Текст книги "Роман потерь"

Автор книги: Джулит Джедамус

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 19 страниц)

Я не знаю, помогут ли мои письма завоевать или потерять его, укрепят ли они мои позиции или настроят его против меня. Мне есть что ему сказать, но я не знаю, стоит ли это делать. Потому что когда слова написаны – черные на белом, вязкими чернилами нанесены на чистое поле бумаги, – они становятся частью игры. Их можно будет получить или потерять, принять или отбросить, понять или истолковать неверно. Над ними могут посмеяться, их могут сжечь или выбросить. Если я не буду осторожна, они станут орудием в руках моих врагов, чьи слова могут оказаться более убедительными или обольстительными, чем мои.

Как трудно решиться отослать их. Как соблазнительно запереть их в коробочку, подобную той, в которой хранятся костяшки го. Сегодня ночью я не стану писать писем. Дождусь завтрашнего дня, когда буду сильнее.

Совсем не спала прошлой ночью. Разыгралась такая сильная буря, что некоторые из нас не ложились допоздна, собравшись вокруг жаровни с тлеющими угольками. Боясь пожара, мы не зажигали лампу. Ветер хлестал под скатами крыши, срывая с нее большие куски дранки. Они с треском падали во двор один за другим. Дождь стучал в ставни, ветер задувал в каждую щель. Было слышно, как люди из Департамента садов блуждали в темноте, подбивая ставни деревянными рейками и укрепляя двойные двери. Мы чувствовали себя как на корабле в море и понимали, что, если начнется пожар, мы погибнем, потому что все эти доски и рейки, которые защищали наше жилище от натиска бури, затруднят наше спасение.

К утру ветер стих. Мы подняли одну из штор и через сломанную решетку окна выглянули во двор. Белая галька была усеяна обломками, как если бы гигантская волна обрушилась на стены дворца и оставила после себя мусорный след. Галькой оказались сломаны два сливовых дерева, кучи разноцветных листьев, наметенных ветром к внутренним стенам веранды, как будто тоже стремились спастись от тайфуна.

Начавшийся день принес новости о разрушениях, причиненных бурей. Как мы и опасались, случился пожар. Загорелись императорские конюшни, погибли пять коней и конюх. (Целый день в воздухе висел запах дыма, напоминая нам о бренности жизни.) Апельсиновое дерево, стоявшее у лестницы к Сисинден, посаженное очень давно, еще во времена Нары, было расколото надвое. На посыпанных гравием дорожках императорского сада лежали вырванные с корнем дубы и лавры. Павильон с рыбками был разрушен.

Распространились слухи о странных облаках на северо-востоке и необычном полете птиц. Император собрал своих прорицателей, чтобы обсудить предсказания и знаки. Идут разговоры о том, чтобы изолировать семью императора до тех пор, пока не минует опасность. Придворные и министры снуют внизу в коридорах и винят Канецуке и жрицу богини Изе во всем, что произошло.

Я немного жалею ее, эту девочку в белом одеянии, живущую в доме у моря, но его мне совсем не жалко.

Ближе к вечеру все успокоилось и стало так тихо, что некоторые из придворных девушек, подоткнув подолы одежд, вышли из дворца, чтобы своими глазами увидеть разрушения. Они принесли нам сломанные стебли астр и валерианы, вырванные ветром гвоздики и горечавки и сверчков, утонувших в наполнившихся глинистым месивом норках.

Я так устала, что не могу спать. Я думаю о сгоревших в пожаре лошадях и о мальчике, упавшем лицом в солому.

Получила письмо. Посыльный был груб и весь перепачкан грязью. Путь из Акаси занял одиннадцать дней.

Я дождалась, когда все уснули, и тогда только распечатала письмо. Написанное на толстой белой бумаге его прекрасным стремительным почерком, оно было кратким. В пути письмо измялось и запачкалось, оно не сохранило даже малейшего запаха того, кто его написал, пропахло сыростью и кожей. Как я и ожидала, он не поставил свою подпись – мы всегда соблюдали осторожность в этом отношении. Что он написал? Очень немного. О том, что путешествие было трудным, но они преодолели все препятствия, что дом простой, деревенский, но вполне ему подходит, что диалект, на котором говорят местные жители, малопонятен, а сами они любезные и обходительные, но странные. Он охотится, читает, занимается каллиграфией. Иногда ветер, дующий с востока, приносит запах вывариваемой соли.

Снова и снова перечитывала я письмо, вдыхая запах бумаги и поглаживая его руками. Потом, глядя на промежутки между иероглифами – большие белые пустоты, – я подумала обо всем, что не было написано.

Я дала гонцу сверток с четырьмя письмами – остальные сожгла или спрятала, а за труды – два куска голубой парчи. В сравнении с его письмом мои письма могли показаться ему докучливыми, горькими и печальными.

Прошло по крайней мере три недели, прежде чем я получила ответ.

Я видела Изуми. Она сидела с императрицей и что-то читала ей вслух. Один их тех романов с картинками, которые ей нравились и в которых описывались вражда и ревность.

Войдя, чтобы передать ее величеству послание от вдовствующей императрицы, я не сразу увидела Изуми, потому что она была скрыта за пышным занавесом. Сначала я услышала ее голос, но уже было поздно покидать комнату.

Я дождалась подходящего момента, быстро покончила с поклонами и объяснениями, передала письмо и ушла.

Не ожидала увидеть ее такой худой, румяна на ее щеках только подчеркивали бледность лица. На ней было одеяние с растительным орнаментом, повторяющим рисунок и оттенки побегов японского клевера, которое ей не шло. В руках она держала свиток романа. Запястья, выглядывавшие из рукавов, казались костлявыми, как у старухи, но волосы оставались такими же блестящими, как всегда. Она все еще была достаточно хороша, чтобы заставить меня страдать.

Пока я говорила, она сидела, с притворным безучастием наклонив голову. Но, как только я попросила разрешения удалиться, она перехватила мой взгляд. И одного этого мимолетного взгляда, полного торжества, особого изгиба губ и наклона головы оказалось достаточно, чтобы понять, что она тоже получила письмо и что это письмо не было таким холодным и кратким, написанным на толстой белой бумаге и запечатанным как официальное послание, как мое.

Спала плохо, все время просыпалась и видела во сне Канецуке. Утром, когда подняли шторы, я, встав на колени с зеркалом в руках, стала рассматривать свое лицо. Оно не так красиво, как лицо Изуми. И никогда не было таковым даже в молодости, когда сон у меня был лучше, чем теперь.

Разве мог он любить такое лицо? Однажды весенним утром мы говорили об этом. Когда я находилась с ним, бессонница казалась мне в радость, но иногда я сетовала на то, чего мне это стоит. Тени под глазами и все эти морщинки!

– Подожди, – сказал он и, выйдя во двор, поднял острый камень. Я наблюдала за ним сквозь бамбуковые занавеси. Когда он наклонился, халат сполз у него с плеча, и у меня перехватило дыхание. Надеюсь, Канецуке этого не заметил. Он вернулся, опустился передо мной на колени и взял из моих рук зеркало.

– Это сделает тебя счастливой, – сказал он и, прежде чем я смогла остановить его, взял камень и нацарапал на бронзе зеркала два китайских иероглифа.

Дразнил ли он меня? Они обозначали слово «красота».

– Ты испортил зеркало! – закричала я, отталкивая его. – Придется отправить его полировщикам, и, бог знает, смогут ли они привести его в порядок.

Он засмеялся и, подняв мои волосы, поцеловал меня в шею.

– Иди ко мне, – сказал он. – Ты не можешь сердиться на меня за это.

Как-то летом ювелиры вернули мне зеркало. Им удалось отполировать бронзу, но лицо, которое я увидела в зеркале на этот раз, выглядело менее свежим, чем прежде, потому что к тому времени я знала, что он встречается с Изуми.

В то утро, когда я погляделась в зеркало, его чистая поверхность как будто послала мне упрек. Я выскользнула во двор и подобрала подходящий камень. Какой мягкий металл эта бронза! Я не знала, что на ней так легко писать.

Я вырезала на металле те же иероглифы. Только я успела закончить, как услышала за спиной чье-то покашливание. Я обернулась и увидела Чудзё, горничную Изуми. В розово-желтом кимоно с удивленно поднятыми бровями она нависала надо мной, держась рукой за скользящую дверь.

– Извините меня, госпожа, – сказала она. – Я ищу Бузен.

Она вылетела из комнаты, как стрекоза, следующая по одному ей известному пути, и я поняла, что она все видела и расскажет об этом Изуми.

Девятый месяц

Кажется, прошло так много времени с последнего праздника Хризантем, когда я предвкушала, как надену свои коричневатые с золотом одежды и буду прохаживаться с другими женщинами в императорском саду, восхищаясь тронутыми морозом цветами.

Почему хризантема, аромат которой напоминает о смерти, считается символом долголетия? Почему не камелия? Ее цветы остаются свежими так же долго, но, в отличие от хризантемы, не распространяют в воздухе запах смерти.

Я ненавижу хризантемы. Их расцветка однообразная и блеклая, как вдовье платье, а листья похожи на высохшие руки старого человека. Если хризантемы долго стоят в вазе, их хрупкие стебли начинают источать тошнотворный запах.

Предпочитаю цветы, красота которых изысканно недолговечна: колокольчик, шток-розу и ипомею, которая раскрывается на рассвете и увядает, когда уходит день. Эти цветы настоящие, потому что их жизнь быстротечна, они правдивы, потому что время их цветения коротко. Сорванные однажды, они вянут так быстро, что поражают глаз скоротечностью своего существования.

Поэтому я осталась в своей комнате и читала, в то время как другие женщины прогуливались по Синзен-ен. Повсюду еще были видны последствия недавней бури. Мне рассказали, что плетеные изгороди были опрокинуты, поваленные деревья еще не распилены на дрова, а по краям пруда Дракона шуршал смятый тростник.

Наступили сумерки, уже зажигают лампы. Скоро женщины из Департамента садов возьмут мотки шелка и растянут их над клумбами хризантем. Всю ночь цветы, задыхаясь, будут лежать под шелком, как если бы буря погребла их под пышными сугробами снега. А утром, когда выпавшая на листья цветов роса пропитает шелк их запахом, Юкон вбежит в мою комнату с обрывком мокрой ткани в руках и скажет: «Быстрее, госпожа! Протрите лицо, и увидите, какой молодой станет ваша кожа!» Но я не стану этого делать, потому что не верю в постоянство.

Поскольку я устала сочинять письма к человеку, который мне не пишет, я решила отвлечься, занимаясь каллиграфией. Приготовила чернила и аккуратно разложила кисточки для письма, подобно тому, как специалист по иглоукалыванию раскладывает свои иглы перед пациентом.

Я старалась изо всех сил, но иероглифы получались слишком четкими, квадратной формы, а не бледными, с приятными для глаза волнистыми линиями, какими полагается быть письменам женщины. Как надоело мне слышать замечания о том, что мои строчки должны быть столь же изящными, сколь сильны мои чувства.

Я переписала для себя стихи из Маниёсю, написанные одним из стражников, который был послан на восточную границу. Он обращается к своей возлюбленной, и она ему отвечает:

Если я оставлю тебя,

Я буду по тебе скучать.

О, ты была подобна

Луку из березы,

Который я беру с собой.

Если я останусь,

Я должна терпеть

Муки ожидания.

Лучше бы я стала луком,

Который ты берешь с собой по утрам на охоту.

Наступил час Кабана. Холодно и сыро. Дворцовая стража натягивает тетиву своих луков, чтобы отпугнуть злых духов.

В такую же ночь, как эта, мы, Канецуке и я, решили устроить состязание ароматов. Это случилось в прошлом году, на излете лета, когда я была почти уверена в нем, – хотя к концу состязания моя уверенность стала куда менее твердой, чем поначалу.

Все началось со спора. Мы лежали под его халатом, и он ласково поглаживал меня по спине. Незаметно разговор коснулся запахов. Он настаивал на том, что женщины искуснее в составлении ароматов, чем мужчины. Я возразила, напомнив, что Будда был превосходным парфюмером. Разве рукописи не говорят о том, что он награждал добродетельных сладостным, как аромат голубого лотоса, дыханием, а их кожу – благоуханием сандала?

– Значит, ты совсем лишена добродетели, – сказал мне Канецуке, – потому что от тебя пахнет чесноком. – И все же поцеловал меня.

Мы договорились устроить состязание. Целыми днями я не расставалась со ступкой и пестиком. Некоторые из моих друзей – и немногие враги тоже – решили принять участие в соревновании. Был ли Канецуке тем, кто убедил Изуми присоединиться, я так и не узнала.

Мои бумаги стали для нас источником необходимых сведений. Казалось, что Канецуке использовал некоторые рецепты времен императора Ниммиё. Он открыл свои запасы, выискивал смолы и специи, по полночи не спал, готовя смеси.

Я решила составить аромат Ста шагов и позже преподнести Канецуке. Я не сомневалась, что он догадается о мотивах моего выбора. Этот запах не только предупредит о его присутствии на расстоянии ста шагов, но и выдаст его, если он решит остаться в какой-либо другой комнате, кроме моей.

После многочисленных проб мне удалось получить смесь удовлетворительного качества. Но как сделать ее особенной? В том, чтобы скопировать старый рецепт, нет ничего привлекательного и достойного творческой натуры; нужно было его улучшить. Я послала своих слуг в поля на запад от дворца собрать цветы дикорастущих трав. Слуги отказывались, говоря, что идти туда небезопасно. На них могли напасть разбойники, прятавшиеся в покинутых домах, их могли затоптать быки. Я была вынуждена нанять двух стражников для их охраны.

Поход оказался успешным. Они принесли мне гвоздику, лекарственный огуречник, кровохлебку и множество гардений. Кровохлебка была всех переходных цветов – от розового до ярко-красного. Я перетолкла ее и добавила в свою смесь. Интересно, помнит ли мой соперник в этом состязании, как мы лежали на лугу, заросшем кровохлебкой, вдыхая запах нагретой солнцем травы? Возможно, составленный мной аромат пробудит в нем воспоминания.

Я запечатала смесь в кувшин и послала слуг закопать его на берегу реки Камо. В течение трех недель состав должен был перебродить. В те дни я часто видела Канецуке, но ни разу, ни играя в го, ни во время наших бесед или любовных свиданий, мы не говорили о нашем соревновании.

Не упоминала об этом и Изуми. Хотя я слышала от Бузен, а ей рассказала Садако, что Изуми целыми днями скрывается в своей комнате, колдуя над собственным ароматом. Я слышала, что у ее смеси сладкий весенний запах с примесью фиалки. А доводилось ли ей спать с Канецуке на ковре из весенних полевых цветов, как я лежала с ним на лугу, усыпанном кровохлебкой? Я старалась заставить себя не думать об этом.

Ветреным утром в конце Седьмого месяца я послала мальчиков-слуг откопать мое сокровище. Когда кувшин принесли, я поместила его в инкрустированную коробку и убрала до момента состязания.

Мы устроили его в последний день лета, в доме Канецуке в Третьем районе. Я мало что помню о том вечере, он оказался таким мучительным, за исключением одного разговора, который произошел, когда состязание завершилось.

Мы находились в огромной комнате в южном крыле дома. Женщины прятались за ширмами, а мужчины расхаживали по комнате. Каждого из них я могла узнать по голосу. Воздух в комнате был густым от благовоний. Даинагон обмахивала меня веером. Я сворачивала и разворачивала записку которая лежала у меня на коленях. Ее принес паж вместе с маленькой красной коробочкой, в которую был посажен жук-светлячок. Записка оказалась от Канецуке. Он говорил, что с удовольствием предвкушает ощущения от составленного мной аромата. Я подумала, что он хочет ободрить меня, возможно, так оно и было.

На веранде расположились музыканты, игравшие на лютнях.

Вскоре смеси, приготовленные нами, были подожжены. Прозвучали язвительные замечания и намеки. Мужчины смеялись, а женщины, обмахивая веерами раскрасневшиеся лица, планировали месть. Канецуке заметил, что мой аромат слегка резковат, и Садако согласилась с ним. Созданный Изуми аромат был отмечен Министром левых, слышался одобрительный шепот. Неужели я единственная, кому не понравился приторный запах фиалок?

В саду вспыхнули огни. Мы пили рисовое вино, ели персики и копченую форель. Потом Садако предложила другую игру.

Мы должны были говорить, как это часто делают пресыщенные люди, о самоограничении.

– Давайте представим себе, – сказала Садако, – что каждый из нас должен отказаться от всех цветов и запахов, подобно давшим обет монахам. От чего отказаться труднее всего каждому из вас? Мне, например, трудно было бы лишиться аромата сирени.

Мы согласились сыграть. Изуми призналась в своем пристрастии к алоэ, я – к двуцветной окраске футайи, чей фиолетовый оттенок предпочитают тщеславные и красивые мужчины.

А Канецуке? Как хорошо помню я его голос.

– А вы? – спросила его Садако. – От чего вам было бы труднее всего отказаться, если бы пришлось побрить голову и посвятить себя Пяти заповедям?

– Это может показаться странным, – ответил Канецуке, – но, признаюсь, я имею слабость к запаху фиалок.

Нет нужды описывать мои чувства. Даинагон бросила на меня сочувственный взгляд. Я сказала ей, что у меня заболела голова, и выскользнула через боковую дверь в сад.

Почему я так хорошо помню проведенные там часы? Думаю, именно потому, что замерзла и оставаться там не имело смысла. Огни погасли, и мне легко было спрятаться. Я была рада, что надела темное платье, испытывая благодарность к Даинагон за предусмотрительность. Никто не хватился бы меня до тех пор, пока она не подняла бы тревогу. Все думали, что я нахожусь за ширмами. Они обнаружат мое отсутствие только через час или два, когда Канецуке будет провожать их к экипажам. Конечно, он мог пригласить кого-нибудь остаться. Всегда была такая возможность.

Я перешла мост над прудом и направилась вверх по склону к кленовой рощице. Моя обувь и подол одежды промокли. Я натыкалась на гладкие стволы деревьев. В сумерках красные прожилки листьев клена были еле различимы. Я сорвала лист и смяла его в пальцах. У него не было запаха. Я еще могла расслышать музыку и неясные голоса, которые доносились до меня со стороны усадьбы. Это Канецуке говорил что-нибудь умное, и его гости смеялись.

Прокричала сова. Я повернула голову, чтобы увидеть птицу, но смогла различить в темноте только крышу небольшой часовни в кипарисовой роще. Так вот куда он ходит, чтобы принести покаяние. Есть ли у него совесть? Канецуке говорил, что да, и иногда мне казалось, что это правда. Он увлекался религией. Ему была близка ее эстетика.

Был ли он искренним? Даже сейчас я не уверена в этом. Для человека, столь искусного в науке притворства, он испытывал странное отвращение к фальши. Он ненавидел лесть, однако снисходил до нее в отношениях со мной. Он презирал самонадеянность и заносчивость, но сам был гордым человеком. И даже если он любил меня, а он утверждал это, могла ли я быть уверена, что он не расточал те же слова любви другой женщине?

Я смяла в руках лист клена и вспомнила один день ранней весны, когда мы лежали с ним на рассвете в моей комнате и слушали пение пробуждающихся птиц. Он теснее прижал меня к себе и пропел:

– Цветы сакуры, которыми я хотел украсить себя, увяли.

Я поняла, что он имел в виду. Он хотел напомнить мне стихи о китайской девушке, которая не могла определиться в своих чувствах к двоим мужчинам, ушла в лес и повесилась на дереве.

– Не беспокойся, – сказала я, поддразнивая его, – у меня нет другого возлюбленного.

– Я знаю, – ответил он. – Ты предпочитаешь не иметь больше одного романа в одно и то же время.

Потом в шутливом тоне мы продолжили разговор о цветущей вишне, о том, какие ее цветы нам больше нравятся, – с обычными лепестками или броские махровые.

Через два месяца я обнаружила, что он встречается с Изуми. И тогда я задалась вопросом, который и теперь волнует меня: ее ли имел он в виду, когда повторял стихи о девушке, которая не смогла сделать выбор.

Я посмотрела вниз. На середине пруда стояла цапля. Она повернула голову в мою сторону и устремила на меня свой холодный взгляд. Я ответила ей таким же холодным взглядом. Наконец она резко дернула головой и опустила клюв в воду.

Мне был слышен стук колес во дворе, я видела, как из ворот выезжали экипажи. Я вся дрожала, но не могла выйти из-под спасительной тени деревьев. Какое это было бы унижение, если бы они увидели меня! Что если кто-нибудь из садовников обнаружит меня и предложит присоединиться к остальным гостям? Я уже жалела, что покинула свое убежище за ширмой, и гадала, какое оправдание придумала для меня Даинагон.

Я опустилась на колени на влажную траву, чтобы быть незаметнее, и заплакала, а моя одежда постепенно пропитывалась сыростью.

Если даже его шаги были слышны, я не уловила их, упиваясь рыданиями. Кто-то наклонился надо мной и подхватил на руки. Его халаты были такими же мокрыми, как и мои, и пропитались запахами. Пока он нес меня к дому, он сказал, что искал меня повсюду и что сожалеет о своих словах.

Поздним утром, когда мы читали, лежа рядом в его постели, Канецуке спросил меня, нужно ли зажечь лампу. В комнате было сумеречно, потому что шел дождь. Я ответила, что хотела бы, как бедный школьник из китайской сказки, читать при свете жука-светлячка, пойманного шелковой сетью. «Ах да, – вспомнил он, – светлячок», – и я поняла, что он думал о записке, которую послал мне. Потом, скользнув рукой под мой халат, он сказал, что предпочитает, как другой бедный школьник, читать при свете, отраженном белизной снега за окном.

Мы играли словами, как два участника поэтического состязания. Мы продолжали проводить время в таком духе. Нас соединяло общее прошлое, тайная история взаимопонимания, и мы ревностно охраняли ее, как будто это было рецептом счастья.

Но я совсем забыла об аромате, который создал Канецуке. Он выиграл соревнование. Но не благодаря своему имени и не потому, что его гости чувствовали себя обязанными ему как хозяину. У меня нет слов, чтобы описать этот запах, возможно, потому, что он заставил меня печалиться. Это был аромат потери, выражение самого себя, в нем чувствовалось предсказание всего, что должно было произойти между нами.

Сегодня я целый день скучала о нем. Чем дальше, тем больше. Мне тяжело в ясные летние дни, а в ясные осенние – особенно.

Я проснулась, совершенно позабыв о том, что его здесь нет. Как долго лежала я в постели, пока вспоминала обо всем? Я вслушивалась в голос моих видений. Этот голос, густой, как аромат, обжигал мне горло. И когда я поняла, откуда он возник, я возненавидела и Канецуке за то, что его не было рядом, и сон за то, что отнял его у меня.

Как долго привыкала я к мысли о неизбежности разлуки навсегда? Каждую минуту, каждый час. Она наполняла тишину моих комнат, она присутствовала около меня, как вероломный друг. Она пульсировала в моих венах – это бился пульс одиночества. Никогда. Никогда. Никогда.

Почему я так убеждена, что никогда больше его не увижу? Что делает меня такой уверенной? Страх? Мой ум, самый близкий и говорливый враг? Стоит ли верить предчувствиям?

Мысль о невозможности встречи неотступно преследовала меня, подобная бесконечному потоку сплавляемого по реке леса. Каждый вечер я надеялась, что она исчезнет, и каждое утро я встречала вместе с ней. Она то появлялась, то скрывалась, как изменчивая волна, но никогда не исчезала совсем.

Интересно, были ли у Изуми подобные предчувствия? Просыпалась ли она от того же голоса? Надеюсь, что нет. Я ни с кем не хочу делить ощущение его отсутствия, как мне приходилось делить с кем-то его тело, потому что я столь же эгоистична в своей утрате, как была эгоистична, испытывая полноту и завершенность бытия.

Десятый месяц

Четвертый день Десятого месяца, день, когда Боги отсутствуют. Решила воспользоваться их невниманием: я украла письмо или, лучше сказать, кто-то украл его для меня. Я не назову ее имени, потому что это мой друг и я не хочу причинить ей вреда. Достаточно сказать, что сделать это было легко. Письмо лежало на постели Изуми, не полностью засунутое под подушку. Моей доброжелательнице потребовалось всего несколько минут, чтобы взять его, спрятать в рукав халата и доставить ко мне.

Я дождалась, пока Бузен выйдет из комнаты, и дрожащими руками вскрыла письмо. Оно было написано его прекрасным летящим почерком на китайской бумаге, скрученной на концах. В письме не было ни подписи, ни даты, но я поняла, что его написали не ранее прошлого месяца, так как Канецуке спрашивал Изуми о последствиях бури, которая повредила его сады так же, как и наши.

Почему я читала его? Оно причиняло мне только боль. Из письма я поняла, что они строили планы относительно ее поездки в Акаси, возможно, весной под предлогом ежегодного паломничества в Сумиёси, куда она ездит, чтобы помолиться о своих покойных родителях. Сумиёси находится недалеко от переправы через залив Сума, и ей будет легко отлучиться на несколько дней – так он предполагает. Приезжай ненадолго, пишет он. Приезжай в Третьем месяце, когда море спокойно и цветут глицинии.

Я быстро свернула письмо, прежде чем слова огнем отпечатались в моей памяти. Перед тем как его прочитать, я намеревалась хранить его в своей шкатулке для письменных принадлежностей, там, где никому не пришло бы в голову искать, – слишком просто. Но оно было настолько откровенным и причиняло мне такую боль, что я не могла оставить его у себя. Я решила попросить свою подругу при первой же возможности вернуть письмо на место. Потом я придумаю, как нарушить их планы.

Вечер того же дня.

Мне сказали, что письмо было благополучно возвращено на прежнее место. Положить его обратно оказалось значительно труднее, чем взять. Это потребовало немалой выдумки. Я не буду описывать детали, лучше не объяснять всего. Достаточно сказать, что я провела два мучительных часа в ожидании известия об успешном завершении этого предприятия. Счастье, что моя подруга более стойкая, чем я, и лучше владеет своими чувствами.

Целый день шел мокрый снег, и целый день я обдумывала, как быть с тайной, в которую я проникла и которая причиняет мне такую боль. Мне пришло в голову, что лучше обнаружить их планы, чем скрывать. Если я буду хранить молчание, то как бы вступлю с ними в сговор. Если же разоблачу их, то нанесу им гораздо больший ущерб.

Молчание не в моих интересах. Мне нужно, чтобы поползли слухи. Слухи – презренные друзья женщин. Слухи подобны горсти сухой краски, брошенной в чан. Неважно, какая часть воды окрасится в первый момент, вскоре вся она будет такого цвета: оттенка предположений и догадок, лжи или правды: не имеет значения.

Я приготовлю хорошую краску. Моя соперница не знает, насколько язвителен мой язык. И никакие оправдания и отговорки не усмирят его, потому что цвет отмщения очень стойкий.

Я подождала подходящего момента и бросила краску в мутную воду молвы. К вечеру следующего дня история возвратилась ко мне, слегка измененная, но в основных чертах та же.

Знаю ли я, спросила Комоку, первая фрейлина, что Изуми намеревается совершить тайную поездку в Акаси? Мы шили шелковый халат для танцев Госечи, и, подняв руку с иголкой, она наклонилась ко мне, чтобы прошептать на ухо вопрос.

– Да что вы говорите? – Я удивленно подняла брови, как бы в насмешку над ее словами, а моя игла, сверкая, скользила сквозь голубой шелк, подобно осе, мечущейся среди дельфиниумов на клумбе. – А зачем?

– Чтобы навестить своего мужчину, который находится в изгнании, – ответила она, засовывая нитку в рот, чтобы смочить ее. – Говорят, что она хочет встретиться с ним по дороге в Сумиёси как-нибудь этой весной.

Я продолжала проворно работать иглой.

– Вы, должно быть, ошибаетесь, – возразила я. – Изгнанникам не разрешено встречаться со своими возлюбленными.

Даинагон, которая сидела на подушке около нас и нашивала бисерины на парчовый шлейф, подняла на меня черные глаза. Я не посвятила ее в свою тайну, но она явно что-то подозревала.

– Я слышала, что Изуми уже получила письмо от ее величества, – сказала она. – Очевидно, императрица очень на нее рассердилась и потребовала, чтобы Изуми объяснилась с ней по этому поводу, чтобы положить конец разговорам.

Так мы судачили, а наши иглы делали свое дело. Комоку заметила, что эта история ее мало удивляет, принимая во внимание, сколь импульсивна Изуми. Но я защищала ее, говоря, что она вряд ли решится на такой рискованный шаг. Если о ее намерениях станет известно, ее отстранят от службы при дворе.

– Не могу поверить, – сказала сухо Даинагон, – что она могла быть настолько глупа, чтобы посвятить кого-то в свои планы.

Я согласилась, заметив, что, кроме Садако, у Изуми не было друзей. Я сказала, что так сочувствую ей, что хочу навестить ее или, по крайней мере, послать ей письмо.

– Как вы добры, – отозвалась Даинагон. – Может быть, нам всем следует достать свои чернильницы и написать ей общее письмо с выражением симпатии.

Комоку наклонилась и подняла рукав, который я шила.

– Взгляните, – воскликнула она. – Вы сшили его наизнанку!

Так оно и было. Весь следующий час я распарывала свое шитье, в то время как разговор перешел на обсуждение пудры, которую лучше использовать в сырую погоду, а также молодого священника, прибывшего недавно, чтобы читать императору молитвы во время поста.

Уже в тот вечер я поняла, что хорошо справилась со своей задачей, потому что слышала, как горничные, разносившие ночные вазы, обсуждали, какое наказание выберут для некой госпожи, собиравшейся навестить опозоренного мужчину где-то за городом.

Я видела Изуми. Вообще-то я избегала Насицубо, обходя его стороной, как будто это было несчастливое место. Но в то утро императрица вызвала меня, чтобы сопровождать в поездке к ее сестре в Кирицубо, и я оказалась лишена выбора – пришлось пройти мимо.

Она находилась на веранде и, стоя на коленях, смотрелась в зеркало, украшенное изображениями журавлей, которое сохранилось у нее с тех времен, когда она была девочкой. На ней были красные шаровары и фиолетовая ночная рубашка, поверх которой она накинула голубой халат из корейской парчи. Ветер, доносивший запах прелых листьев и сырости, развевал ее волосы. Глядя на нее, я испытала такое чувство, будто смотрю на нас обеих со стороны, вижу ее глазами постороннего, и она показалась мне похожей на ныряльщицу, которая набрала в легкие воздух, перед тем как нырнуть за сокровищами и погрузиться глубоко во мрак.

Она подняла глаза и резко выдохнула. Возможно, заметила меня в зеркале. Изуми бросила на меня взгляд, который я никогда не забуду. В нем читалось удивление, короткий шок, как будто ее вдруг окунули в холодную воду. Потом, когда я, подобрав свои одежды, поспешила пройти мимо, взгляд изменился, в нем появилась такая глубокая, черная ненависть, что, казалось, никогда свет не сможет проникнуть в него. Она как будто затянула нас обеих глубоко под воду и обрезала веревки, которые могли вытащить нас на поверхность.