Текст книги "Любитель полыни"

Автор книги: Дзюнъитиро Танидзаки

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 9 страниц)

Старик тем временем заснул, слышалось его дыхание во сне, но усердная О-Хиса всё ещё продолжала делать массаж, и её шлепки по телу старика прекратились только около десяти часов.

Канамэ не знал, куда деваться от скуки. Когда в соседней комнате свет погас, он включил его у себя и, лёжа, стал писать открытки: одну Хироси – художественную открытку с несколькими краткими фразами, другую – в Шанхай Таканацу, с морским пейзажем в Наруто. Стараясь быть кратким, он написал мелкими иероглифами несколько строк:

«Как теперь твои дела? После твоего отъезда я всё в том же неопределённом положении. Мисако по-прежнему ездит в Сума. Я с тестем отправился на Авадзи и наблюдаю его жизнь. Мисако недолюбливает О-Хиса, но девушка очень сердечна, и, хотя мне неприятно смотреть на их отношения, я ею восхищаюсь. Если дело моё завершится, я дам тебе знать, но когда это произойдёт – совершенно неясно».

10

– Доброе утро! К вам можно? – спросил Канамэ, останавливаясь в коридоре перед номером старика.

– Да, конечно.

Канамэ вошёл в комнату. О-Хиса, подпоясав гостиничный халат клетчатым поясом, расчёсывала перед зеркалом волосы частым гребнем и делала шиньон. Старик сидел рядом с ней с театральной программой на коленях и вынимал очки из футляра.

Под безоблачным небом море было совершенно спокойным и таким тёмно-синим, что, если смотреть на него пристально, в глазах становилось темно. Дым пароходов казался неподвижным. Изредка доносился лёгкий ветерок, и разорванная бумага перегородок шелестела, как бумажный змей, а листок на коленях старика чуть-чуть колыхался.

С разрешения Министерства внутренних дел

Театр Гэннодзё на Авадзи

Город Сумото

Квартал Монобэ

У моста Токива

Программа третьего дня

«Дневник Асагао (точная копия)»^[58]

Охота на светлячков в деревне Удзи

Расставание в порту Акаси

В особняке Юминоскэ

В чайном домике Оисо

На горе Мая

В хижине в Хамамацу

В гостинице Эбисуя Токууэмон

Странствие по дороге

Сверх программы

Десятый акт «История Тоётоми Хидэёси»

«О-Сюн и Дэмбэй»

Сверх программы «Матабэй-заика»

рассказчик Тоётакэ Родаю (театр Бунраку в Осака)

Цена билета 50 сэн

для держателей абонемента 30 сэн.

– Ты видела «В чайном домике Оисо»? – спросил старик у О-Хиса.

– Из какой пьесы?

– Из «Дневника Асагао».

– Нет, не видела. Что это?

– Эту сцену редко играют в кукольном театре. После неё идёт «На горе Мая».

– Ах, да! Это где похищают Миюки?

– Да, именно. А потом «Хижина в Хамамацу». Но где же «На равнине Макудзугахара»? Разве здесь не должна быть сцена на равнине? Ты не помнишь?

– …

По всей комнате бегали зайчики от зеркала О-Хиса. Взяв гребень в рот и вставив большой палец руки в узел волос, в другой она держала за затылком второе зеркало.

Канамэ задавался вопросом, сколько же ей лет. Старик покупал материю ей на платья у антикваров на Пятом проспекте или по утрам на базаре у храма Китано, ткани, давно вышедшие из моды, – и простые, и шёлк итираку, и крепдешин, такой плотный, что он хрустел при сгибе, и против её желания заставлял её носить скромные платья из пахнувшей пылью ветоши. В этих неярких одеждах ей можно было дать лет двадцать шесть – двадцать семь. Старик, по-видимому, старался таким образом несколько скрасить разницу в их возрасте. Но ослепительные бледно-розовые пальчики левой руки, в которой она держала зеркало, лоснились не только от масла для волос. Канамэ впервые видел её в такой лёгкой одежде, и полнота плеч и зада вырисовывалась под платьем достаточно определённо – всё ясно свидетельствовало о том, что ей года двадцать два – двадцать три. Канамэ почти жалел эту великолепную женщину из Киото, блиставшую молодостью.

– После сцены в гостинице идёт «Странствие по дороге».

– Ага.

– Я первый раз слышу о «Странствии по дороге» в «Дневнике Асагао», – вставил Канамэ. – В конце все желания Миюки осуществились и она продолжает путешествие с Комадзава?

– Нет, это не так. Я видел эту пьесу. После сцены в гостинице Миюки останавливается перед разлившейся рекой Оигава, потом переправляется через неё и, разыскивая Комадзава, идёт по тракту Токайдо.

– А в «Странствии по дороге» она идёт одна?

– Одна. То есть когда она останавливается перед рекой, из её родного дома прибегает молодой слуга, которого зовут… как-то на «сукэ».

– Сэкисукэ, – подсказала О-Хиса.

Зеркало в её руках сверкнуло ещё раз. Взяв тазик с кипятком, чтобы пригладить волосы, она встала и вышла в коридор.

– Да-да, Сэкисукэ. Он следует за ней. Одним словом, это странствие госпожи и слуги.

– Но в это время Миюки уже видит?

– Да, зрение к ней вернулось, она опять предстаёт как дочь самурая и носит очень красивое платье. Сцена весьма эффектная, совсем как «Странствие по дороге» в «Тысяче вишен».^[59]

Представление давалось в балагане на пустыре на окраине города, иногда оно длилось более двенадцати часов, с десяти утра до одиннадцати вечера. Служащий гостиницы сказал им: «Всё с самого начала смотреть невозможно, лучше пойти туда после заката солнца», на что старик ответил: «Я приехал сюда специально, чтобы видеть всё, поэтому утром после завтрака мы сразу пойдём туда, а вы приготовьте нам утварь и еду для обеда и ужина». Старик, для которого еда в театре была одним из удовольствий, выдал уже известные лаковые с росписью коробки и подробно объяснил, как и что готовить вплоть до приправы к рису: яичницу, сладкий корень, морского угря, овощи и рыбу, сваренные в сое. Когда всё было готово, он стал торопить О-Хиса.

– Минутку! Подтяните мне пояс, пожалуйста! – сказала она.

На кимоно на подкладке из шёлковой саржи, такой плотной, что, казалось, она при сгибе порвётся, О-Хиса надевала пояс, который скрипел, как жёсткая ряса священнослужителя. Она повернулась к старику, чтобы тот завязал узел.

– Ну, как? Так хорошо?

– Ещё немного.

О-Хиса старалась удержаться на ногах и не упасть лицом вниз. Лоб старика покрылся потом.

– Очень плотный материал. Трудно затянуть…

– Это вы его купили. Я всегда с ним мучаюсь.

– Но какой красивый цвет! – восхищённо воскликнул Канамэ, который стоял рядом со стариком за спиной О-Хиса. – Какой же это цвет? В современных тканях такого не увидишь.

– Я бы сказал «желтовато-зелёный». И сейчас можно найти вещи такого цвета, но в старых платьях, когда ткань начинает выцветать, он особенно очарователен.

– А что это за ткань?

– Узорчатый атлас. В старину все ткани скрипели точно так же, а сейчас всё больше в них добавляют искусственный шёлк.

Театр находился не так далеко, чтобы туда ехать, поэтому пошли пешком, каждый взяв приготовленные утварь и коробки с едой.

– Уже надо брать зонтик.

О-Хиса, избегавшая загара, подняла над головой руку. Солнечный свет проникал, как через бумагу зонтика, через плоть её пальцев и окрашивал их в красноватый цвет. Лицо, на которое падала тень, казалось белее обычного. Старик сказал ей: «Всё равно загоришь дочерна, можно и не брать зонтика», но она украдкой положила в сумку крем от загара, и Канамэ видел, как она перед самым выходом намазала лицо, шею, запястья и лодыжки. Это стремление киотоской женщины предохранить своё тело, даже прикрытое шёлком, от солнечных лучей показалось ему трогательным и смешным. Старый повеса, обычно столь внимательный к разным мелочам, неожиданным образом никакого сочувствия к ней не проявлял.

– Надо поторапливаться, уже одиннадцать, – сказала О-Хиса.

Старик же время от времени останавливался перед антикварными лавками и говорил им:

– Подождите немного.

Канамэ и О-Хиса не спеша шли вперёд.

– В самом деле сегодня хорошая погода, – сказала О-Хиса и, глядя в ясное небо, с какой-то досадой добавила: – В такой день я бы хотела собирать травы.

– День как будто создан, чтобы собирать травы, а не сидеть в театре, – поддакнул Канамэ.

– Здесь растут папоротник и хвощ?

– Здесь – не знаю, а возле горы в Сисигатани, наверное, очень много.

– Да, там много. В прошлом месяце мы ездили собирать травы в Ясэ, собрали цветы белокопытника.

– Цветы белокопытника?

– Да. Господин хотел отведать цветы белокопытника, я пошла в Киото на рынок, но ничего не нашла. Они горькие, и их никто не ест.

– И в Токио не все едят. И вы специально поехали их собирать?

– Да, набрали полную корзинку.

– Собирать травы приятно, но и просто гулять по деревням тоже неплохо.

Улица тянулась прямой линией под синим небом, было так ясно, что можно было пересчитать прохожих в самом её конце. Изредка слышались звонки проезжающих мимо велосипедистов. Это был город без особых достоинств, но, как повсюду в районе Осака и Киото, дома были красиво окрашены. Послушать старика, в районе Токио очень часты косые дожди с сильным ветром, и стены домов становятся похожими на дощатый забор. Какое бы превосходное дерево ни использовали при постройке дома, оно быстро чернеет и производит впечатление грязного. Не говоря о нынешнем Токио с лачужками под крышей из оцинкованного железа, маленькие провинциальные города в этом районе со временем должны приобрести своего рода налёт старины, но, покрытые сажей, становятся совсем мрачными; там часты землетрясения и пожары, и на месте разрушенных или сгоревших домов строят жалкие белые здания из лиственницы или американского материала, похожего на лучину для растопки, и всё начинает напоминать окраину какого-то американского города. Если бы такой город, как Камакура, находился в районе Киото, он бы и не был так хорош, как Нара, но был бы более спокоен, в нём бы чувствовалась тихая прелесть. Западные от Киото провинции одарены благоприятными природными условиями, там редки стихийные бедствия, и всё – цвет самых обычных городских домов, черепица крестьянских жилищ и глинобитных заборов – всё таит в себе изысканность, которая заставляет путника в восхищении остановиться перед ними. Особенно хороши маленькие города, не больше старинных поселений вокруг замков. Об Осака и говорить нечего, но даже Киото, например в районе пересечения реки и Четвёртого проспекта, очень изменился, и облик феодальной эпохи остаётся только в таких местах, как Химэдзи, Вакаяма, Сакаи, Нисимия.

Когда Канамэ на перекрёстке увидел цветы дейции над оштукатуренной оградой с круглой черепицей, он вспомнил слова старика: «Хаконэ и Сибара очень известны, но Япония – островная страна, в ней часты землетрясения, и подобные пейзажи можно увидеть где угодно. Когда журнал „Даймай“ просил назвать восемь новых красивых пейзажей, оказалось, что в Японии несколько Скал льва.^[60] Если идти из Киото через Сикоку и Тюгоку, увидишь очень красивые города и пристани».

На карте Авадзи – маленький остров, портовый Сумото можно пройти по единственной улице насквозь, и всегда выйдешь к реке, у которой заканчиваются дома. Служащий в гостинице объяснил, что театр находится на противоположном берегу. Владением какого князька была эта земля при старом феодальном правительстве? Сумото не был столь большим, чтобы стать городом при замке, и кажется, что он с тех пор не изменился. Модернизируются только крупные города, жизненные центры страны, но их не так много. Оставим в стороне Америку, но ведь и в Китае, и в Европе, в странах, имеющих долгую историю, маленькие города, если они не стали жертвами стихийных бедствий, сохраняют свою культуру и в них чувствуется аромат феодального мира. И здесь, если не обращать внимания на электрические провода, телеграфные столбы, на выкрашенные вывески и там и сям встречающиеся витрины, можно повсюду видеть дома как на иллюстрациях к произведениям Ихара Сайкаку. Оштукатуренные стены лавок со складами товаров, крепкая решётка входа, на которую не жалели толстых брёвен, крыша из дерева и медных листов, покрытая тяжёлой черепицей, вывески из дзельквы, на которых уже стирались надписи «Лак», «Соя», «Масло», в конце помещения с земляным полом – синие занавески над входом с названием лавки… Канамэ не собирался подражать брюзжащему старику, но всё это придавало городу очарование старой Японии, и Канамэ был совершенно пленён цветом стен, который на фоне синего неба казался белым. Так же, как цвет атласного пояса О-Хиса, он в чистом воздухе на берегу моря отбеливался в течение длительного времени дождями и ветрами и мало-помалу утратил свой глянец. Когда Канамэ пристально смотрел на светлые блистающие стены домов, в которых чувствовалась утончённость, ему казалось, что душа его успокаивается.

– В глубине этих старинных домов так темно, что вообще не видно, что находится за решёткой.

– Это потому, что на улице слишком много света. Посмотрите, земля кажется совершенно белой.

Канамэ вспомнились люди, которые в своё время жили в глубине такого же тёмного дома и скрывались за занавесками. У них были такие же лица, как у кукол Бунраку, и они вели такой же образ жизни, какой изображался на сцене. Мир, в котором жили персонажи пьесы «Дондоро» О-Юми, Ава-но Дзюробэй, паломница О-Цуру, был без сомнения именно таким, как этот город. Разве идущая рядом с ним О-Хиса – не одна из таких людей? Пятьдесят или сто лет назад в весенний день женщина, точь-в-точь О-Хиса, в таком же платье, с таким же поясом, с коробками с едой шла по этой дороге в театр. Или за решёткой дома играла «Снег». Поистине, О-Хиса была призраком далёкой феодальной эпохи.

11

Как утверждают жители Авадзи, кукольный театр возник на их острове. И поныне в деревне Итимура на пути от Сумото до Фукура существует семь трупп кукольного театра, а в старину их было тридцать шесть, и Итимура обычно называют Деревней кукол. Когда-то здесь обосновался бежавший из столицы аристократ и начал от скуки мастерить кукол и ими манипулировать. Знаменитые Авадзи Гэннодзё – его потомки. Это старинный род, и до сих пор они живут в деревне в прекрасной усадьбе, дают представления не только на своём острове, но ездят и на Сикоку и в Тюгоку. Но семья Гэннодзё не единственная; немного преувеличивая, можно сказать, что во всей деревне нет ни одного человека, который не был бы рассказчиком, или исполнителем на сямисэн, или кукловодом, или организатором труппы. В страдную пору они работают в поле, а когда работы окончены, сколачивают труппу и бродят по острову. Это в подлинном смысле народное искусство, которое возникло здесь и не подвергалось сторонним влияниям. Театральные представления устраиваются главным образом два раза в год, в мае и на Новый год, в то время их можно видеть повсюду, начиная с Сумото, Фукура, Юра, Сидзуки. В больших городах труппы снимают помещения, но обычно просто связывают толстые брёвна, из циновок делают ограду и дают спектакль прямо под открытым небом, а если пойдёт дождь, представление окончено, и все расходятся по домам. На Авадзи люди, до безумия любящие театр, не редкость. Некоторые готовы смотреть даже представления бродячих артистов с маленькими куклами, которыми может управлять один человек; они ходят из города в город, а если их приглашают в дом, читают отрывки из пьес и показывают танцы кукол. Есть люди, которые буквально сходят с ума и до того любят кукол, что тратят на них всё своё состояние.

Однако, к сожалению, и эта гордость родных мест в новые времена постепенно приходит в упадок. Куклы ветшают, и нет специалистов, которые бы делали новых. Сейчас на острове всего лишь три человека, по праву именующихся мастерами по изготовлению кукол: это Тэнгу Хиса, живущий в Авадзи Токусима, его ученик Тэнгу Бэн и Юракамэ в порту Юра. Из них подлинным мастером своего дела считается Тэнгу Хиса, но ему уже шестьдесят или семьдесят лет, и когда он скончается, его искусство исчезнет навсегда. Тэнгу Бэн перебрался в Осака и работает с театральными компаниями, но он только приводит в порядок старых кукол, заново красит им лица белой краской. Что касается Юракамэ, то отец его создавал прекрасные образцы, а он сам то ли цирюльник, то ли что-то в этом роде и занимается починкой кукольных голов только в свободное время. Поскольку новых кукол больше не производят, театры постоянно отдают в починку старые. Поэтому каждый год в праздник Бон^[61] и перед Новым годом из разных мест привозят несколько десятков повреждённых «артистов», и в это время по дешёвке можно у мастера купить пару изношенных головок.

Старик приехал на Авадзи, чтобы выяснить, насколько правдивы эти слухи. Он давно хотел приобрести куклу, но достать в театральных компаниях вышедшую из употребления куклу очень трудно, такое дело связано с множеством хлопот. Кто-то ему сказал, что это можно сделать на Авадзи, и во время своего паломничества он хотел не только смотреть спектакли, но и посетить Юракамэ в порту Юра, а потом дом Гэннодзё в Деревне кукол и на обратном пути на корабле из Фукура увидеть пролив Наруто, переехать в Токудзима, где встретиться с Тэнгу Хиса.

– Какое здесь спокойствие, Канамэ-сан! – воскликнул старик, входя в помещение театра.

– Да, ощущение полного покоя, – отозвался Канамэ, переглядываясь со стариком.

Действительно, атмосферу в помещении можно было передать именно этим словом. Однажды в тёплый день в конце апреля Канамэ отправился в храм Мибу смотреть пантомиму.^[62] На территории храма особенно чувствовалась приятная атмосфера ясного весеннего дня, и когда он сел на своё место, его разморило. Слышались громкие голоса играющих детей, под солнцем стеклянным блеском сверкали полотнища палаток, разбитых в храмовый праздник, – там продавались дешёвые сладости и маски. Со сцены доносились вялые звуки инструментов, под которые шла пантомима… Всё невольно навевало сладкую дремоту. Он и задремал и, спохватившись, открыл глаза… И снова заснул, и снова открыл глаза… Это повторялось несколько раз, и каждый раз на сцене продолжалось то же представление под вялые звуки той же музыки, а солнце так же ярко освещало палатки, шумели дети, и казалось, длинный весенний день никогда не кончится. Заснув, Канамэ видел множество бессвязных снов, и когда он проснулся… Но действительно ли он проснулся? Он был в беззаботном настроении, ему казалось, что он где-то далеко от мирской суеты, в эпохе Великого спокойствия или в стране Персикового источника.^[63] Впервые он испытал подобное чувство, когда в детстве в Суйтэнгу^[64] смотрел семьдесят пять номеров о-кагура,^[65] и сейчас, войдя в балаган, ощутил ту же атмосферу.

Помещение было покрыто и огорожено циновками, но между ними оставались щели, и внутрь проникали солнечные лучи. Там и сям виднелись синее небо и трава на берегу реки. Табачный дым внутри должен был бы всё застилать туманом, но от ветра, который дул над китайской викой, одуванчиками и репой и влетал в театр, воздух был чист, как под открытым небом. На голую землю в партере были положены циновки, а на них – подушки для сидения. Деревенские дети ели сласти и мандарины, на сцену они не смотрели и шумели, как будто играли в детском саду. Всё было очень похоже на исполнение деревенских кагура.

– Действительно, это очень отличается от театра в Осака.

С коробками для еды в руках они некоторое время в нерешительности стояли у входа и смотрели на шаливших детей.

– Спектакль уже начался. Смотрите, на сцене движутся куклы.

Зрелище, на которое поверх детских голов был устремлён взгляд Канамэ, совершенно не походило на то, что он видел в театре Бэнтэндза. Здесь была волшебная страна, фантастический мир, в котором сохранялось что-то от простоты и ясности сказок для детей. Через всю сцену был протянут занавес из шёлка юдзэн с узором в виде цветов вьюна. Вероятно, шла первая сцена, «Охота на светлячков». Молодой самурай, должно быть Комадзава, и барышня-красавица Миюки сидели рядышком в лодке и, закрываясь веерами, то кивали друг другу, то что-то шептали. Это, как казалось, была очаровательная сцена, но ни слова рассказчика, ни звуки сямисэн до Канамэ не долетали, он видел только маленьких мужчину и женщину. Здесь не возникало ощущения реальности, как при исполнении Бунгоро. Казалось, куклы вместе с деревенскими детьми простодушно забавлялись.

О-Хиса предложила пойти в ложу, но старик считал, что лучше всего смотреть снизу, он выбрал место в партере, и они уселись. Весна была в полном разгаре, уже показалась молодая трава, но через тонкие подушки чувствовались влажность голой земли и пронизывающий до костей холод.

– Я долго так не выдержу, – сказала О-Хиса и уселась на три подушки, положенные одна на другую. – Это вообще вредно для здоровья.

Она стала настойчиво предлагать перейти в ложу, но старик на её жалобы внимания не обращал.

– Ладно-ладно. Когда приходишь в такое место, забудь о роскоши. Если не смотреть из партера, не почувствуешь всей прелести. Придётся перетерпеть холод. Потом будешь рассказывать и смеяться.

Однако и он быстро замёрз и, разогрев на спиртовой горелке оловянные бутылки, сразу начал пить сакэ.

– Посмотрите, все принесли с собой еду, как и мы.

– Очень красивые лаковые коробки с росписью. А в коробках у всех омлет и рис, завёрнутый в водоросли? Здесь постоянно дают представления, и, наверное, постепенно установилось определённое меню.

– Еду приносят с собой не только здесь. В старину везде так делали, в Осака ещё до недавнего времени сохранялся такой обычай, и даже сейчас во многих старых домах Киото, когда отправляются любоваться цветущими вишнями, слуга несёт еду и выпивку. На месте разогревают сакэ и пьют, а если остаётся, сливают в бутылку и дома используют для приготовления приправы. Токийцы говорят, что это от скупости, но насколько умнее приносить с собой, чем на месте покупать что-то невкусное! По крайней мере, знаешь, что ты ешь, и ничего не опасаешься.

Постепенно зрители наполняли помещение, усаживались кружком и принимались за еду. Солнце стояло ещё высоко, и мужчин в театре было мало, но все девушки и молодые женщины пришли с детьми, некоторые с грудными младенцами. Никто не смотрел на сцену. Становилось очень шумно. В балагане продавались тушенное с овощами мясо, овощной суп и превосходное сакэ, но большинство зрителей явились с объёмистыми узлами, в которых притащили собственную провизию. Канамэ подумал, что в начале эпохи Мэйдзи^[66] точно так же люди отправлялись любоваться цветущими вишнями на гору Асука. Он всегда считал, что лаковые с росписью деревянные судки – роскошь ушедших времён, но здесь увидел, что ими ещё широко пользуются. Лаковая посуда в самом деле очень красиво сочеталась с цветом еды – омлета и рисовых колобков. Положенная в такую чашку еда кажется ещё вкуснее. Известны нелестные слова об официальном банкете с изысканными кушаньями: «Японские блюда созданы, чтобы на них смотреть, а не есть». Это несправедливо. Белая или красная еда в красочных чашках не только красива, в лаковой посуде даже самая обыкновенная маринованная редька или рис кажутся удивительно вкусными и возбуждают аппетит.

– Холод и сакэ – вот и результат, – сказал старик, который уже два или три раза выходил по малой нужде.

Наиболее затруднительным оказалось положение О-Хиса – удобств никаких, по возможности приходится терпеть, но она начала беспокоиться и поэтому ещё больше чувствовала нужду. К тому же в тело проникал холод, и хотя она отказывалась, но пришлось выпить пару чашек со стариком и чем-то закусить, и терпеть она больше не могла. Она встала со словами:

– Куда же пойти?

– Для вас нет условий, – сказал Канамэ с хмурым видом, возвращаясь на своё место.

За балаганом на некотором расстоянии один от другого стояло несколько чанов, и мужчины и женщины справляли нужду стоя.

– Но как же быть?

– О чём речь? Если на тебя кто-то посмотрит, то и ты посмотри на него, вот и всё, – сказал старик.

– Но стоя… Я не могу.

– В Киото женщины очень часто именно стоя…

– Глупости. Я не могу.

Ей сказали, что недалеко от театра есть закусочные, и она вышла. Она отсутствовала почти час. Проходя мимо закусочных, она не решалась войти туда, а какая-то лавка показалась ей и вовсе неподходящей. Так она дошла до самой гостиницы и вернулась, взяв рикшу. Она спрашивала себя, как поступают пришедшие сюда молодые девушки и женщины? Или они действительно ходят к этим чанам?

Вскоре за их спинами послышался шум, и замужняя женщина с ребёнком на руках вышла в проход в партере. Она помогла ребёнку раскрыть кимоно, и он произвёл шум, как будто повернули кран водопровода.

На этот раз даже старик пришёл в смущение.

– Это уже слишком! Прямо под носом у людей, которые едят!

Не обращая никакого внимания на беспорядки в партере, рассказчики на сцене сменяли друг друга. То ли на Канамэ подействовало выпитое днём сакэ, то ли он был оглушён сильным шумом вокруг, но он никак не мог сосредоточиться на спектакле. Тем не менее ему совсем не было скучно и ухо не резали ни звуки сямисэн, ни голос рассказчика. Его охватило беззаботное, ленивое, сладкое настроение, как будто в светлой ванне он погрузился в приятно тепловатую воду или же в тёплый день, закутавшись в одеяло, всё утро оставался в постели. Пока он рассеянно смотрел на кукол, незаметно окончились сцены расставания в Акаси, в особняке Юминосукэ, в чайном домике Оиси и на горе Мая. Сейчас на сцене была хижина в Хамамацу. Солнце ещё не клонилось к закату, и в щели между циновками так же, как утром, когда они пришли сюда, виднелось синее небо, создававшее весёлое и счастливое настроение. Не было необходимости следить за происходящим на сцене, достаточно было бросать время от времени на движущихся кукол рассеянный взгляд, а шумные разговоры вокруг не только не мешали – напротив, все звуки и все цвета, как в калейдоскопе, сливались в гармоничное целое.

– Какое спокойствие! – повторил ещё раз Канамэ.

– Куклы замечательные. Кукловод Миюки совсем не плох.

– Было бы лучше, если бы она была попроще.

– Стиль зафиксирован, так играют повсюду. Текст рассказчика нельзя изменить, а действие следует за ним.

– Разве на Авадзи читают текст не как-то особенно?

– На слух людей сведущих какая-то разница в манере Авадзи и Осака есть, но я не различаю.

Некоторые считают, что соответствие форме или точное воспроизведение старого образца означает деградацию искусства, но разве этот кукольный театр, пример крестьянского творчества, не существует благодаря сохранению старой формы? С такой точки зрения Кабуки и Кёгэн^[67] – народное искусство. В любой пьесе определённый костюм, определённая жестикуляция сохранялись в течение поколений, передавались в династиях знаменитых актёров, они соответствуют установленной норме. Если следовать традиции и соизмерять движения с речитацией текста, любой дилетант может подражать великим исполнителям, а зрители будут ассоциировать его с известными актёрами на сцене из кипариса. Когда в деревенской гостинице на горячих источниках ставится детский спектакль, зрители восхищаются тем, как хорошо преподаватель обучил своих учеников, как точно дети следуют его наставлениям. В отличие от современного театра, где каждый раз пьеса ставится по-новому, основы традиционного театра незыблемы, и им могут научиться даже женщины и дети. В старину, когда не было кинематографа, традиционный театр выполнял сходную с ним роль, в особенности кукольный театр с его минимальным оборудованием и небольшим числом артистов. Давать такие представления не составляло большого труда. Актёры бродили по городам и весям и развлекали население. Глядя на представление кукол, понимаешь, как искусство Кабуки доходило до самых глухих деревень и везде пускало глубокие корни.

Канамэ знал только самые популярные эпизоды из «Дневника Асагао» – сцену в гостинице, сцену перед рекой – и помнил некоторые стихи: «Когда-то мы ловили в Удзи светлячков» или «Плача, ждали ветра в Акаси», но на сцене и охоту на светлячков, и расставание в Акаси, и сцену в хижине в Хамамацу видел впервые. Сюжет напоминал исторические пьесы, но в «Асагао» было мало от их неестественности, не было здесь и жестокости морального долга самураев; развитие пьесы было лёгким, как в бытовой драме, с некоторой долей юмора. К какому времени относилось действие? Основывался ли сюжет на подлинных событиях? Канамэ слышал, что персонаж Комадзава был срисован с Кумадзава Бандзи,^[68] что-то в пьесе напоминало ему повести более ранних, чем Токугава, эпох – Сэнгоку^[69] или Муромати.^[70] Мужчина преподносил даме стихотворение сайбара,^[71] она пела его, аккомпанируя себе на кото, кормилица Асака сопровождала барышню в трудном странствии – это отдавало эпохой Хэйан. При всём том действительно ли относилось действие к столь далёким временам? Для зрителей здешних мест паломница Асака с её песнопениями была обычной фигурой, здесь и сейчас можно увидеть таких женщин. В отличие от токийцев, жители западных от Киото провинций воспринимают кукольный театр как реальность, им близкую.

– Плохо, что мы попали на «Дневник Асагао», – вдруг сказал старик, что-то вспомнив. – Здесь исполнение «Тамамо-но маэ»^[72] или «Танцев в Исэ»^[73] очень отличается от осакской традиции, и увидеть их было бы интересно.

Старик слышал, что фразы и жестикуляция, которые в осакском театре не допускаются из-за их жестокости или распущенности, на Авадзи сохраняются в неприкосновенности, здесь и сейчас играют как прежде, и в этом местное исполнение пьес сильно отличается от осакского. Например, в Осака из «Тамамо-но маэ» обычно дают только три сцены, а здесь показывают целиком, с начала до конца. В этой пьесе есть эпизод, где появляется девятихвостая лисица и пожирает Тамамо-но маэ. Рассказывают, что, когда лисица вспарывает живот героини, она извлекает из него окровавленные кишки, и для этого используют красную шёлковую вату. А в «Танцах в Исэ» в сцене убийства десяти человек по всей сцене разбросаны отрезанные руки и ноги. Очень эффектна сцена усмирения демона с горы Оэ, голова которого гораздо больше человечьей.

– Без этого о кукольном театре и говорить нельзя. Завтра будут давать «Гору мужа и жены».^[74] Это нужно обязательно посмотреть.

– Я вижу «Дневник Асагао» на сцене впервые, и мне интересно.

Канамэ не разбирался в тонкостях техники кукловодов, но по сравнению с осакскими они показались ему грубоватыми, в движениях кукол не было мягкости, и не удавалось избавиться от общего ощущения провинциальности. Это относилось прежде всего к лицам кукол и к их костюмам. В отличие от кукол из театра в Осака, лица здешних не были так похожи на человеческие, черты их выглядели жёсткими и несоразмерными. Лицо героини в осакском театре было полным и округлым, а здесь – вытянутое, как у обычных кукол, каких делают в Киото, или у декоративных, для праздника девочек, с их холодным, надменным выражением. Лицо злодея, красное и неприятное, выглядело чрезвычайно неестественным, лицом не человека, а демона или оборотня. Здешние куклы были гораздо больше осакских, особенно их головы, и главный герой был ростом с семи-восьмилетнего мальчика. По мнению островитян, куклы в Осака слишком маленькие, их лиц на сцене не разглядеть. Кроме того, в Осака, чтобы лицо куклы казалось насколько возможно естественным, его покрывают тонким слоем пудры, а здесь, наоборот, начищают, чтобы оно ярко блистало. Эффекты осакского театра здесь считаются поверхностными. На Авадзи куклы энергично двигают глазами, герой поворачивает их не только направо и налево, но и вверх и вниз, глаза у него становятся от разных эмоций то красными, то синими; а в Осака подобного механизма нет, там героини вообще не двигают глазами, а вот на Авадзи они открывают их и закрывают, чем на острове очень гордятся. В целом спектакль в Осака искуснее, а на Авадзи зрители интересуются не столько пьесой, сколько куклами, и восхищаются ими, совсем как родители, дети которых выступают на сцене. В Осака компания Сётику не скупится на затраты, а здесь театром занимаются в свободное время обычные крестьяне, поэтому украшения, причёски и костюмы кукол очень бедные. Одежда и Миюки, и Комадзава выглядела до крайности поношенной.