Текст книги "Роман потерь"

Автор книги: Джулит Джедамус

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 19 страниц)

Она не откинулась назад, замерев, как и я. Она широко раскрыла глаза и от удивления приоткрыла губы. Ни наклоном головы, ни каким-либо другим образом не обнаружила она, что узнала меня. Но я увидела, скорее почувствовала, как застыли ее черты, подобно тому, как высыхает фарфор, поставленный на просушку в жаркую печь.

Ее взгляд не испугал меня. Отвращение ко мне сделало ее хрупкой; она не была такой неуязвимой, как казалось.

Наша повозка вырвалась вперед, и всю обратную дорогу я находилась под впечатлением этой встречи, давшей пищу моему воображению. Что бы ни происходило потом в пути, было окрашено присутствием Изуми. На изможденных лицах женщин, протягивавших к нам руки, когда мы проезжали мимо, я читала ее заботы и нужды. Она, должно быть, так же тяжело ощущала груз времени, как и я. В лихорадочном обмене товарами на углах улиц я видела ее нетерпение. Ей, как и мне, наверное, хотелось бросить вызов своей судьбе.

Но она должна ждать. Она ждет, пока звенят колокола в Сакузене и Хокоине; она ждет, пока на улицах скапливается все больше трупов. Она ждет, как мальчик, которого я видела на Омиё, ждал, чтобы продать единственный плод красного граната, который он держал в руках. Разрезанный, он выглядел как кровавая рана. Каждому прохожему, торопливо шагавшему мимо, он предлагал двойную порцию.

В тот самый момент, как я увидела лицо Изуми, я поняла, что оно изменилось. След от раны исчез. Оно выглядело так, как будто ничего не произошло. Исчезли ли другие ее шрамы? Что если Канецуке, вернувшись, найдет ее безупречной?

– В чем дело? – спросила Даинагон, когда мы подъехали к воротам Кенсун. – Вы выглядите так, будто увидели привидение.

Именно в этот момент он мог подъезжать к городу или писать Изуми письмо, сообщавшее, что он прибудет через несколько дней.

– Ничего, – солгала я, – я думала о Рейзее.

– Помните, как он боялся темноты? Его няне приходилось оставлять на всю ночь горящую лампу, и она всегда боялась пожара.

Я вспомнила Рейзея в то утро, когда он подбежал ко мне в саду дворца Ичийё. Его лицо раскраснелось, глаза ярко горели. Когда он улыбался, были видны покрашенные черной краской зубы. Он казался таким уязвимым. Мы говорили с ним о вишневом дереве. Разве я не заметила, спросил он, что цветы на деревьях искусственные?

С того времени прошло меньше четырех месяцев. Домик, который построили для него, когда он заболел, располагался в том самом саду. Там он и умер, уничтоженный болезнью.

Возбуждение и глубокое волнение, испытанные мною во время скорбной церемонии во всей ее пышности и великолепии, улетучились. Я вдруг почувствовала себя такой же уязвимой, как Изуми, и такой же плоской, как тени кипарисов на дорожке дворцового парка.

Я ощущала только свое безмерное горе, стараясь сдерживать его изо всех сил. Горе из-за мальчика с чернеными зубами, который никогда уже не станет императором. Горе из-за его отца, который хотел нести гроб на одном своем плече, легко, подобно Сиддхартхе. Горе из-за Масато, который не узнает о ребенке, которого я ношу, и который будет жить дальше уже без меня, станет раскладывать стебли тысячелистника, определяя судьбы других людей.

Прошлой ночью мне приснилось, что Канецуке умер. Его дух явился ко мне и велел успокоить Изуми. Без вопросов и опасений я сделала так, как он просил. Он не напугал меня. У него был такой же, как всегда, голос, его теплое дыхание коснулось моей щеки.

Не знаю, бодрствовала ли я, когда шла в темноте по коридору. Я и раньше, в другие ночи, бродила здесь, надеясь мельком увидеть женщину, которая лишила меня счастья.

Я испытывала странное чувство торжества: я увижу ее в самый горестный для нее момент. Почему он выбрал меня, чтобы сообщить ей эту весть? Возможно, потому, что считал меня самой сильной, или потому, что любил меня больше.

Я услышала шелест шелка и увидела идущую мне навстречу женщину. Действие разворачивалось с медленной неизбежностью, которую ощущаешь во сне. Я узнала Изуми задолго до того, как увидела ее. Возможно, по ее запаху, тяжелому запаху роз, а может, по походке. Она была в плетеных сандалиях и темно-серой одежде.

К тому времени, когда она подошла ко мне, я была в гневе. Она подняла брови, стараясь уловить выражение моего лица.

– Почему вы так оделись? – спросила я. – Он не был вашим мужем.

– Он просил меня надеть траурные одежды, – ответила она. – А разве вас он не просил об этом? – Мое молчание подогрело ее мстительность. – Вы забыли свои письма, – сказала она. У нее в руках я увидела голубой шелковый мешочек.

– Мои письма?

– Он велел нам сжечь их.

– Мне он этого не говорил.

– Поэтому я и пришла. Он велел мне передать вам, что нам не следует их хранить.

– Если захочу, я буду хранить их.

– Вы можете пожалеть об этом.

– Почему? Потому что вы можете их украсть?

Она улыбнулась.

– Зачем мне это? – Она повернулась и пошла во внутренний двор. Цветущие красные сливы выглядели неестественно на фоне чистого ночного неба середины лета. – Идите сюда. Смотрите, я сожгу их.

Она принесла с крыльца жаровню, встала на колени и раздула угли. Она была спокойна, но, когда вынимала письма из мешочка, руки у нее дрожали.

– Помогите мне, – сказала она, протягивая мне благоухающие связки.

Запах показался мне знаком. Это был его запах, один из тех, которые он составил для нашего состязания: запах кипариса и гвоздики – запах разрыва.

Я бросила письма на угли и смотрела, как они горели. Когда языки пламени перепрыгивали с одного листа на другой, ее глаза вспыхивали.

Изуми посмотрела на меня сквозь пелену своего несчастья и сказала:

– Когда вы будете готовы сжечь принадлежащие вам письма, предупредите меня. – Потом повернулась и ушла в свои комнаты, поглощенная безмерностью понесенной потери.

Я сидела на полу лицом к северу. Передо мной лежала книга, слева – письма Масато, справа – Канецуке. Я зажгла благовония, и струи дыма расходились по комнате, принимая непредсказуемые, причудливые формы.

Я не стала кланяться. Просто закрыла глаза и задавала вопросы. Страницы книги открывались произвольно, но я не смотрела на них. Я дотрагивалась до них кончиками пальцев, подобно тому, как слепой ощупывает лицо человека, чтобы определить, кто перед ним.

Во тьме дурных предчувствий и страхов я представляла себе написанные иероглифы. Я ощущала толщину чернил, нанесенных на лист задолго до моего рождения человеком из чужой страны.

Я открыла глаза и прочла название гексаграммы. «Целомудрие: Неожиданное».

«Целомудрие, – гласил приговор. – Величайший успех. Упорство и стойкость будут вознаграждены. Если кто-то не таков, каким ему следовало бы быть, он встретится с несчастьем, и это не позволит ему предпринять что-либо».

Я разочарованно закрыла книгу. Она насмехалась надо мной. Повторяя эти слова, полные иронии, я припомнила, что говорил мне продавец книг. На легкомысленный вопрос книга дает столь же легкомысленный ответ.

Но разве мой вопрос был таким пустым? Я этого не предполагала. Как жаль, что я не обладаю проницательностью Масато. Он помог бы мне понять эти комментарии и свел бы все противоречия в единое целое.

Как я могла подумать, что мой детский способ гадания может иметь какую-то цель? Почему открытая произвольно книга должна была дать какие-то указания?

Оставались еще письма.

Первым я выбрала письмо от Масато. Всего их было девять. Я закрыла глаза и взяла одно из пачки слева от меня. Почему из девяти писем мне попалось именно это – письмо об увиденном сне? Он думал, что той женщиной, которая исчезала в его сне, была я, но я знала, что это наша дочь. Волны проносились над ней, и единственное, что он мог разглядеть, было цветное пятно.

Я положила письмо рядом с книгой и повернулась к стопке писем справа от меня. Их было восемьдесят семь. Должно было быть больше, но некоторые я в гневе уничтожила, а какие-то вернула ему. Интересно, где они сейчас, придется ли мне когда-нибудь перечитать их.

Я закрыла глаза и потянулась за письмом. Едва взглянув на сложенную желтую бумагу, я вспомнила его содержание. Это письмо Канецуке написал мне два года назад, осенью. Мы только что возвратились из поездки в Хаседеру. На обратном пути мы остановились в какой-то гостинице восточнее Удзи, на северном берегу реки выше моста.

Я хорошо помню тот день. Осень стояла холодная, и листья на дубах и кленах уже начали опадать. Их уносило течением вниз по реке, закручивало в водоворотах, и мои мысли следовали за ними. Канецуке сидел рядом, перебирал мои волосы, снова и снова разделяя пряди. Мы наблюдали за рыбаками, которые забрасывали свои сети.

Вода перекатывалась через плотину. Время от времени его голос прорывался сквозь пелену моих мечтаний. Он рассказывал о том, как император простоял службу Приношения Восьми даров во дворце Удзи, чтобы искупить грех ловли рыбы.

– А мы закажем службу во искупление наших грехов? – спросила я.

– Да, очень продолжительную, с молениями на санскрите, с подношением цветов лотоса и золотых и серебряных ветвей. Я буду дискутировать относительно главы из Девадатты, а ты можешь быть судьей.

– И вы будете обсуждать утверждение, что женщины могут достичь вечного блаженства?

– Это зависит от их грехов.

– А если они искренни в своем раскаянии?

Он засмеялся.

– В таком случае они могут надеяться. Но прежде они должны сделать для себя копию Сутр Лотоса и сутр из Четырех Свитков и тысячу раз начертать мистические окружности Амитабы. Если хочешь, я нарисую для тебя первую фигуру. – Он взял палочку и сделал рисунок в пыли.

Позже вечером он сказал, что должен ненадолго меня оставить, чтобы написать письмо. Я расчесывала волосы и размышляла, кому он собирался писать. Тогда я еще не знала о его связи с Изуми, хотя, думаю, должна была чувствовать, что между ними что-то есть.

Почему в тот спокойный осенний день, когда рядом не было никого, кто бы отвлекал его внимание, мне довелось испытать такой приступ ревности?

Часом позже ко мне постучался мальчик-посыльный и передал свернутый листок бумаги. Бумага была желтого цвета, почерк быстрый и четкий.

«Я обдумывал главу из Девадатты, – писал он мне. – Я кое-что забыл. Не напомнишь ли мне историю младшей дочери Царя Драконов? Та драгоценность, которую она отдала Будде, – я не могу вспомнить, какого она цвета. Напиши, если вспомнишь». В следующих строках он превозносил меня, используя великолепные метафоры, и написал, что любит меня.

В то время как я читала это письмо, я услышала, что во дворе гостиницы Канецуке позвал одного из наших людей. Он отдал другое написанное на желтой бумаге письмо и приказал как можно быстрее скакать верхом в столицу.

– Ты знаешь, где ее найти, – сказал, как мне показалось, Канецуке; но я могла ошибаться.

Через месяц я обнаружила, что он и Изуми – любовники, и вспомнила о том письме. Было ли письмо к ней таким же страстным, как ко мне? Может быть, он просто дважды переписал его?

Прошлой ночью я дотемна сидела в своей комнате, пока едва могла разглядеть лежавшую передо мной книгу. В саду неумолчно трещали цикады в такт с крутившимся у меня в голове словом: «целомудрие». Целомудрие. Целомудрие.

Я собрала все письма моих любовников и сложила их вместе. Потом, чтобы доказать, что я такая же сильная, как Изуми, сожгла их на огне.

До меня дошли слухи о том, что Канецуке выехал из Акаси в столицу. Мне сообщила об этом сегодня утром Бузен. Мы сидели в моих комнатах, на улице лил дождь и струился с карнизов сплошной пеленой. Ей пришлось повысить голос, чтобы пересилить шум льющейся воды, и она оглядывалась вокруг с таким видом, будто за моими занавесями прятались сотни шпионов.

Было ясно, что она нервничает. Ее полные руки лежали, как карпы, на голубом озере коленей, а когда она говорила и взмахивала ими, в складках ее ладоней видна была скопившаяся влага.

Иногда я чувствовала, что она шпионит за мной. Казалось, что она предпочитает собирать слухи, чем передавать их. «Как вы себя чувствуете? – интересовалась она. – Прошла ли ваша тошнота? (Должно быть, Юкон рассказала ей. Как это меня рассердило!) Хорошо ли вы спали?»

– Настолько хорошо, насколько это возможно в сложившихся обстоятельствах, – ответила я.

– Вы знаете, говорят, – доверительно сообщила она мне, – что две ночи назад вы гуляли по коридору около Насицубо.

Значит, Даинагон была права: кто-то меня заметил. Я скрыла испуг за завесой сарказма.

– Уверена, что найдется немало женщин, у которых есть причина прогуливаться среди ночи, – сказала я. – Боюсь, моя жизнь гораздо менее интересна.

– Я слышала иное. – Уголки ее губ поползли вверх. – Он красив, этот ваш молодой человек. Похоже, вы пошли на риск, чтобы навестить его.

– Не понимаю, что вы имеете в виду.

Итак, меня видели в ту ночь, когда я ездила к Масато. И я прекрасно представляла, какие непристойности Юкон и ее подруги с удовольствием распространяли о его визитах ко мне.

– Он просто покорил нас в Торибено, – сказала она. – Даже Изуми, которая думает только о своем изгнаннике, заметила, как хорошо он выглядел в траурных одеждах.

Значит, даже на похоронах он стал предметом пошлых сплетен. Мысль об этом вызвала у меня тошноту.

Дождь продолжал свои настойчивые жалобы. Мы сидели молча, мой гнев был очевиден не более, чем неловкость Бузен. Несмотря на дождь, было душно. Халат прилип к моей груди, отсыревшие волосы свисали по спине, как покрытая плесенью трава.

– Вы извините меня, если я займусь письмами, которые мне надо написать, – сказала я.

Рыбы шлепнулись к ней на колени, будто пронзенные крючком.

– Вы слышали, что Изуми получила известие от Канецуке? Даинагон сказала мне, что вчера прибыл гонец из Акаси.

Почему Даинагон не сказала об этом мне? Может быть, она видела, как я советовалась со своими оракулами, и решила не тревожить меня, не расстраивать этой новостью.

– Только представьте, он скачет сюда, когда вокруг бушует эпидемия. Но это так похоже на него, не правда ли, – идти на такой риск.

– Очень похоже. – Я вообразила себе, как он становится свидетелем картин, подобных тем, что я наблюдала по дороге к месту кремации Рейзея. Возможно, это произведет на него такое впечатление, что он напишет об этом стихи. Он покажет их Изуми в подтверждение глубины своих чувств.

Но разве я поступаю иначе? Разве я не обратила исключительность увиденного в средство, позволившее углубить и обострить мои чувства?

Я устала жить чужой жизнью. Я ничем не лучше ворон, которые питаются падалью.

Шестой месяц

Когда правды мало, ее нужно искать. Я поспешила к Даинагон, моей единственной наперснице, женщине таких редких качеств, чье расположение я сумела завоевать.

Я хотела услышать от нее, правда ли, что Канецуке выехал в столицу. Я хотела узнать, так ли широко распространились слухи о Масато, как я этого опасалась. И я надеялась, хотя мне больно говорить об этом, что она подтвердит мне, что я нахожусь в здравом уме. История о моих ночных прогулках, которую рассказала Бузен, расстроила меня больше, чем я хотела бы в этом признаться. Неужели я действительно ходила к комнатам Изуми или мне это приснилось?

Однако даже Даинагон не была со мной искренней и откровенной. Стоило мне ее увидеть, как я почувствовала ее настороженность. Она настраивала свой кото, проверяла каждую струну в соответствии со своим внутренним слухом. Платье цвета неотбеленного льна соответствовало избранному ею приглушенному тону звуков инструмента.

Она услышала шорох моей одежды, подняла глаза и улыбнулась. Но глаза смотрели настороженно, как будто за то время, что я ее не видела, она изменилась.

– Вчера я заходила к вам, – сказала она, – но вы были заняты исполнением обрядов.

Значит, она видела меня среди пачек писем, когда я пыталась извлечь смысл из того упрека, который получила из книги.

– Вы что-то сжигали, – сказала она.

Ее слова заставили меня похолодеть. Неужели во мне так силен дух противоречия, что одно упоминание об огне и, следовательно, о жаре заставляет меня ощутить нечто противоположное?

– Это были всего лишь письма.

– Я слышала, вы очень доверяете этой книге.

От кого она могла узнать от этом? Может быть, Изуми рассказала ей, как я надеялась защитить Канецуке с помощью книги и ее пророчеств?

– Это такая же книга, как любая другая, – ответила я. – Забава, не более того.

– Что заставляет вас думать, что вы имеете право вмешиваться в чужую жизнь? Вам следует ограничить свою страсть к интригам написанием историй.

Я никогда не видела ее такой рассерженной. Она положила инструмент и подошла к двойным дверям, выходившим во внутренний двор. На каменных дорожках были лужи, отражавшие голубое небо во всей его неподвижности.

– Канецуке возвращается, – сказала она. – Думаю, вы уже слышали об этом.

Я не стала отвечать, предоставляя ей возможность по-своему истолковать мое молчание.

– Вы не должны мешать ему или Изуми. У них свои отношения, своя история. Вы не можете взять на себя смелость изменить их.

– Я не собираюсь им мешать.

– Тогда почему две ночи назад вас видели около комнат Изуми?

Значит, я и в самом деле ходила, хотя позднее произошедшее казалось просто сном. Однако я ничего не достигну, если признаюсь в своих прогулках.

– Я не понимаю, что вы имеете в виду.

– Вас видели. Неважно, кто. И неважно, что вы скажете в свое оправдание. Люди сделают собственные выводы.

Я почувствовала такой приступ дурноты, что едва устояла на ногах. Увидев, как мне стало худо, она изменила манеру разговора.

– Садитесь, – сказала она мягко, предлагая мне подушку. – Я дам вам попить.

Некоторое время мы сидели, глядя на отраженные в голубых лужицах плывущие по небу облака. Откуда-то издалека, из другого квартала, доносились унылые звуки протяжных песнопений. Должно быть, еще кто-то заболел, и священнослужители старались смягчить невидимых духов.

Я подумала о Рейзее, о горе его матери на похоронах.

– Как себя чувствует императрица? – спросила я.

– Она обезумела от горя. Она спит, положив рядом с собой одежду Рейзея.

– А император?

– В уединении.

– А кто наследует трон, если он отречется?

– Еще не решено. Ясно только одно: пока он у власти, его будут обвинять во всех наших несчастьях.

– А Садако? Почему она не приехала в Торибено?

– Потому что император этого не захотел.

– Значит, он не собирается простить ни ее, ни жрицу?

– Похоже, нет. Но его сердце может смягчиться. Иногда такое случается.

Она повернулась ко мне и оглядела изучающе.

– Вы не ездили во дворец Ичийё во время болезни Рейзея?

– Нет. Императрица меня не приглашала.

– Я так не думаю, но есть люди, которые говорят, что вы ездили.

– Чего ради? Почему вы не говорите со мной откровенно?

– Вы не должны придавать значения слухам, которые дойдут до вас, – сказала она.

– Какие слухи? – Мне захотелось заплакать от досады.

На ее лице я увидела не упрек, а страдание.

– Вы не должны оставаться здесь, – сказала она. – Я и раньше вас предупреждала, но теперь основания куда более серьезные.

– Что изменилось? – настаивала я. – Почему вы так твердо уверены, что я должна уехать?

– Я уже говорила вам, что считаю это лучшим решением.

– Но что за срочность?

Она не смотрела на меня. Мы снова молчали и смотрели на отражение облаков в лужах. Когда я встала, она ухватила меня за рукав:

– Еще одно.

– Да?

– Было бы лучше, если бы вас не видели с вашим молодым человеком. Лучше и для вас, и для него. Я не пытаюсь снова просить вас порвать с ним. Но будьте осторожны.

Возвращаясь в Умецубо, я прошла в коридоре мимо троих мужчин. Двое из них были священнослужителями. Великолепие их одеяний служило насмешкой над унылым выражением их лиц. Третий был отшельником с гор. Он был бос, его одежда сшита из шкуры оленя. В правой руке он держал посох с наконечником из рога.

На какое-то мгновение он поймал мой взгляд. Его глаза не осуждали и не одобряли; они просто видели меня насквозь. Я почувствовала чудовищность собственной непоследовательности; каждая моя хитрость, все мое притворство оказались прозрачными, как мои одежды.

Мои сны ложны, мои видения тверды, как лед. Я сражаюсь с ними, как ревнивая жена, которая расцарапывает лицо своего мужа. Они презирают меня неумолимо и безжалостно.

Я думаю о Сиддхартхе, который не побоялся своих видений. Он находил их поучительными. Может быть, его история окажется поучительной для меня.

В ту ночь, когда Сиддхартха был зачат, его мать видела сон, который прорицатели восприняли как знак его необычной, исключительной судьбы. Когда мальчик родился, его отец, желавший изменить судьбу сына, запер его во дворце. В течение двадцати девяти лет он счастливо жил там, не ведая о развращенности времени и человеческой натуры.

Но однажды, когда Сиддхартха ехал в своем экипаже, он увидел человека, который шел, опираясь на палку; его спина была скрючена от трудов и страданий. Мальчик спросил возницу, что случилось с этим человеком, и тот ответил, что тот состарился, как это бывает со всяким. В другой раз мальчик мельком увидел человека, покрытого язвами. И снова ему ответили, что в этом нет ничего необычного. Этот человек каждую ночь приходил к Сиддхартхе во сне.

В третий раз случилось так, что они проезжали мимо траурной процессии. Сиддхартха удивился неподвижности лежавшего на погребальных дрогах человека. Он был так же неподвижен, как лев, вырезанный на фризах из песчаника во дворце; казалось, он даже не дышал. Когда возница объяснил, что таков обычный конец людей, Сиддхартха огорчился.

Наконец, однажды он увидел священнослужителя, лицо которого в своем безграничном равнодушии было похоже на лицо мертвеца, и Сиддхартха понял значение четырех неожиданных встреч. В тот же день он ушел из дворца, надев шафрановую одежду отшельника.

Так заканчивается эта история, но не выдумка ли рассказанное в ней? Как можно объяснить, что двадцать девять лет Сиддхартха прожил в неведении? Ясно, что это ложь. Даже во дворце он не мог не заметить признаков угасания. Розы в саду должны были вянуть.

Руки его няни, которые с нежностью растирали его тело, должны были измениться: вены – выступить, морщины на запястье – углубиться.

А что те четверо мужчин, которых Сиддхартха видел мельком из окна своего экипажа? Это тоже выдумка. Вопрос в том, кто и зачем это придумал. Возможно, все они – калека, прокаженный, мертвец и священнослужитель – были призраками, созданными богами, чтобы научить его. А может, Сиддхартха сам придумал их, как мы придумываем слова только для того, чтобы быть обманутыми их двусмысленностью, неопределенностью их значения.

Сейчас мне это ясно. Мир внутри стен дворца Сиддхартхи был не менее фальшивым, чем тот, который он увидел, убежав из своей тюрьмы. Цветы в его саду так же не имели запаха, как красные цветы мандаравы, которые падали с неба, когда он читал сутры. Террасы, по которым он бегал босиком, были выложены хрусталем и ляпис-лазурью. Башни, на которые он взбирался, – такими же высокими, как башни Города-Призрака, над которыми развеваются знамена.

Это был мир метафор, мир преувеличений и неопределенных чисел. Мир внутри других миров, обманывающий редким эхом и ослепляющий яркими бликами своих зеркал. Мир, в котором правда так же иллюзорна, как ложь, где любовь – такая же опасная привязанность, как ее противоположность. Это мир драконов, монахинь и призраков; мир маленьких правителей и поворачивающих колесо судьбы ученых мужей. Мир, от которого Сиддхартха не освободился до тех пор, пока его душа не сгорела в пламени и он не перешел в царство, где не остается ничего.

Меня обвинили в таком вероломном поступке, что я едва могу поверить в это. Какая от этого мне выгода? В этом нет никакого смысла, но удар по мне нанесен. Я чувствую это, когда спускаюсь вниз в залы и встречаю устремленные на меня пристальные взгляды. Я слышу это в злобных перешептываниях. Они везде, эти шептуны, я слышу их даже тогда, когда закрываюсь в своих комнатах. От их дыхания колышутся занавеси; от их упреков скрипят ставни. Они присутствуют в моих снах, и, когда по утрам светлеет, они, в свою очередь, становятся более назойливыми, и я никуда не могу от них деться.

Но я должна сохранять спокойствие. Если я не буду спокойной, это воспримут как свидетельство моей вины. Я должна кланяться, улыбаться, владеть своим голосом; я должна быть благоразумной, сдержанной и осмотрительной, соблюдать приличия; я должна уступать – подчиняться тем, кто будет причинять мне вред. А сколько здесь тех, кто желает мне зла! Я чувствую их недоброжелательность.

Как страстно я хочу пойти к Масато, чтобы он успокоил меня. Но я не могу рисковать; кроме того, я боюсь, придя к нему, обнаружить, что он так же недоверчив и подозрителен со мной, как и другие. Даже Даинагон настроена против меня, а ведь он обязательно услышит разговоры, которые испортили ее отношение ко мне.

А Рюен, наверное, это он обвинил меня! Думаю, этого следовало ожидать. Он никогда не выражал по отношению ко мне никаких других чувств, кроме презрения; а те его жесты, которые я приняла за проявление доброты – когда он принес мне в подарок лекарство и обещал читать сутры за мое здоровье, – не более чем притворное сочувствие.

Я думала, что он пришел, чтобы попрощаться со мной. Это было дня два тому назад. Он остановился около моих комнат утром, перед тем как уехать в Енрякудзи. Я еще спала. Он посмеялся над моей леностью. Из-за ширм я слышала его насмешливый, как обычно, голос.

– Надеюсь, что не потревожил тебя, – будто я лежала с мужчиной: вот что он имел в виду.

– Нет. Я полагаю, что братья освобождаются от обязанности соблюдать правило, запрещающее посещать даму в первой половине дня.

– Извини. – Он поколебался, прежде чем продолжить. – С тобой все в порядке? Я надеюсь, ты заботишься о себе.

Снова сомнительные намеки.

– У меня нет ни лихорадки, ни нарывов, если ты это имеешь в виду, а если и есть, то они уже проходят и не представляют для тебя опасности.

– Ты сегодня очень резка. – Не больше чем он, подумала я. – Я не видел тебя в Торибено, хотя искал твой экипаж.

– Я была там.

– Была? Я подумал, что ты, по-видимому, решила не ездить.

– Я была очень привязана к Рейзею.

Он помолчал.

– Я слышал, у него были враги.

– Враги? У одиннадцатилетнего мальчика?

– Похоже, что кто-то желал ему зла.

– С чего ты взял? Где ты слышал эти россказни?

– Все вокруг говорят.

Почему он ответил так неопределенно? Он говорил так, будто бы слух был неизвестно откуда возникшим паром.

– Поскольку ты заговорил об этом, может быть, ты прояснишь для меня ситуацию?

Он кашлянул.

– Здесь есть кто-нибудь еще?

– Думаю, нет. Юкон ушла.

– Наклонись сюда, – сказал он, и я услышала, как он подвинулся ближе к занавесу. – Незадолго до смерти Рейзея в ящичке около его постели были найдены некие предметы, имеющие отношение к магии.

– Предметы, имеющие отношение к магии?

– Зубочистки и разного рода флаконы.

Я рассмеялась.

– Наверняка кто-то случайно оставил там эти вещи.

– Люди думают иначе.

– А мнения людей важнее того, что произошло или не произошло в действительности?

– Тебе не нужен мой ответ.

– И кто же мог причинить вред Рейзею?

– Не знаю. Возможно, тот, кто затаил злобу на императрицу.

– Она действительно так думает? Или ее подвели к этой мысли?

– Она так думает.

– Но очевидно, что доверять ее мнению сейчас нельзя. По словам Даинагон, она потеряла рассудок от горя.

– Тем не менее у нее есть свое мнение.

– И кто, по ее мнению, ответствен за это злодейство?

– Ей было названо несколько имен. – По его тону я догадалась, что он скажет в следующую минуту. Я чувствовала себя так, будто меня швырнули в озеро. – Одно из них – твое.

Мне стало трудно дышать, как будто легкие наполнились водой.

Ну, конечно, это Изуми намекнула, что виновата я, прекрасно понимая, что, даже если это ложь, слухи навредят мне так же, как обвинения в реально совершенном преступлении. Должно быть, вернувшись домой после похорон, она начала распускать свои клеветнические слухи.

Я так рассердилась, что забыла об осторожности.

– Как можно подозревать меня в такой жестокости? – кричала я. – Желать зла ребенку – невообразимая жестокость.

– Похоже, подозревают, что ты способна на любую жестокость.

Значит, он слышал о моей лжи о Садако.

– И ты находишь эти россказни правдоподобными?

– Все, что я знаю, – сказал он, – что ты сама не своя.

– Сама не своя? Кто ты такой, чтобы говорить мне это? Ты пришел сюда, полный сарказма и высокоумных речей, и делаешь выводы. Что вообще ты обо мне знаешь?

– Очень мало.

– Значит, ты знаешь мало, а подозреваешь много.

– Я не говорил этого.

– Это подразумевалось.

– Я надеялся поговорить с тобой разумно, возможно, предупредить тебя…

– О чем? О порочности моей натуры?

– Об опасности, которую ты представляешь для самой себя и для других.

Что-то в его голосе выдало его намерение.

– Ты говорил, что были названы определенные имена, – сказала я.

– Если был назван кто-то еще, я не знаю, кто именно.

– Но ты слышал их имена.

– Да, их упоминали.

– Но ты не знаешь этого человека или этих людей?

– Не знаю.

Не было смысла продолжать разговор, но его тон и моя интуиция подсказали мне: он имел в виду Масато. Я едва удержалась от того, чтобы не попросить его подтвердить мои подозрения; это только послужило бы свидетельством тайного сговора между нами.

– И как же императрица намерена поступить с этими вмешивающимися не в свои дела черными магами?

– Она знает, что не может ничего сделать. У нее нет доказательств. Но сами по себе слухи разрушительны.

Я припомнила ее угрожающий взгляд, когда она накладывала на меня наказание. В его словах таилась правда: если поползут слухи, она не станет прекращать их. Но неужели она не понимала, что источником клеветнических слухов относительно меня была Изуми? Разве не была Изуми заинтересована в том, чтобы накануне возвращения Канецуке ее соперница стала жертвой злобных пересудов? Но втянуть Масато в этот злобный замысел, оклеветать и его – это ужасно. Она разрушит его репутацию, как разрушила мою. И все из-за книги, которая, по ее мнению, была инструментом магии, в способности применить которую она обвиняла нас обоих.

Голос Рюена прервал мои мысли.

– Тебе надо уехать, – сказал он. – И быстрее, пока опасность не слишком велика.

– Но это будут считать подтверждением моей вины.

– Те, кто подозревает тебя, останутся при своем мнении – уедешь ты или нет. Но если ты останешься, то будешь очень страдать.

– Но мне некуда ехать. – Я почти плакала от потрясения.

– Ты можешь возвратиться в наш дом в Минно.

В тот дом, где умерла моя мать. В тот дом, где осталось мое детство. В тот дом, где мой отец горевал так долго, что сошел с ума. Кто-то другой пил вино из его чаши. Кто-то другой срывал ирисы в саду, оставляя обломанные, истекающие соком стебли. Кто-то другой читал его свитки и говорил, когда говорил он, заглушая его голос.