Текст книги "Безумие Гёльдерлина. Жизнь, поделенная надвое"

Автор книги: Джорджо Агамбен

1822

17 января. Гок просит Котту назначить за публикацию стихотворений «какой-то более приличествующий гонорар», и, получив от издателя положительный ответ, 27 января озвучивает цифру в три дуката за печатный лист. Котта соглашается и обещает 30 января выслать договор, который, однако, придет с трехмесячным опозданием. За несколько дней до этого Уланд писал Кернеру с просьбой взяться за подготовку сборника: «Я буду счастлив, если проект по изданию стихотворений Гёльдерлина завершится успешно. Со своей стороны, я с радостью помогу вам, как уже говорил Гоку. Недавно перечитывал “Архипелаг”. Великолепное произведение!»

18 марта. Гок сообщает Кернеру, что передал рукопись Уланду, а тот «искренне обрадовался появлению сборника, благодаря которому поэтический гений Гёльдерлина обретет бо`льшую известность, чем было возможно до сих пор посредством разрозненных изданий». Брат поэта пишет, что Уланд отредактирует рукописные тексты и сравнит их с печатной версией; он решит «эту трудную задачу совместно с профессором Швабом. Уланд, как и вы, считает, что в этом издании следует избегать – из уважения к несчастному ее автору – даже малейшего внешнего вмешательства и нужно опубликовать его под именем поэта; пусть лучше в какой-нибудь утренней газете читателям сообщат о выходе гёльдерлиновского сборника стихотворений… По мнению Уланда, посвящение члену семейства Гессен-Гомбург, о котором я писал Динсту, следует убрать, достаточно будет от имени Гёльдерлина отправить подарочный вариант издания высокопоставленному лицу без упоминания на титульном листе».

18 апреля. Карл Циллер пишет Гоку, что, будучи в Ройтлингине, получил от госпожи Мекен некое стихотворение Гёльдерлина ― по ее мнению, «достойное дополнение к “Богам Греции” Шиллера». Далее следует текст этого выдающегося стихотворения («Греция», Griechenland), которое открывается такими строками:

 
O ihr Stimmen des Geschicks, ihr Wege des
                                                        Wanderers!
О вы, голоса судьбы, вы, тропы странника!
 

После чего 18 июня у Циллера появляется рукописный отрывок утерянного стихотворения «Поместье сошника» (Vomers Landgut); он пишет, что уловил в нем «подлинно идиллический тон и крайне удачную попытку подражания греческому эпосу; и то и другое не лишено большого поэтического размаха».

14 мая. Котта отправляет Гоку договор на публикацию произведений Гёльдерлина. Согласно этому документу, за «первое полное издание собрания сочинений, которые выйдут в печати, как только Шваб и Кернер соберут рукопись и отредактируют ее», предусмотрен гонорар в три дуката за печатный лист, и в дальнейшем аналогичная сумма – в случае, если за четыре года будет продано пятьсот экземпляров сборника.

Рис. 9. Вильгельм Вайблингер, автопортрет, рисунок 1825 г.

Письмо Гёльдерлина матери:

Почтеннейшая матушка!

Пишу вам в той мере, в которой я способен сказать нечто, что вы не сочтете неприятным. Ваше благополучие и душевное состояние неизменно важны для меня. Если вам этого окажется достаточно, вы сделаете мне одолжение. Вы уже знаете, как именно я обращаю к вам свои просьбы и докучаю вам.

Я, ваш преданный сын, Гёльдерлин.

3 июля. Немецкий поэт Вильгельм Вайблингер впервые навещает Гёльдерлина. Он умрет в 1830 году в Риме в возрасте 26 лет, и именно он станет автором первой биографии своего знаменитого современника. Его книгу опубликуют в Лейпциге в 1831 году.

Из дневника Вайблингера: «Уже в Урахе… я получил одно стихотворение этого гениального поэта, Гёльдерлина: его скоро опубликуют Уланд и Шваб, а о его ужасной судьбе я уже знал из рассказов Гауга. Сегодня я навестил его вместе с Вурмом. Мы поднялись по узкой каменной лестнице от берега Неккара, а потом оказались в небольшом закоулке, где стоял добротный дом. Вывеска плотницкой мастерской над дверью подсказала нам, что мы на месте. Пока мы поднимались по лестнице, нам навстречу вышла на редкость миловидная девушка. Не знаю, что именно зачаровало меня в ней, что приковало к ней мой упоенный взгляд (она тем временем спросила, что нам угодно): были то ее большие и яркие глаза, или же черты, придававшие ей сходство с филиппинками, или же ее тончайшая, нежная шея, или юная, такая прелестная грудь, или же вся ее гармонично сложенная фигура. Отвечать нам не пришлось, поскольку в открытую дверь мы разглядели маленькую, пустую комнату с белеными стенами, формой напоминавшую амфитеатр: внутри стоял человек, он запустил одну руку в карман брюк, висевших у него на бедрах, и, обращаясь к нам, рассыпался в комплиментах. Девушка прошептала: «Это он!» Жуткий облик этого человека смутил меня, я подошел и протянул ему рекомендательное письмо от придворного советника (Hofrath) Гауга и верховного советника по финансовым вопросам (Oberfinanzrath) Вайсера. Гёльдерлин положил правую руку на ящик, стоявший у двери, а левую все так же держал в кармане брюк, мокрая от пота рубашка болталась на нем, а его одухотворенные глаза взирали на меня с таким сочувствием и отчаянием, что меня пробрал мороз – до самых костей. Он обратился ко мне, назвав «ваше королевское величество»; прочие же его речи звучали отчасти бессвязно, отчасти понятно, он то и дело переходил на французский. Я стоял перед ним как приговоренный к смерти, язык мой окаменел, в глазах помутилось, и все мое существо наполнил ужас. Ах! Увидеть перед собой самого гениального, самого одухотворенного из людей, самую величественную натуру в ее самом жалком воплощении, разум, который двадцать лет назад так несказанно и волшебно источал полноту своих мыслей, мог заполнить все вокруг, благодаря глубине своего поэтического дарования, а теперь у него не осталось ясного представления ни о чем, даже о самых незначительных вещах – о! Неужели не стоит винить в том Бога? Вурм был поражен так же, как и я, и спросил у поэта, знаком ли он с придворным советником Гаугом. В действительности он прекрасно его знал. Гёльдерлин поклонился, и из пучины невнятных звуков прорвались следующие слова: “Ваше высочество, – продолжал он говорить по-французски, учтиво глядя на нас, – на это я не могу, мне не дозволено отвечать”. Мы безмолвно застыли, девушка предложила нам снова заговорить с ним, а мы все так же стояли на пороге. Он пробормотал: “Я подумываю о том, чтобы стать католиком, ваше королевское величество”. Вурм спросил его, радует ли его происходящее в Греции (одно время Гёльдерлин относился к греческой культуре с самым что ни на есть горячечным восторгом), он снова рассыпался в комплиментах, и среди потока непостижимых слов произнес: “Ваше королевское величество, на это мне не дозволено, я не могу ответить”. Из всего сказанного им осмысленно прозвучал только ответ Вурму: тот заметил, что из комнаты открывается приятный вид на окрестные поля, а он воскликнул: “Да, да, ваше величество, прекрасный, прекрасный!” Потом вышел на середину комнаты, несколько раз поклонился почти до пола и не произнес больше ничего доступного пониманию, разве что: “Ваше королевское величество, королевские высочества”. Мы не могли задержаться дольше и спустя пять минут спешно удалились в комнату плотника. Мы попросили прелестную девушку и ее мать поведать нам обо всем, что случилось, пока он жил у них. Он безумен уже шестнадцать лет, и сейчас ему пятьдесят. Временами он снова частично обретает рассудок; сейчас крик и приступы одолевают его реже, но он все равно не до конца в себе. Вот уже шесть лет он весь день ходит туда-сюда по комнате, бормочет что-то, обращаясь к самому себе, и ничем не занят. По ночам он часто бодрствует и бродит по дому, временами подходит к двери. Обычно он гуляет вместе с плотником и выводит на любом попавшемся под руку клочке бумаги бессмысленные выражения, которые иногда, кажется, все же таят в себе бесконечно диковинный смысл. Он выдал мне сверток с этими записями, и я прочитал метрически правильные, однако совершенно лишенные содержания строки. Я попросил отдать мне один из этих свертков. Стоит заметить, в этих письменах часто звучат пиндаровские интонации. Когда что-то можно понять, он всегда говорит о страданиях, об Эдипе, о Греции. Мы попрощались, и пока мы спускались по лестнице, то снова увидели его через дверной проем – он расхаживал по комнате. По телу пробежала жутковатая дрожь: мне вспомнилось, как дикие двери бродят по клетке туда-сюда, – и мы оторопело направились домой.

Я весь день не мог выкинуть из головы этот ужасающий эпизод. Я беспрестанно думал об этом человеке, Гёльдерлине. Я не мог позабыть и прелестную девушку и с нежностью думал, что еще увижу ее, вернусь снова навестить их всех. В полдень я уехал в Штутгарт, но продолжал грезить о Гёльдерлине и девушке. Она встретилась мне на пути – на лестнице, держа в руке кувшин».

И правда, довольно примечательно, что Вайблингер с удивлением реагирует на титулы, которыми его величает Гёльдерлин, когда сам явился к поэту с рекомендательным письмом от тех, кого представил при помощи официальных именований (придворный советник, верховный советник по финансовым вопросам). Он не может понять, что поэт просто-напросто иронизирует и распространяет этот церемониал на всех окружающих.

6 августа. Вайблингер получает от Уланда экземпляр «Гипериона»: «Этот Гёльдерлин приводит меня в восторг. Боже! Боже! Эти мысли, этот утонченный, возвышенный и чистый разум безумца! Я буду стоять на своем. “Гиперион” полон смыслов, полон мудрости… Гёльдерлин вызывает у меня дрожь. Я нахожу в нем бесконечно много пищи для ума. Он словно разрывает мне грудь, и я чувствую родство с этим великим, упоенным душевным – или гёльдерлиновским – безумием».

9 августа. «“Гиперион” достоин бессмертия в той же степени, что и “Вертер” и “Мессиада”[107]107
  Эпическая поэма Фридриха Готлиба Клопштока на тему Страстей Христовых. – Прим. пер.


[Закрыть]… Гёльдерлин – один из самых божественно опьяненных и одержимых людей, каких редко рождает земля, священнослужитель, посвященный в святые таинства природы… Я чувствую, как невероятно сильно меня тянет написать эпистолярный роман… я должен написать его сейчас же, должен написать сейчас же… а пока мне нужно в подробностях справиться о безумце».

10 августа. «Герой моего романа – человек вроде Гёльдерлина, он сходит с ума, опьянев от присутствия божественного, из-за любви и страстной тяги к оному».

11 августа. «Я пишу роман! <…> В глубоко фантастическом духе: это не привычный “Вертер” – нечто особенное, совершенно самобытное… Если я не сойду с ума, как и мой творец, то создам нечто великое. К истории Гёльдерлина я обращусь в конце».

1 сентября. «Когда разум, подобный гёльдерлиновскому, переживает пугающее потрясение и низвергается из состояния божественной невинности в самый отвратительный упадок – это несоизмеримо больше, чем слабаки, которые всегда придерживаются одного и того же пути. Гёльдерлин – мой человек. Его жизнь – великая, ужасающая тайна человечества. Этот возвышенный разум должен был пасть, иначе он не был бы таким возвышенным. Чего стоят все прочие поэты – Бюргер, Маттисон (sic), Тидге, Уц, Крамер (sic), Клейст, Козегартен, Вайсер, Нойфер, Гауг – по сравнению с ним?»

24 октября. Вайблингер опять навещает поэта. «Снова был у Гёльдерлина. Задал ему много вопросов, сначала он говорил нечто разумное, а после – жуткую бессмыслицу. Когда я вышел от него и направился к плотнику, Гёльдерлин сказал девушке, которая знала меня, что я заходил к нему и что я обходительный человек. Стоит ему написать».

В биографии, опубликованной в 1831 году, Вайблингер упоминает, что одна из самых частых фраз, которую произносил поэт, звучала так: «Es geschieht mir nichts», дословно: «Со мной ничего не происходит». В жизни обитателя башни ничего и не может произойти.

26 ноября. Из дневника Вайблингера: «Целый час беседовал с Концем. Он говорил мне про Шиллера и Гёльдерлина. Без любви нет ни бытия, ни жизни. Без любви – ни разума, ни Бога, ни природы! О! Я еще буду, буду счастлив, познав любовь. Ошибочные задумки, рожденные жаждой славы, чрезмерное напряжение и несчастная любовь свели с ума великого Гёльдерлина. И со мной будет так же?»

1823

Вайблингер поселился в Тюбингене и снял дом с садом в Остенберге; он продолжает видеться с Гёльдерлином.

22 февраля. «Я снова стоял рядом с безумным Гёльдерлином и дрожал. Он играл на пианино. Он может заниматься этим хоть неделю без перерыва. Он не дал мне себя потревожить».

23 февраля. «En kai pan![108]108
  «Всё есть одно» (греч.) – по свидетельству Якоби, эту фразу в разговоре с ним произнес Лессинг, когда они обсуждали стихотворение Гёте «Прометей». Утверждение «всё есть одно» восходит к элейской школе древнегреческой философии, Ксенофану, Пармениду, Зенону и Мелиссу, учившим, что множественность вещей есть лишь явление, а в действительности есть только одно неделимое тождественное себе бытие; в частности, эта идея обсуждается в диалоге Платона «Парменид» (128 b) [см. Фрагменты ранних греческих философов. Ч. 1. М., 1989. С. 157, 165–166, 278, 301]. Учение элеатов о всеединстве оказало большое влияние на понятие абсолюта в немецком идеализме, в том числе у Гегеля. – Прим. науч. ред.


[Закрыть] Хочу повесить эту надпись на стене в своем маленьком домике с садом».

23 марта. Циммер пишет матери Гёльдерлина, что состояние поэта внезапно улучшилось: «С недавних пор есть ощущение, что он словно очнулся от долгого сна». Он весь день проводит с семьей плотника, «даже читает газеты и спросил меня, стал ли Вюртемберг королевством. Он также интересуется делами греков и внимательно прочитал новости об их победе. В конце концов я сказал ему, что уже весь Пелопоннесский полуостров освободили от турок, и он воскликнул: “Это поразительно! Я счастлив!” Он говорит с моим сыном Кристианом на французском и все еще изъясняется весьма неплохо. Он сказал мальчику – тоже на французском, – что, если будет хорошая погода, он будет часто гулять по Остенбергу. Я не могу заново отправить вам “Гиперион”. Он каждый день читает его, а еще переводы греческих поэтов, которые сделал Конц. Иногда он берет у Кристиана что-нибудь из античной классики и тоже читает».

8 июня. Из дневника Вайблингера: «Я навестил Гёльдерлина и пригласил его прогуляться завтра. Он уже несколько дней безвылазно проводит в постели и только по утрам прогуливается туда-сюда вдоль крепостных стен. Много читает свой “Гиперион”. Странно, что как только он заканчивает прием пищи, то выставляет посуду за дверь. Озвучил мне откровенные безумства».

9 июня. «Сегодня Гёльдерлин все еще лежит в постели: воспользовавшись самыми невероятными отговорками, он отказался выйти прогуляться с моим королевским величеством. Плотник поведал мне еще кое-что новое о его жизни.

Его душевному слому поспособствовало в том числе и рукоблудие. Однако его жизнь бесконечно разнообразна. Гёльдерлин мог бы стать главным лирическим поэтом в Германии. По утрам в эти дни он прохаживается туда-сюда под стенами – и так до полудня. Молодой Циммер в конце концов убедил его встать. Гёльдерлин тут же узнал меня и довольно нелепо извинился. Он постоянно повторяет: “Ваше величество, ваше святейшество, ваша милость, ваше превосходительство, господин отец! Премилостивый государь, выказываю вам свою покорность (meine Unterthänigkeit)”. Я предложил ему посетить мой Пантеон. Кажется, я смог его убедить, пообещав чудесное зрелище: весеннее утро. Я задал ему множество вопросов, но все время получал невразумительные и бессмысленные ответы. Когда я спросил его: “Сколько вам лет, господин библиотекарь?” – он ответил (только это я смог понять из потока французских слов): “Теперь уже и не знаю, ваша милость”. Я тщетно пытался напомнить ему о некоторых вещах. Циммер удивился, что поэт зашел ко мне в дом, ему показалось невероятным, что Гёльдерлин курил трубку, которую я набивал и разжигал для него, – казалось, она ему очень по нраву. Когда я предложил ему сесть за свой стол, он сделал это и принялся писать стихотворение “Весна”; написал пять рифмованных строк и вручил их мне, низко поклонившись. С этой секунды он непрестанно говорил сам с собой и повторял: “Правильно: теперь нет! Правда! Я очень предан вашей милости, выказываю свою покорность вашей милости, – да, да, более, чем могу сказать, ваша милость слишком добры”. Когда я сказал ему, что тоже хочу быть поэтом, показал ему рукопись, он пристально посмотрел на меня и с поклоном произнес: “Вот как? Так! Ваше величество пишет? Это очень хорошо”. Он с подлинным сочувствием воскликнул: “О!” – стоило мне рассказать ему, какая беда случилась с Гаугом. Он также спросил меня, сколько мне лет. Но едва он закончил писать, то сразу замолчал, долго глядел в окно и на сей раз не сказал, как раньше: “Невероятно красиво все это, что принадлежит вашей милости”. Он снова задумчиво опустил глаза, не двигался, а лишь слегка шевелил губами, издавая резкие звуки, в итоге взял шляпу и без всяких церемоний ушел прочь вместе с нами; он молчал, ничего не говорил, не разбрасывался похвалами, не держался позади нас, как делал обычно в знак учтивости, – только с его губ слетала та самая мелодия, и, в конце концов, он попрощался и осыпал меня весьма разумными похвалами. Вряд ли он сможет снова полностью обрести рассудок: этому препятствует хотя бы его физическая слабость; но успокоить его, утешить, умиротворить возможно, и, я думаю, мне это удалось, пусть и всего на несколько часов. Кажется, он глубоко доверяет мне; его сегодняшнее поведение это подтверждает. Я хочу почаще водить его в свои горы и всеми силами попытаться быть с ним рядом».

15 июня. «Гёльдерлин побывал у меня дома, прочитал мне свой “Гиперион”. О! Я до сих пор безгранично счастлив, как дитя. Он мой самый дорогой друг! Но он безумен. О, эти бледные иссохшие губы!»

9 июля. Из письма Вайблингера Фридриху Эзеру: «Гёльдерлин часто бывает в моем доме с садом, он на удивление сильно доверяет мне. Прочитал моего “Фаэтона” и предрек: “Вы станете великим властителем, ваше святейшество!” Пишет стихи у меня».

27 июля. Мёрике навещает Гёльдерлина в компании Рудольфа Лобауэра и литографа Готлоба Шрайнера: «Совместными усилиями они почти играючи набросали профиль бедолаги на листке бумаги, я храню этот портрет до сих пор». Вайблингер передает Мёрике несколько листов с рукописями Гёльдерлина, «два метрических стихотворения и несколько писем – продолжение его романа “Гиперион”. Они замечательны и трогательны, так как разительно отличаются от предыдущего творчества, и в то же время оба этих текста – загадка безумия – позволяют отчасти догадываться об их поразительном смысле, а отчасти – явно демонстрируют его».

Гёльдерлин пишет Карлу Гоку:

Дражайший брат!

Надеюсь, тебя порадует это мое письмо. Я уверен, ты именно так и считаешь, а для меня настоящее счастье знать, что у тебя все хорошо и ты в добром здравии. И хотя я пишу тебе очень редко, воспринимай эти строки как знак внимания с моей стороны. Думаю, мне пора заканчивать.

Полагаюсь на твою дружественную память и именую себя ценящим тебя братом, Гёльдерлин.

Рис. 10. И. Г. Шрайнер, Р. Лобауэр. Портрет Гёльдерлина, рисунок 1823 г.

1824

1 июля. Из дневника Вайблингера: «Гёльдерлин играет на пианино и поет».

Письмо Гёльдерлина матери:

Почтенная матушка!

Как вы знаете, я обязательно с радостью напишу вам, когда, повинуясь привычному ощущению того, чем я, как вам известно, стал, начну чувствовать, что моя манера выражаться ясно приняла долженствующую форму. Пишите мне и дальше много такого, на что я обязан отвечать с надлежащей любезностью.

Я, Ваш преданный сынГёльдерлин.

Из свидетельства Нины фон Ниндорф, приведенного в ее книге «Путевые заметки из Баварии, Тироля и Швабии» (Reisescenen in Bayern, Tyrol und Schwaben, Штутгарт, 1840 г.), в котором автор, по всей вероятности, описывает встречу Мёрике с Гёльдерлином: «В университетские времена Мёрике часто навещал несчастного поэта. У того нередко случались моменты счастья и просветления; но, когда он цеплялся за какое-то предложение и чувствовал, что не может из него выпутаться, он, как правило, прибегал в конце к последнему решительному доводу: “Цет, да!” (вероятно, потому, что это последняя буква немецкого алфавита)».

1825

Теодор Фишер, учившийся в Тюбингене с 1825 по 1830 год, рассказывает, что четырежды навещал Гёльдерлина. «С ним можно было разговаривать и даже время от времени понимать друг друга. Иногда смысл его слов был совершенно ясен, а иногда – непроницаем. Ему недоставало связности (Zusammenhangslosigkeit) в мыслях, но он не страдал от навязчивых идей… В его лице все еще угадывались следы чу´дной красоты. Высокий и чистый лоб, горделивый благородный нос, правильный, словно высеченный греческий подбородок».

13 мая. Уланд отправляет Карлу Гоку сборник стихотворений Гёльдерлина «в том виде, как он появится в печати после нашей со Швабом редактуры… Мы решили опустить все, что было написано в период, когда выдающиеся черты его поэтики еще не сформировались, например как в случае с гимнами, опубликованными в альманахах Штейдлина, это еще весьма явные подражания Шиллеру; аналогичным образом следует исключить все тексты, в которых уже прослеживаются признаки помутнения рассудка. Здесь не так просто провести границу, однако вещи вроде “Патмоса” и “Хирона” включить было нельзя. Если в Германии еще не умерла чувствительность к великой поэзии, – добавляет Уланд, – этот сборник вызовет бурную реакцию».

Циммер (возможно, под диктовку Гёльдерлина) выводит на обратной стороне листа, где от руки записано стихотворение «Кто есть Бог», два четверостишия, которые поэт посвятил ему:

 
Von einem Meschen sag ich, wenn der ist gut
Und weise, was bedarf er? Ist irgend eins
Das einer Seele gnüget? Ist ein Halm, ist
Eine gereifteste Reb’ auf Erden
 
 
Gewachsen, die ihn nähre? Der Sinn is des
Also. Ein Freund ist oft die Geliebte, viel
Die Kunst. O Teurer, dir sag ich die Wahrheit.
Dädalus Geist und des Walds ist deiner.
 
 
О человеке я скажу: если он добр
И мудр, в чем он нуждается? Есть ли что-то такое,
Чего достаточно душе? Может ли это быть стеблем,
Спелым побегом лозы, из земли
 
 
Выросшим – той, что его питает? Значит, смысл
Вот в чем. Друг – часто возлюбленная, во многом —
Искусство. О дорогой, я скажу тебе правду.
У тебя дух Дедала и леса.