я был у пациента и сам сделал ему инъекцию. Поэтому сегодня приезжать не нужно…» Вот и все. Ошибки быть не могло, так как в Западном районе у нас только один пациент. Я позвонил туда на следующий день, чтобы спросить, нужно ли приезжать. Мне никто не ответил… Что же касается голоса звонившего, то у меня создалось впечатление, что он был намеренно изменен.

– Скажите, когда вы ездили делать эти уколы, вы не встречали у больного кого-нибудь, кроме жены и служанки?

– Нет. За всю неделю я никого не встретил. Хотя… – заколебался студент.

– Постарайтесь вспомнить. Может быть, теперь, в свете происшедших событий, что-нибудь привлечет ваше внимание, покажется вам подозрительным?

– Мне ни на кого не хотелось бы бросать тень подозрения, – ответил студент. – Тем более направить вас по ложному следу. Но кажется, за два или три дня до происшествия я встретил на лестнице очень взволнованного человека. Я обратил на это внимание потому, что в тот день мой пациент тоже был взволнован. Я даже подумал, что, возможно, у них произошла ссора…

НД вообще не упоминал о такого рода обстоятельствах, В первых письменных показаниях студента этого не было.

– Вы не помните, в тот день жена и служанка пациента были дома?

– Не знаю. Дверь мне открыл сам хозяин и, как я уже сказал, был чем-то взволнован.

– А в другие дни?

– В другие дни открывали дверь его жена или служанка.

– Может быть, вы еще что-нибудь припомните? Вы не запомнили каких-либо внешних примет того человека, которого встретили на лестнице?

– Это был самый обыкновенный человек, такой, какие встречаются на улице ежедневно.

– Ну хорошо. А вы могли бы его обрисовать? Какого роста? В шляпе или без головного убора? Худой или толстый?

– Ну… примерно среднего роста, средней комплекции, круглолицый. И еще я подумал, что у этого человека болезнь поджелудочной железы.

Я записал в блокнот все эти подробности, добавив, согласно показаниям студента: «фетровая шляпа, темный костюм и перекинутый через руку плащ». Так мог выглядеть человек, приехавший из провинции.

– Вы собираете почтовые марки? Что-нибудь понимаете в них? – спросил я.

– Почтовые марки? – удивился студент. – Ну, постольку-поскольку.

– Можете сказать, какая из польских марок самая дорогая?

– Какая? Наверно… за восемьдесят злотых, с портретом Рузвельта? Я знаю эту марку, потому что однажды, еще школьником, посылал срочное заказное письмо.

Было совершенно ясно, что о филателии он не имел никакого понятия.

Это было все, что меня интересовало.

Однако я уходил не очень удовлетворенным. На мой взгляд, парень слишком мало понимал в марках. Его поколение должно разбираться в филателии лучше, чем мое.

Хотя доктор Кригер и ручался за студента-медика головой, а НД считал дальнейшее расследование по этой линии пустой тратой времени, я все-таки заехал на центральную телефонную станцию, где работал один мой знакомый. Я вошел в здание со двора.

– Как дела, Вацек?

– Бегут. А у тебя, Глеб?

– Помаленьку.

– Тебе что-нибудь нужно?

– Да, дорогой, проверь, пожалуйста, был ли в порядке телефон у медиков в Южном районе дней десять назад?

– Устроим! – Вацек набрал номер и попросил к телефону приятеля. – Феликс? У тебя дней десять или одиннадцать назад работал телефон у студентов-медиков?

Полученный через некоторое время ответ лишь усилил мои пока еще смутные подозрения.

– Говоришь, там в течение трех с половиной дней был поврежден кабель? – повторял Вацек. – И сердились, что ты отнимаешь у них хлеб, да? Говорили, что телефон для них – источник существования? Спасибо, Феликс, пока!… Да, действительно, – обратился он ко мне, -телефон у медиков в те дни не работал. Ну, если я тебе еще понадоблюсь, заходи, Глеб!

Я сердечно попрощался с Вацеком. Во время войны мы вместе партизанили в Келецких лесах.

«Значит, студент говорит неправду. Он или был в сговоре с убийцей, или же ему кто-то пригрозил. Или… сам сделал смертельный укол и вся история с телефоном высосана из пальца, – рассуждал я. – Плащ и фетровая шляпа в мае?! Вот и верь после этого людям. НД первый разговаривал с ним об убийстве на вилле. Просто не верится!»

Я попросил шофера такси немного подождать и из телефонной будки позвонил НД.

– Как? Ты уже вышел на волю? – обрадовался он. – Слушай, позавчера я был с твоим шефом на рыбалке. Он каждого, кого там встречал, просил поплевать на червя! А поймал только старую сандалию. Сперва он сказал, что на удочку попался сом и леска запуталась в корневищах. Мне, как идиоту, пришлось нырять, наглотался ила и воды. Оказалось, что крючок зацепил сандалию доисторической эпохи. Больше я с этим старым чудаком на рыбалку не поеду…

– Теперь послушай ты, – прервал я его. – Твой студент мне не нравится!

– Почему?

– Врет. Говорит, что не поехал делать укол потому, что ему позвонили.

– Ну и что? Ты имеешь в виду, что телефон у медиков был в то время испорчен?

– Именно. А ты откуда знаешь? – Я не мог скрыть удивления.

– Откуда? Ой, Глеб, тебе еще соска нужна… Студенты арендуют комнату в квартире медсестры. Она живет рядом, за стенкой, и у нее тоже есть телефон. В Южном районе, как тебе известно, телефонные кабели временные. И поскольку они часто портятся, студенты заключили с медсестрой соглашение. В телефонном справочнике указано два номера: студенческого общества и медсестры. Когда у них телефон не работает, она оставляет дверь в свою комнату открытой. Тогда тот, кто не может дозвониться по основному номеру, смотрит в справочник и набирает второй… Ясно?

– Понятно. А ты спрашивал, по какому телефону он разговаривал с этим доктором?

– Спрашивал… Позвоню-ка я твоей маме, пусть она введет в твой рацион фасоль. Это полезно для мозга.

Я повесил трубку. Он был скрупулезнее, чем я. Можно было не сомневаться в данных, полученных им в ходе предварительного расследования.

Приближалось время обеда.

– Куда едем? – спросил шофер такси.

Я назвал Горносленскую улицу.

Через минуту с портфелем и пачкой каталогов в руках я ввалился в собственную квартиру.

– Ты свободен или после обеда поедешь на работу? – спросила моя дорогая мамочка, лицо которой так напоминало портрет Уистлера в Лувре.

– Свободен. Но… мне хочется немного прогуляться вдоль Вислы до виллы.

Мы разговаривали так, словно ничего не произошло.

– На письменном столе под стеклом я положила для тебя марку… – сказала мне за обедом мама.

Я не мог утерпеть и, взяв тарелку с десертом, пошел в свою комнату.

– Где ты это купила? Вот уж не ожидал от тебя, мамочка!

Она вырвалась из моих объятий.

– В больнице ты полдня бредил «Колонией Оранжевой реки». И я спросила об этой марке у одного спекулянта возле филателистического магазина. А сегодня он принес мне ее прямо домой. За каких-то пять злотых.

Я немедленно заглянул во французский каталог Ивера. Зелено-голубая «Колония Оранжевой реки» должна стоить не больше десяти-пятнадцати грошей. У меня было прекрасное настроение. Будь я на месте мамы, то заплатил бы и десять злотых. Но мамочке полагается нагоняй. Она не должна пользоваться черным рынком!

– Я ему давала два злотых. Потом два с половиной. Но он объяснил, что с колониями всегда связаны большие расходы. В государственных магазинах колониальных марок нет. Он достал марку в Северном районе Варшавы и потратился на трамвай .

– Наверняка зайцем ехал! – сказал я, сильно сомневаясь в «расходах».

– Ну… в следующий раз ищи себе сам. И не болтай в бреду: «Мама, купи мне «Колонию Оранжевой реки»!»

– Я что-нибудь еще говорил?

– Да. Бредил о «Маврикиях»… Но доктор Кригер рассказал мне: чтобы сфотографировать «Маврикиев» для публикации в каком-то американском журнале, целых два года разыскивали владельцев, так как они скрывались под псевдонимами. Их долго не могли обнаружить.

– Фьюу-у-у! – свистнул я протяжно. Мама ошеломила меня своими познаниями. – Если ты еще что-нибудь узнаешь такое же интересное, надеюсь, расскажешь мне?

Она насмешливо посмотрела на меня.

– Ты этого не знал, всезнайка?

Я прикусил язык. У себя дома не следует показывать свою неосведомленность.

«Интересно, а не станет ли моя мама филателисткой? И будут ли у меня тогда вкусные обеды, будут ли пришиты все пуговицы на рубашках, если – не дай бог! – мама всерьез начнет собирать марки?» – думал я.

Покрутившись немного по комнате, я переодел костюм и вышел на улицу.

Мой драгоценный шеф должен был знать о моем выздоровлении от НД. Но в управлении его не было, он заседал на одном из многочисленных совещаний.

Через четверть часа я был уже возле виллы. Дверь мне открыла служанка. Несмотря на ее близорукость и царящий в прихожей полумрак, представляться мне не пришлось.

– Это сотрудник милиции! – крикнула она хозяйке и направилась в глубь коридора.

– Мне хотелось бы поговорить с вами, – обратился я к вдове. – Ключ от комнаты, где было совершено преступление, у вас?

Обе женщины все еще выглядели подавленными, но уже не в такой степени, как в тот вечер, когда мы решили, не предупредив их, устроить засаду.

– Пожалуйста, – ответила вдова. – Анеля, дай ключ и присмотри за черешней в тазу.

Очевидно, они варили варенье или компот.

Открыв дверь и отодвинув портьеру, я первым вошел в комнату. Она давно не проветривалась.

– Можно открыть? – спросил я, подходя к окну. Вдова кивнула и села в кресло.

– Скажите, того человека, который влез сюда ночью, после того как вы приходили с вашим коллегой, уже поймали? Нашли у него марки? – спросила вдова.

«Она не знает, что в действительности произошло в ту ночь, – объяснил мне по телефону полчаса тому назад НД. – Когда я влез за тобой в комнату и начал сразу же названивать в управление, она, услышав мой голос, проснулась. Хотела поднять тревогу. К счастью, мне удалось успокоить их обеих. Я велел им сидеть на кухне. Поэтому они не видели, как выносили на носилках твое бренное тело…»

– Да… этого человека нашли, – информировал я ее без вся кого энтузиазма. – При нем обнаружили справку из психиатрической больницы, – говорил я, не уклоняясь от истины. – К сожалению, марок у него не нашли. Но есть надежда, что и убийца и грабитель попадут в руки правосудия.

– Ах, значит, это был не он? Значит, расследование еще не закончено и еще…

Мне было невыгодно вдаваться в подробности и я прервал ее.

– В свое время вы обо всем узнаете. А пока я вас прошу помочь нам. Пожалуйста, опишите подробно события, предшествовавшие этой трагической истории.

Вдова опять согласно кивнула. Предложив мне сесть, она начала рассказ:

– За неделю до несчастья, до того, как моему мужу сделали смертельный укол, – она посмотрела на ковер возле шкафа с альбомами, стоящими ровными рядами, – как раз за неделю до этого он пошел к врачу. Врач прописал ему строфантин. Анеля обратилась к медсестре в клинике на площади Коммуны. Первый укол сделала эта медсестра. Но видите ли, медсестры хотят заработать на чьем-то несчастье. К тому же не известно, в какое время такая «графиня» соизволит явиться. Поэтому муж решил связаться по телефону со студенческим обществом. Я уже говорила об этом, когда составляли протокол… Приезжал студент-медик, совсем юноша, среднего роста, брюнет. Мужу он очень нравился. Медсестра просила тридцать злотых за визит. Я заплатила ей двадцать два, так она еще была недовольна.

Я взглянул на шкаф.

«У нее здесь, если верить доктору Кригеру, по крайней мере десятки тысяч, а трясется над каждым грошом. Она из тех, кто тщательно собирает крошки со стола, ссыпает их в банку и прячет в кладовую, на случай если лет через десять кто-нибудь подарит ей курицу».

– В тот день, – продолжала вдова, – мы с Анелей поехали на базар, хотели купить клубнику подешевле. Здесь она стоила пять злотых килограмм, а там можно было купить по четыре шестьдесят… Когда мы вернулись, начинало темнеть. Муж был в этой комнате. Я не заходила к нему, он не любил этого. Уколы переносил тяжело и всегда отдыхал после них. И на этот раз я была уверена, что он отдыхает после укола. Когда кукушка прокуковала восемь раз…

– Почему кукушка? -прервал я ее рассказ.

– У нас на кухне шварцвальдские часы с кукушкой.

– Можно будет потом посмотреть их?

– А разве часы имеют какое-то отношение к убийству?

– Нет. Просто из любопытства. Иногда меня интересуют… часы.

– Значит, в восемь часов, как обычно, я понесла мужу рисовую кашу. Открыла дверь и удивилась, почему он не зажигает света. Решила, что он задремал в кресле…

Вдова вдруг встала и, толкаемая необъяснимой силой, начала воспроизводить передо мной сцену, происшедшую неделю назад. Она подошла к двери, отодвинула портьеру и вышла в прихожую. Через секунду я услышал стук в дверь.

– Кароль! – раздался ее тихий, несмелый голос. – Я принесла тебе кашу…

Дверь беззвучно отворилась, и одновременно отодвинулась портьера. Вдова шла, вытянув перед собой руку, словно несла тарелку. Лицо ее было неподвижно, глаза, как у слепой, ничего не выражали. Подойдя к письменному столу, она показала, что ставит тарелку на стол, и обернулась.

– О-ох! -громко вскрикнула она.

Я вскочил.

– А-а-ах, это вы! – с облегчением вздохнула вдова. – Сидите, сидите. Со мной все в порядке.

Мне стало ясно, что тогда кресло у стола, в котором она часто видела своего мужа, было пусто. Слишком точно и глубоко вошла она в свою роль.

– Тогда кресло было пустое… Я подумала, что мужа нет, и зажгла на столе лампу.

Комнату залил затененный желтым абажуром свет настольной лампы.

– Я думала, может быть, муж вышел из дому и оставил записку. – Ища, она склонилась над столом. – Но записки не было…

Воцарилось молчание.

Понемногу, сантиметр за сантиметром, с опаской вдова поворачивала голову к шкафу. Дверцы шкафа были слегка приоткрыты. Она посмотрела на то место, где, как я помнил по фотографии, лежало тело убитого.

– Да… он лежал здесь и не подавал признаков жизни. – Она опустилась на колени, руки ее бессильно поникли.

Затем, торопливо встав, она сняла телефонную трубку. Быстро, очень быстро набрала двузначный номер Скорой помощи, Я выхватил у нее трубку. Настойчивый голос телефонистки: «Слушаю! Скорая помощь слушает!» на этот раз остался без ответа…

– Мне очень неприятно, что мои вопросы воскресили тяжелые для вас воспоминания. Отдохните, прошу вас.

Я подвел ее к креслу. Она тяжело дышала и держала руку у горла… Прошло несколько минут, прежде чем женщина успокоилась.

– Скажите, вы долго прожили с мужем?

– Тридцать пять лет… Да… Тридцать пять лет. Я вышла замуж в тот год, когда поступила в обращение первая серия польских марок в грошах и злотых. До этого в Польше были пфенниги и марки. Муж не отмечал годовщин свадьбы. Но если важна точная дата, можно проверить по каталогу.

До сих пор я никогда не сталкивался с определением дат жизни по… датам выпуска марок!

– Наше обручение совпало с периодом девальвации. Я тогда работала на почте в Кракове. Там, у своего окошка, я и познакомилась с моим будущим мужем. Он приходил и выбирал марки, отпечатанные с изъяном. Я достала ему несколько «перевертышей»…

Перестав записывать, я поднял голову.

– Вы, очевидно, не знаете, в чем тут дело? – спросила вдова. – Видите ли, в период девальвации марки быстро теряли свою стоимость. Из Варшавы каждые несколько дней присылали новые. У министерства не было времени менять изображения на марках. Поэтому на существовавших марках надпечатывали цифры, указывающие их новую стоимость. Поспешность приводила к большому числу типографских ошибок… Некоторые коллекционеры говорили, что наше супружество – брак по расчету! – слабо улыбнулась она. – Когда у меня на почте не было марок, они ворчали: «Эге, она уже припрятала их для своего жениха». Да… это было истинное увлечение.

– Вы долго работали на почте? – спросил я. – Разве вам так уж необходимо было работать?

– Я работала до сорок девятого года. Было ли необходимо? Гм… Муж велел. Из-за марок. А я его слушалась… Впрочем, это было очень интересно!

– У вашего мужа в последнее время были друзья?

– Нет, не было. А зачем? Последние шесть или семь лет он никаких сделок не совершал. Иногда продавал какую-нибудь незначительную партию. На текущие расходы.

– Вы знали его посредников?

– Нет. Он никогда об этом со мной не говорил. Иногда кто-то бывал у него, но не чаще одного-двух раз в год. Дверь он открывал сам. Это были мужские дела. Менял или продавал. Но продавал неохотно…

– Может быть, сохранилась его переписка?

– Нет. Муж не хранил писем, сразу их уничтожал.

Я запомнил эту деталь.

– Значит, вы говорите, что за последние годы ваш муж ни с кем не поддерживал дружеских отношений? Местные филателисты у него не бывали и он у них тоже? Так?

– Думаю, что… Ведь равного ему не было. Все, что хотел, он уже имел. Коллекция была начата его дедом в 1850 году. Да и никто не разбирался в марках так, как мой муж! Вы ведь плохо разбираетесь в марках, но тот, кто сделал смертельный укол моему мужу, был специалистом. Из того, что у нас было, он выбрал наиболее ценное… Я помогу вам просмотреть альбомы. И очень надеюсь, что с вашей помощью украденные марки вернутся ко мне.

Мне стало ясно, что в альбомах убитого были марки, которые я видел на репродукциях в книге «The Rarest Stamps» в кабинете директора агентства.

Следствие усложнялось, так как я теперь не был уверен, что стало добычей убийцы или убийц, а что спрятала сама вдова. От кого и почему – я еще не знал.

– Ну, на сегодня закончим, а утром я приду к вам, – сказал я, закрывая на всякий случай окно. -Я подумаю о нашем разговоре.