Текст книги "Любитель полыни"

Автор книги: Дзюнъитиро Танидзаки

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 9 страниц)

13

«Отвечаю на Ваше письмо.

Извините, если в прошлый раз я был недостаточно вежлив. После Вашего отъезда мы, как и предполагали, через Наруто и Токусима 25-го числа прошлого месяца вернулись в Киото. Вчера я получил Ваше письмо от 29-го числа. Оно оказалось для меня полной неожиданностью. Какой бы от природы глупой ни была Мисако, я не воспитывал её так, чтобы она стала столь безрассудной. Как говорят в народе, её чёрт попутал. Мне, глупому старику, в моём возрасте услышать столь прискорбное известие – что за несчастная судьба! Мне, её отцу, нет извинений, и я испытываю перед Вами глубокий стыд.

Вы пишете, что в ближайшее время намерены предпринять решительные меры. Вы уже не можете внимать каким-либо увещеваниям, и я понимаю степень Вашего негодования. Несмотря на это, позвольте мне высказать своё ничтожное мнение. Можете ли Вы вместе с Мисако посетить меня в ближайшее время? Я хочу, с Вашего позволения, серьёзно поговорить с ней и заставить отказаться от своего намерения.

Если паче чаяния она будет упорствовать, Вы поступите по собственному усмотрению, но если она образумится, я убедительно прошу Вас простить её.

Я наконец приобрёл куклу, какую хотел. Я собирался сразу после возвращения пригласить Вас к себе в Киото, но сначала я попытался избавиться от боли в плечах и отдохнуть от путешествия, а потом пришло Ваше письмо, я совершенно растерялся и не могу собраться с мыслями. Я полностью потерял интерес к чему-либо. Я могу только по-стариковски жаловаться, что паломничество не принесло пользы и, наоборот, навлекло на меня наказание Будды.

Пожалуйста, приезжайте в Киото в любой день, хоть завтра. Снова и снова настоятельно прошу Вас до того времени не предпринимать решительных действий».

– Крайне неприятно, что он пишет: «Услышать такое прискорбное известие… что за несчастная судьба… я убит горем».

– Что ты ему написал?

– Я просто-напросто изложил ситуацию, старался не пропустить ничего важного. Я писал, что в этом есть и моя вина, что развод – и моё собственное желание. Короче, я особенно подчеркнул, что мы оба несём одинаковую ответственность.

– Я знала, что он так ответит…

Но Канамэ от тестя подобного ответа не ожидал. Дело было не такого рода, чтобы покончить с ним письмом, при этом могли возникнуть недоразумения, и Мисако справедливо предлагала поехать и поговорить со стариком с глазу на глаз. Канамэ сам понимал, что ничего не может быть лучше, но решил сначала кратко изложить суть дела в письме, а через некоторое время наведаться к тестю. Ему была нестерпима мысль ошеломить старика неожиданной вестью, и он не мог начинать такой разговор лицом к лицу – ведь совсем недавно он совершал с ним приятное путешествие и даже словечком не обмолвился о положении дел в семье. Тем более, как следовало из полученного письма, старик явно подумал бы, что он явился смотреть на его куклу, и сразу начал бы хвастаться покупкой. И в подобный момент окатить его холодной водой! Учитывая жизненный опыт старика, Канамэ предполагал, что тот поймёт его как надо. На словах старик был сторонником устаревших понятий, что было свойственно его поколению, к тому же у него была к этому личная склонность, но Канамэ считал, что старик окажется более гибким и не будет столь далёк от веяний нового времени. Тесть не только не понял написанного в свете современных воззрений, но и воспринял всё в превратном смысле – отсюда такие фразы, как «я понимаю всю степень Вашего негодования» и «мне нет извинений». Если бы прочёл письмо как человек широких взглядов, он бы не написал: «Испытываю глубокий стыд». Канамэ старался по возможности не ранить чувств старика. Или старик ответил таким образом ради соблюдения приличий?

– Я думаю, он преувеличил свои чувства. Он пишет в старом эпистолярном стиле и поневоле прибегает к устаревшим выражениям, иначе не было бы гармонии. Я не думаю, что он действительно так скорбит и настолько уж убит горем. Не сердится ли он на то, что получил письмо именно тогда, когда предвкушал наслаждение, наряжая свою куклу?

По бледному бесстрастному лицу Мисако можно было подумать, что ей всё равно, что она уже давно этим не интересуется.

– Что ты собираешься делать?

– Нам надо ехать вместе?

– Мне это неприятно, – сказала она с таким видом, что ей тяжело даже говорить об этом. – Пожалуйста, поезжай один и поговори с ним.

– Но он просит, чтобы и ты поехала! Я думаю, если мы явимся вместе, всё обойдётся гораздо проще, чем ты предполагаешь.

– Я приеду, когда вы до чего-то договоритесь. Уволь меня от его наставлений в присутствии О-Хиса!

Как давно уже не бывало, они сидели друг напротив друга и разговаривали, глядя друг другу в глаза. Чтобы скрыть неловкость, Мисако говорила намеренно резко, и Канамэ с некоторым недоумением смотрел, как она курила сигарету с золотым обрезом и пускала колечки дыма. Может быть, она сама не осознавала, что выражение её лица и манера говорить были не такими, как раньше, возможно, это следовало приписать общению с Асо. Канамэ не мог не почувствовать, что Мисако – уже не его семья. Она ещё употребляла словечки, типичные для семьи Сиба, но он примечал, что они сменяются новыми оборотами. При этом неожиданно Канамэ охватила печаль расставания, и уже воображал горечь самой последней сцены, которая скоро должна наступить. Женщины, которая когда-то была его женой, уже не существовало. Напротив него сидело совершенно другое существо, все её связи со своим прошлым прервались… Ему было грустно, но он не испытывал сожаления. Возможно, он уже незаметно для себя перевалил последний рубеж, чего так мучительно боялся.

– Что пишет Таканацу?

– Ему нужно будет скоро приехать в Осака, но пока мы не решим своих дел, он к нам приходить не хочет. Если и приедет, к нам он не зайдёт.

– Он написал что-нибудь о нас?

– Нет… Ещё…

Мисако вынесла на веранду подушку и уселась на неё. Одной рукой она массировала пальчики ноги и, вытянув другую руку с сигаретой, стряхивала пепел в сад, где цвели азалии.

– Он написал, что оставляет на моё усмотрение – сказать тебе или нет, – продолжала она.

– О чём?

– Он на свой страх и риск всё открыл Хироси.

– Таканацу?

– Да.

– Когда?

– Когда во время весенних каникул они вместе поехали в Токио.

– Он суёт нос не в своё дело.

Даже сейчас, когда Канамэ известил тестя о разводе, он ничего не говорил сыну. Итак, Хироси всё знает. Канамэ почувствовал нежность и жалость к ребёнку, который старался не вызывать у родителей подозрений. С другой стороны, он был возмущён поступком Таканацу.

– Он не собирался ничего говорить, но в гостинице, где они вечером остановились, их кровати стояли рядом, и Хироси ночью тихо плакал. Таканацу спросил его – так они начали разговаривать…

– А потом?

– В письме он подробно не описывал. Он сказал, что отец и мать, возможно, станут жить отдельно, что мать, может статься, переедет в дом Асо-сан. Хироси спросил: «А как же я?» – «Для тебя ничего не изменится, ты всегда можешь встречаться с матерью, просто у тебя будет два дома. Почему это так, ты сам поймёшь, когда вырастешь».

– И как Хироси всё это воспринял?

– Он ничего не ответил и заснул в слезах. Таканацу беспокоился, как он будет вести себя на следующий день. Они пошли в Муцукоси – Хироси как будто забыл о вчерашнем разговоре, просил купить ему то одно, то другое. Таканацу подумал, что он очень простодушен и что можно не волноваться.

– Об этом должен был сообщить не Таканацу, а я.

– Ещё он написал: «Поскольку говорить с ребёнком о таком тяжело, я вас от этого избавил. Извините, что поступил самовольно, но вы теперь можете не беспокоиться».

– Это недопустимо! Пусть я нерешителен, но что за самоуправство!

Канамэ до сих пор всё откладывал и откладывал разговор с сыном, потому что никак не мог собраться с духом, а кроме этого он продолжал надеяться, что дело может повернуться как-нибудь иначе. Жена, казалось, была тверда, но за этой твёрдостью скрывалась хрупкая слабость, сомнения грызли её, и по самому незначительному поводу она могла разрыдаться. Каждый из них стремился такого взрыва не допускать, но сейчас, когда они сидели рядом, их разговор мог привести к тому, что, несмотря на разделяющее их расстояние, они могли в единый миг повернуть назад.

Канамэ и во сне не мог предположить, что жена последует увещеваниям отца, но если такое случится, то ему самому ничего не останется, как только последовать её примеру. Он с удивлением чувствовал, что у него в груди таится желание этого. Или смирение?

– Тогда я…

Жена, по-видимому, тоже начала беспокоиться о том, куда может завести их разговор, и, бросив взгляд на часы на буфете с чайной посудой, чтобы дать ему понять, что ей пора уходить, внезапно встала и начала переодеваться.

– Я давно не видел Асо. В ближайшие дни надо с ним встретиться.

– До поездки в Киото или после?

– Когда удобнее?

– Отец написал, в любое время с завтрашнего дня. Не лучше ли тебе сначала съездить к нему? Я не хотела бы, чтобы отец приезжал сюда. После того, как вопрос будет решён, Асо хочет, чтобы мы увиделись с его матерью.

Канамэ смотрел, как его «единственная женщина» торопливо одевается, чтобы ехать к любовнику, и сказал ей в спину, когда она уже была в коридоре:

– Письмо Таканацу у тебя?

– Я хотела тебе показать его и где-то оставила. Ты можешь подождать до моего возвращения? Впрочем, я всё уже тебе сказала.

– Если ты не найдёшь письма, ничего страшного.

Жена ушла, и Канамэ, взяв сухое печенье, спустился в сад, чтобы покормить собак, потом он со слугой чистил их щётками. Канамэ возвратился в столовую и лениво развалился на циновке. Он хотел, чтобы ему принесли чаю, и позвал горничную, но та не отозвалась, вероятно, ушла к себе в комнату. Хироси ещё не вернулся из школы. В доме стояла тишина, как будто в нём никто не жил.

Не поехать ли к Луизе? В такое время эта мысль всегда приходила ему в голову. Но сегодня он чувствовал особую жалость к себе. Луиза была для него всего лишь проституткой, и обычно, решив, что он больше её не увидит, через несколько дней начинал убеждать себя, что глупо быть рабом таких решений, и в конце концов отправлялся к ней.

Сегодня после ухода жены дом казался особенно пустым. Перегородки, украшения в нише, деревья в саду – всё оставалось на своих местах, но им овладело непереносимое чувство, что его семьи больше нет.

Дом был построен за пару лет до того, как Канамэ, переехав в Осака, купил его. Небольшая комната в японском стиле была достроена в то же время, и пока он постепенно привыкал к новому жилищу, столбы из криптомерий, привезённых из Китаяма, и из цуга,^[85] которые никогда не натирали до блеска, потемнели и приобрели вид, который нравился старику из Киото. Канамэ, лёжа на циновке, смотрел, будто впервые, на столбы, на декоративный лаковый столик в нише, где стояли махровые японские розы, и далее, переводя взгляд к порогу, – на пол веранды, который, как вода, отражал солнечный свет. При всех треволнениях последнего времени жена не забывала об украшении дома в соответствии со временем года. Канамэ настолько привык к этому, что не замечал её забот, но сейчас он представил, что скоро из комнаты исчезнут даже цветы, и хоть они уже давно были далеки друг от друга, почувствовал тоску от предстоящей разлуки с женой – словно он расставался со всем домом и с его потемневшими столбами, которые постоянно находились у него перед глазами.

– О-Саё, принеси горячее полотенце! – вставая, кликнул он горничную.

Спустив до пояса однослойное кимоно, он растёр потную спину полотенцем и переоделся в костюм, который, уходя, приготовила ему жена. Поднимая с пола кимоно, он подобрал и вывалившееся из-за пазухи письмо тестя и сунул было его в карман пиджака, но, вспомнив привычку Луизы шарить у него по карманам и рыться в бумажнике – «Не письмо ли это от гейши?» – он положил его в ящик туалетного столика, под газету. Раздался какой-то шорох, и его рука коснулась конверта. Это было письмо Таканацу, которое спрятала Мисако. Может ли он его прочитать? Канамэ держал конверт в руках, но медлил вытаскивать письмо. Старательно спрятав его, жена не могла забыть, где оно лежит. Её смущённый ответ, без сомнения, означал, что она не хотела показывать его мужу. Чтобы понять почему, ему следует прочесть его. У Мисако не было пошлой привычки что-то скрывать от него, и если она не дала ему письма, значит, хотела избавить его от чего-то неприятного.

«Я Ваше письмо прочитал. Я уже думал, что у вас с Канамэ всё кончено, но, получив недавно открытку с Авадзи, был удивлён, обнаружив, что всё остаётся в том же состоянии. Поэтому Ваше письмо не было для меня неожиданностью».

Пробежав эти строки, Канамэ поднялся на второй этаж в европейскую гостиную, чтобы без помех дочитать остальное.

«Если ваше решение действительно окончательно, не лучше ли как можно скорее его выполнить? Вы зашли так далеко, что другого выхода у вас нет. Сиба слишком потакает себе, и Вы слишком потакаете себе – ваше потакание и приводит к такому результату. Вы, конечно, можете мне плакаться – возможно, у Вас и не было намерения жаловаться, – но почему бы Вам не высказать всё это не мне, а мужу? Для Вас это невозможно. Быть может, самое печальное тут то, что я не могу не жалеть вас обоих. Фактически вы давно не супруги. Вы пишете: „Мне горько, что муж дал мне слишком много свободы“ и „Лучше бы мне никогда не знать Асо, я жалею, что познакомилась с ним“. Если бы хоть некоторую часть этих мыслей Вы открыли Сиба, если бы между вами существовала в какой-то степени откровенность! Но я начинаю брюзжать и поэтому больше ничего на этот счёт не скажу.

Не беспокойтесь, я ничего не сообщу Сиба о Вашем письме. Зачем ему знать о том, что лишь напрасно усугубит его печаль? Я Вам кажусь бессердечным истуканом, но я не таков, и когда вспоминаю свой развод с Ёсико, испытываю глубокое волнение. Мне остаётся только скорбеть о Вашем несчастье – ведь чувствуя всё это, Вы должны оставить дом Сиба. Я желаю Вам счастья в новой семье с Вашим любовником, желаю забыть печали прошлого и не повторять тех же ошибок. Тогда и Сиба почувствует облегчение.

Вы ошибаетесь, если думаете, что я сержусь. Но такой неотёсанный человек, как я, не должен вступать в водоворот столь сложных супружеских отношений, как ваши. Мудрее всего дать вам самим справиться с вашими трудностями. По правде говоря, у меня есть кое-какие дела в Осака, но я откладывал поездку до тех пор, пока не изменится ваше положение. Если поеду, возможно, что на этот раз у вас не появлюсь. Пожалуйста, не сердитесь.

Должен признаться, что, когда мы ездили в Токио, я всё рассказал Хироси. Против ожидания он воспринял это спокойно, но изменилось ли его поведение после возвращения? Он мне время от времени пишет, но совершенно не касается того нашего разговора. Он очень умный мальчик. Я не хотел от Вас скрывать этого, но если Вы считаете, что я позволил себе слишком много, извините меня. Однако надеюсь, что мой поступок немного облегчил Ваше положение. Поскольку дело касается Вашего нынешнего мужа и Хироси, я без просьбы с Вашей стороны – как друг и как родственник, который хорошо знает характер отца и сына, – готов сделать всё, что в моих силах. Вам не следует беспокоиться, я уверен, оба выдержат удар. Человеческая жизнь – не ровная дорога. Для детей трудности – это лекарство, а Сиба до сих пор жил, никаких трудностей не зная, – пусть он испытает их хотя бы один раз. Может быть, это избавит его от его своеволия.

До свидания. Некоторое время мы не будем видеться. Но когда Вы снова выйдете замуж, я надеюсь, мы лично встретимся.

27 мая

Её сиятельству придворной даме Сиба Мисако

От Таканацу Хидэо».

Для Таканацу это было необычайно длинное письмо. Когда в пустой комнате Канамэ читал его, по щекам его катились слёзы, которых он сам не замечал.

14

К предстоящему посещению Канамэ и Мисако, как к приезду званых гостей, О-Хиса составила букет из лилий и поставила его в нишу и с утра, беспокоясь, хорошо ли держатся цветы, время от времени поправляла их. В пятом часу через бамбуковую штору из комнаты она увидела, как у ворот среди деревьев мелькнул зонтик, поднялась с места и спустилась с веранды. За спиной послышались шаги в садовых гэта и раздался голос старика:

– Появились?

Он после дневного сна истреблял в саду гусениц.

– Да, они прибыли.

– И Мисако?

– Кажется, да.

– Хорошо. Приготовь чай, – велел он ей и по дорожке из камней направился к приехавшим.

– Наконец-то! – с весёлым видом воскликнул он. – Входите! Какая жара!

– Надо было выехать утром, но мы прособирались до полудня.

– Не успели порадоваться хорошей погоде, как наступила такая жара! Ну, входите, входите!

Канамэ и Мисако следом за ним вошли в дом, ступая ногами в носках по прохладным пальмовым циновкам, в которых отражалась молодая зелень сада. Тонкий запах семян каких-то трав из курильницы наполнял весь дом.

– До чая сначала вам нужно освежиться. О-Хиса, принеси полотенца, смоченные в холодной воде!

Супруги, сев у веранды в самом прохладном месте гостиной в тени свежей зелени, облегчённо вздохнули. Старик, стараясь по внешнему виду определить их настроение, обратил внимание, что лицо Канамэ покрыто каплями пота.

– Не лучше ли принести горячие полотенца? – спросила О-Хиса.

– Да, это лучше. Канамэ-сан, вы можете снять накидку.

– Спасибо. Здесь и днём полно комаров.

– Говорят: «Если в Хондзё комары исчезли – встречай Новый год». Здешние комары живут в зарослях бамбука, они хуже комаров из Хондзё. Против них надо жечь ароматические курения, но мы дома добавляем в глиняный горшок далматскую ромашку.

Как Канамэ и предполагал, старик как будто совершенно забыл о письме, он был в своём обычном хорошем настроении и разглагольствовал, не обращая внимания на хмурое лицо Мисако. О-Хиса, без сомнения, была в курсе дел, и, как всегда, спокойно, бесшумно принеся всё, что нужно, куда-то скрылась. Насколько можно было видеть сквозь бамбуковую штору, в другой комнате её не было.

– Кстати, вы останетесь ночевать?

– Мы ещё не решили…

Канамэ впервые посмотрел вопросительно на жену, но она категорически заявила:

– Я уеду сегодня. Не лучше ли сразу перейти к делу?

– Мисако, пойди туда, – сказал старик.

В тишине комнаты раздался стук трубки о бамбуковую пепельницу. Пока старик снова набивал трубку и искал огонь на подносе с курительными принадлежностями, Мисако встала и поднялась на второй этаж. Она явно не хотела встречаться с О-Хиса, которая была где-то на первом этаже.

– Положение серьёзное…

– Извините, что доставил вам беспокойство. Вплоть до настоящего времени я думал, что до этого всё-таки не дойдёт.

– А теперь так не думаете?

– Нет. По причине, о которой я в общих чертах написал в письме. Может быть, вы не всё поняли…

– Нет, в целом я понял. Но, Канамэ-сан, если мне позволено сказать, это ваша вина.

Не давая что-либо возразить поражённому Канамэ, старик продолжал:

– «Вина», может быть, слишком сильно сказано. Но мне кажется, вы чересчур много рассуждаете. Вы идёте в ногу со временем, вы относитесь к жене как к взрослому мужчине, но это никак не может кончиться согласно вашему желанию. Короче, поскольку вы не смогли выполнять свои обязанности, вы позволили ей на пробу выбрать другого мужчину. Этого делать было никак нельзя. Можно сколько угодно гнаться за модой, но совершать такого ни в коем случае не следует.

– Что мне на это возразить?

– Канамэ-сан, я вовсе не иронизирую над вами, я действительно так думаю. В прошлом подобных вам пар было сколько угодно, и если хотите знать, я и сам был в том же положении и не год, и не два, а целых пять лет не приближался к жене. Но она спокойно принимала это. Современный мир стал очень сложным. Когда женщина получает свободу пробовать и хоть раз отклоняется от своего долга, она – пусть даже она и сразу поняла, что ошиблась, – из одного только упрямства не возвратится назад. Можно сколько угодно рассуждать о свободном выборе, но в этом отношении свободного выбора нет. Что будет с женщинами в будущем, я не знаю, но такие, как Мисако, воспитаны в понятиях переходного периода, и их «новые идеи» – одна показуха.

– Тогда и мои идеи – тоже показуха. Мы оба это понимаем и по этой причине хотим как можно скорее развестись. В наше время надо поступать в соответствии с законами современной морали.

– Канамэ-сан, пусть это останется между нами: если я возьму на себя разговор с Мисако, не могли бы вы со своей стороны пересмотреть решение? С возрастом мы начинаем бояться, как бы чего не вышло… Но если характеры не совпадают, не беспокойтесь об этом, со временем они совпадут. Возьмите меня и О-Хиса. При нашей разнице в летах мы мало в чём совпадаем, но мы живём вместе, и естественным образом возникает привязанность – вот мы и продолжаем жить. Разве брак – не то же самое? Впрочем, раз имеет место неверность, всё обстоит по-другому.

– Дело вовсе не в этом. Я дал ей разрешение, и несправедливо говорить о её неверности.

– Но неверность остаётся неверностью. Если бы вы обратились ко мне с самого начала!

Канамэ ничего не оставалось, как молча слушать упрёки тестя. Если бы он стал оправдываться, старик не смог бы не понять его резонов, но устами старика сейчас говорило горе отца, и возражать ему было невозможно.

– Я знаю, что не сделал всего возможного. Иногда я думаю, что надо было поступить иначе. Но сейчас решение Мисако твёрдо, и поэтому…

Солнечный свет, проникающий из-под навеса, стал слабеть, в углах комнаты сгустились тени. Отгоняя веером дым от далматской ромашки, старик приблизил к Канамэ свои исхудавшие от жары колени под полосатым кимоно. Он часто моргал, но может быть, это дым ел ему глаза.

– Мне стоило начинать с разговора не с вами, Канамэ-сан. Дайте мне два или три часа, чтобы я потолковал с Мисако.

– Я не возражаю. Но это совершенно бесполезно. Не скрою от вас, она хотела избежать этого тяжёлого разговора и настаивала, чтобы я поехал один. Насилу её уломал. Наконец она согласилась ехать, но заявила, что ни в коем случае не изменит своего решения и что я один должен буду беседовать с вами.

– Канамэ-сан, речь идёт о разводе моей дочери, и я не могу сидеть, ничего не предпринимая.

– Это и я ей неоднократно говорил. Она очень раздражена, но не хочет ссориться с вами, поэтому хочет, чтобы я вместо неё просил вашего согласия. Как же нам быть? Позвать её сюда?

– Нет. Ужин готов, но я пойду с ней в «Хётэй».^[86] Вы не возражаете?

– Нет, но согласится ли она?

– Я сам ей скажу. Если она откажется, делать нечего, но, может быть, из уважения к моим летам…

Канамэ не знал, что делать. Старик, хлопнув в ладоши, позвал О-Хиса.

– Позвони в Нандзэн. Закажи отдельный кабинет на двоих.

– На двоих?

– Я знаю, что ты приготовила ужин самым лучшим образом. Нельзя же, чтобы все ушли…

– И вам не жалко тех, кто останется? Лучше вам всем пойти.

– Что ты приготовила?

– Ничего особенного.

– Лососёвые молоки?

– Да, думала пожарить в масле.

– А ещё?

– Хотела запечь с солью молодую форель.

– А потом?

– Лопух.

– Канамэ-сан, хоть закуска и плохая, не останетесь ли здесь спокойно пить сакэ?

– Вам не повезло, Канамэ-сан.

– У вас кухня лучше, чем в «Хётэй». Что за роскошное угощение!

– Приготовь мне одежду, – сказал старик и поднялся на второй этаж.

Канамэ не знал, как именно он уговаривал Мисако. Сам он по дороге сюда сказал ей: «Если ты будешь возражать отцу, дело никогда не уладится». Она, наверное, это понимала.

Минут через пятнадцать Мисако с недовольным видом спустилась вслед за стариком, в коридоре украдкой напудрилась и первой вышла из дома.

В учительском головном уборе, одетый, как Такараи Кикаку,^[87] старик появился из задней комнаты и, сказав О-Хиса и Канамэ, которые провожали его до двери: «Ну, мы уходим!», стал надевать гэта.

– Возвращайтесь скорее.

– Нет, наверное, мы задержимся. Канамэ-сан, я и Мисако сказал: оставайтесь у нас ночевать.

– Так много вам хлопот! Я-то могу и остаться.

– О-Хиса, принеси мне зонтик. Очень душно, кажется, снова пойдёт дождь.

– Не лучше ли поехать в такси?

– Зачем? Здесь близко. Дойдём пешком.

О-Хиса проводила их до ворот и, взяв полотенце и домашний халат, прошла вслед за Канамэ в гостиную.

– Ванна готова. Не хотите ли принять её?

– Спасибо. Вы так старались. Как быть? Если я приму ванну, то больше с места не сдвинусь.

– Но ведь вы остаётесь ночевать?

– Ещё не знаю.

– Не говорите так и ступайте в ванну. На ужин ничего вкусного нет, поэтому только имея большой аппетит…

Последний раз Канамэ принимал здесь ванну давно. Это была обычная киотоская ванна, чан такой маленький, что всё тело в нём полностью не помещалось и человеку, привыкшему к токийской деревянной бочке, в которой спокойно отдыхаешь, прикосновение к нагретому железу чана было неприятно, – поэтому ванна здесь большого удовольствия не доставляла. Кроме того, ванная комната была очень мрачной. Почти под потолком имелось маленькое зарешеченное окошко, и даже днём в помещении царил полумрак. В собственном доме Канамэ ванная была облицована керамической плиткой, а здесь ему казалось, что он в каком-то подвале. К тому же у старика в воду добавляли аромат гвоздичного дерева, и казалось, что принимаешь лечебную ванну с её мутной жижей, после чего всё тело словно покрыто грязью. Мисако утверждала, что гвоздику добавляют только для того, чтобы скрыть нечистоту воды, что неизвестно, когда эту воду вообще меняли, и если отец предлагал ей принять ванну, она всегда вежливо отказывалась. А хозяин особенно гордился тем, что у него ванна с ароматом гвоздичного дерева, и всегда был готов предоставить её гостям.

У старика была целая «философия туалета»: какая дурацкая мысль европейцев делать ванную и туалет совершенно белыми; глядеть на свои экскременты, если даже ты один, – свидетельство отсутствия деликатности чувств; грязь, которая выделяется из тела, надо скрывать в укромной глубокой темноте – это и есть правила приличия. В его туалете в писсуар всегда клали хвою криптомерии, и он высказывал оригинальное мнение, что в хорошо содержащейся японской уборной обязательно должен быть приятный запах, в этом и проявляется невыразимая утончённость. Но туалет – ещё куда ни шло, а на темноту в ванной тайком жаловалась даже О-Хиса. Ещё она говорила, что в последнее время стали продавать эссенцию гвоздики и достаточно капнуть в воду две-три капли, но старик настаивал, чтобы по старинке настоящую высушенную гвоздику клали в мешочек и бросали в горячую воду.

Канамэ вспомнил, как О-Хиса говорила: «Он хочет потереть мне спину, но в темноте не может разобрать, где зад, где перёд». Он заметил мешочек с рисовыми высевками, висящий на столбе.

– Вода достаточно горячая? – послышался со стороны топки голос О-Хиса.

– Прекрасно. Прошу прощения, не могли бы вы включить свет?

Однако зажжённая лампочка была настолько маленькой, что казалось, она ещё больше увеличила темноту. Когда Канамэ вошёл в ванную комнату, комары так густо облепили его тело, что он наскоро, не намыливаясь, смыл с себя пот и погрузился в гвоздичную воду. Теперь комары кусали его в шею. Внутри помещения было темно, но за решёткой окошка ещё хватало света, и можно было видеть зелень клёна, более яркую и свежую, чем днём, похожую на блестящую ткань. Канамэ казалось, что он на горячих источниках в глухой горной деревушке. Он вспомнил, как старик часто говаривал: «У меня в саду поёт кукушка», и настороженно прислушался, не запоёт ли она и сейчас? – но слышалось только кваканье лягушек с далёкого рисового поля, предвещающее дождь, да жужжание комаров. Однако о чём сейчас говорит старик в кабинете «Хётэй»? С зятем он вёл себя сдержанно, но можно было представить, что с дочерью он был достаточно деспотичен. Канамэ немного беспокоился об этом, но когда они ушли, у него на душе полегчало, и сейчас в голове копошились дурацкие мысли: он воображал, что дом, в котором он сидит, – это его новый дом и он привёл туда вторую жену. В том, что он с весны усиленно искал сближения со стариком, таилась, по-видимому, какая-то глубокая причина, ему самому не известная. Лелея в душе нелепые мечты, он не упрекал и не увещевал себя, и это потому, что для него, вероятно, О-Хиса была не женщиной из плоти и крови, а, скорее, неким «типом». Это была не реальная О-Хиса, прислуживающая старику, а О-Хиса его тайной мечты. Возможно, она всего лишь кукла на сцене театра, которая сейчас лежит в тёмном чулане в глубине освещённого газовым светом здания. Если это так, то ему достаточно куклы.

– Благодарю вас, я чувствую себя освежённым, – сказал Канамэ громко, как будто стряхивая с себя нелепые фантазии.

Накинув на мокрое тело принесённый ему халат, он вышел из ванной комнаты.

– Ванна такая грязная, что вряд ли вам понравилось.

– Совсем нет. Для разнообразия можно принять ванну и с гвоздичным деревом.

– В вашем доме ванная такая светлая! Я бы постеснялась в неё войти.

– Почему?

– Там всё белое, всё блестит. Конечно, такая красавица, как ваша супруга…

– Она кажется вам красавицей? – спросил Канамэ с неприязнью и лёгкой насмешкой над отсутствующей женой.

Он взял поднесённую ему чашку с сакэ и ловко осушил её до дна.

– А теперь вы…

– Спасибо.

– Молоки очень вкусные. Кстати, вы по-прежнему поёте осакские песни?

– Пение мне так надоело!

– Сейчас вы уже не поёте?

– Пою, но… Ваша супруга так хорошо исполняет баллады нагаута.

– С ними покончено. Теперь она, может быть, увлекается джазом.

О-Хиса согнала веером мотылька с лакового столика, и через халат Канамэ почувствовал дуновение воздуха. Он вдыхал аромат гриба самацу, плавающего в суповой чашке. В саду стало совершенно темно, лягушки не переставая квакали очень громко.

– Я тоже хотела бы научиться петь баллады…

– Вас будут только бранить за столь неблагоразумное желание. Такая женщина, как вы, словно созданы, чтобы исполнять осакские песни.

– Песни-то ладно, но учитель очень мучает.

– Слепой преподаватель из Осака?

– Да, но я имею в виду не его, а домашнего…

– Ха-ха-ха…

– Невозможно. Вечные придирки.

– Ха-ха… С годами все становятся такими. Я вспомнил, когда был сейчас в ванне. Вы по-прежнему моетесь рисовыми высевками?

– Да. Он-то сам пользуется мылом, а мне нельзя, потому что, как он говорит, женская кожа от мыла грубеет.

– А помёт камышевки?

– Тоже, но кожа белее не становится.

Канамэ уже выпил половину второй бутылки сакэ и съел рис, политый чаем. Как раз в то время, когда О-Хиса внесла на десерт мушмулу, в передней зазвонил телефон, и она, положив не до конца очищенный плод на стеклянную тарелку, встала.

– Да… да… хорошо… всё передам, – кивала она в телефонную трубку, после чего вернулась в комнату. – Супруга ваша тоже останется на ночь. Они сказали, что ещё немного задержатся.