Текст книги "Безумие Гёльдерлина. Жизнь, поделенная надвое"

Автор книги: Джорджо Агамбен

1834

23 мая. Заметка, опубликованная в газете «Штутгартский обозреватель» (Stuttgarter Beobachter):

Уже в 1828 году Ахим фон Арним в своих «Прогулках с Гёльдерлином», которые вышли в «Берлинском вестнике», упомянул о том, что в сборнике, выпущенном Коттой, опущено несколько стихотворений. Хотелось бы выразить пожелание, чтобы эти пока еще не изданные произведения больше не утаивали от публики, интересующейся поэтическим дарованием и печальной судьбой Гёльдерлина. Мы считаем, что выскажемся от имени большого числа любителей литературы, если искренне попросим тех, у кого сейчас есть доступ к этим текстам, как можно скорее ответить на наши чаяния.

Многочисленные поклонники таланта Гёльдерлина.

В том же месяце или же в июне Уланд, не без причины увидевший в этой заметке критику в адрес Гока, Шваба и самого себя, подготовил на нее ответ. Он уточнил, что слова Арнима касаются не опущенных стихотворений, а тех, которые ранее появлялись на страницах «Альманаха муз» Зенкендорфа в 1807 и 1808 году, и также добавил: «В этом первом сборнике мы стремились показать творчество выдающегося поэта в его самом зрелом и выразительном виде. Мы оставили в стороне то, что после обретения им заслуженного и всеобщего признания представляло интерес исключительно как источник сведений о его душевном состоянии. Тот, кто озаботится внимательным изучением рукописей, которыми мы воспользовались и которые имелись у родственников Гёльдерлина, убедится, что мы не преминули сохранить – пусть и частично – даже самые сложные для расшифровки тексты, такие как, например, “Эмпедокл”… Со своей стороны мы выразим лишь закономерное пожелание, чтобы теперь вышеназванные “поклонники таланта Гёльдерлина” озвучили свои имена и имена тех, кого они считают своим долгом обвинять в утаивании его неизданных стихотворений, поскольку именно этим людям они принадлежат».

18 июля. Из письма Циммера Бурку: «Шлю вам счет и заодно могу поделиться добрыми вестями о вашем уважаемом подопечном. Жизнь его совершенно размеренна. Он встает рано утром, в три часа, и гуляет до семи, потом идет завтракать, потом играет на пианино – часто по два часа кряду – и поет, а в остальное время прохаживается туда-сюда. Вечером удаляется в свою комнату и с выражением декламирует стихи разных авторов, ночью спит преспокойно, даже в сильные холода. Аппетит и здоровье у него отменные.

Доказательство того, как он любит музыку: когда двое господ, живущих под ним, принимаются музицировать, он сразу же открывает окно и слушает их. У него очень добрый нрав, он не желает лишь, чтобы ему приказывали».

Из «Воспоминаний и заметок» Адольфа Фридриха фон Шака (Erinnerungen und Aufzeichnungen, Stuttgart und Leipzig 1888), в которых автор описывает поездку в Тюбинген осенью 1834 года: «В Тюбинген меня влекло желание повидать Фридриха Гёльдерлина. Я знал, что увижу лишь то немногое, что осталось от него, ведь он тогда уже почти тридцать лет как пребывал в неизлечимом безумии. Но и перед этими руинами я бы ощутил благоговейный трепет – как перед греческим храмом… Должно быть, в будущем Генрих фон Клейст, Зойме и Гёльдерлин обретут известность. Кто-то, верно, удивится, что я поставил Зойме рядом с двумя другими: безусловно, в отношении поэтического дара он намного ниже обоих. Гёльдерлина еще раньше, чем Клейста, постигла та же судьба, которая, судя по всему, впоследствии не обошла и других поэтов в нашем отечестве. Пока я стоял перед окном в комнате, где он обыкновенно проводит время, мне вспомнились те жестокие и суровые слова, которые в “Гиперионе” поэт бросил в адрес немцев… Злосчастная судьба Гёльдерлина представилась моему истерзанному разуму еще более ужасной, чем участь Клейста».

19 декабря. Счет от портного Пфистерера:.

Пошив домашнего халата 1,12

Боковые швы 8

Карманы и пояс 10

12 м ситца 2,48

9 м фланели 5,6

Итого 9,24

1835

25 января. Счет от швеи Майер:

Две пары вязаных чулок 24 к.

Нитки 46

Подтяжки для брюк 30

Итого 1,40

22 декабря. Из письма Циммера неизвестному корреспонденту (возможно, Адольфу фон Шаку): «Несчастный Гёльдерлин был обречен на мытарства уже в материнской утробе. Когда его родительница была беременна, она дала обет: если родится мальчик, она посвятит его Господу – так она говорила, – то есть определит его в богословскую школу. Когда пришло время поступать в семинарию, Гёльдерлин попытался воспротивиться этому, он хотел стать врачом, но его до крайности религиозная мать заставила подчиниться, и, таким образом, он, вопреки собственной воле, стал богословом. После окончания учебы тогдашний советник Лебре намеревался назначить его приходским священником в Вольфенхаузене и заодно женить на своей дочери, но Гёльдерлин отказался от предложения, во-первых, поскольку не желал быть обязанным будущей жене местом на службе, а также поскольку никогда не питал склонности к богословию, никогда не смог бы в достаточной мере овладеть этой наукой, ему куда больше нравилась философия природы. Затем он поехал во Франкфурт и в качестве гувернера работал в семье богатого торговца по фамилии Гонтард; там он сблизился с хозяйкой дома, из-за чего наметился разлад, Гёльдерлин уехал оттуда и отправился в Гомбург, хотел стать преподавателем философии в Йене, но не преуспел в этом. Тогда он в печали вернулся домой… Он всегда любил и до сих пор любит природу, из его комнаты открывается вид на долины Неккара и Штейнлаха… Он уже тридцать лет живет у меня. У нас не возникает разногласий, но в прошлом он часто впадал в ярость, кровь ударяла ему в голову, и он становился красным как рак, обижался на все подряд. Однако как только приступ проходил, он первым протягивал мне руку, ища примирения. У Гёльдерлина благородная душа, глубоко чувствующее сердце, на редкость здоровое тело, и за все время, пока он живет у меня, он ни разу не заболел.

Его облик прекрасен и гармоничен, и я никогда ни у одного смертного не видел таких красивых глаз.

Ему сейчас шестьдесят пять лет, но он такой сообразительный и энергичный, как будто ему тридцать. Стихотворение, которое я приведу ниже, он написал за двенадцать минут (я попросил его что-нибудь набросать для меня, он открыл окно, выглянул наружу – и через двенадцать минут все уже было готово)… Гёльдерлин занимает себя тем, что играет на пианино, иногда декламирует стихи и рисует. Без сомнения, он осознает свое положение. Пару лет назад он написал о себе следующие строки [ниже следует стихотворение “Не каждый день” (Nicht alle Tage), см. с. 197].

После смерти матери у Гёльдерлина появился попечитель – эту обязанность взял на себя один чиновник, господин Бурк из Нюртингена: этот замечательный человек ежегодно выплачивает мне двести пятьдесят флоринов за жилье, вино, стирку и питание. Город также ежегодно выделяет попечителю сто пятьдесят флоринов и будет делать это, пока Гёльдерлин жив. Как следствие, содержание подопечного обходится ему в сто флоринов в год. Думаю, у него вполне достаточно средств, чтобы не нуждаться в ином вспомоществовании. Он с удовольствием курит табак, но это я в счет не вношу».

1836

9 января. Квитанция от Генриетты Бройнлин.

Для моего брата Гёльдерлина:

Две с половиной меры конопляного

полотна 1 ф.

Доставка до Тюбингена 6 к.

Итого: 1,6

24 января. Из письма Циммера Бурку: «Многоуважаемый господин попечитель, прикладываю ниже счет за три месяца содержания вашего подопечного; он чувствует себя прекрасно и очень любезен в обращении…»

Июль. Из письма Циммера Бурку: «Ваш подопечный чувствует себя отлично, и даже в самые холодные дни ему не становится хуже, он часто дремлет на диване. Обычно он редко делает это, куда чаще бродит по дому среди ночи…

N. B. Гёльдерлин прочитал это письмо и покачал головой».

Рис. 12. Фамильный герб Гёльдерлинов (с веткой бузины – по-немецки Holder)

3 ноября. Счет от сапожника Мюллера.

Заметка для господина Гёльтерле[113]113
  Судя по всему, автор воспроизводит здесь неверное написание фамилии поэта, как уже делал ранее. – Прим. пер.


[Закрыть]:

28 мая полная замена подошвы

на одном ботинке 50

3 ноября пара новых ботинок 1,36

5 ноября. Из письма Циммера Бурку: «Что до вашего подопечного, все так же, как и прежде, он чувствует себя чудесно, недавно его навещал господин секретарь Гюнтер фон Эсслинген, он играл на пианино, как делает обычно по полдня кряду».

1837

Из заметок Густава Шлейзера: «Он [Гёльдерлин] подписывается Скартанелли – так он называл себя в те годы. Он вбил себе в голову, что его теперь зовут не Гёльдерлин, а Скартанелли или Буарроти».

Январь. Из письма Циммера Бурку: «Сегодня ночью рядом с моим домом случился пожар, поднялся жуткий переполох, но Гёльдерлин невозмутимо спал в своей постели».

7 апреля. Напутственная записка Гёльдерлина Карлу Фунцелю:

Когда люди спрашивают себя, в чем благо, ответ – в том, что человек должен воздавать почести добродетели и претворять в жизнь то, к чему люди прилагают усилия. Жизнь не то же, что добродетель, поскольку последняя напрямую касается человека, а жизнь – куда дальше от него. Благо, кроме того, строится по большей части на внутренней жизни человека.

С наилучшими пожеланиями вам, любезному господину, преданнейший Буонаротти.

17 апреля. Из письма Циммера Бурку: «Две недели назад к Гёльдерлину приехал некий господин из Дрездена, он навестил вашего подопечного, и тот поначалу вел себя с ним довольно грубо, но вскоре стал куда обходительнее – когда услышал, что перед ним ученый муж, – и спокойно побеседовал с ним. Незнакомец протянул ему какой-то листок бумаги, и Гёльдерлин набросал на нем несколько строк, подписался собственным именем – визитеру это пришлось весьма по душе».

Июль. Из письма Циммера Бурку: «Ваш уважаемый подопечный чувствует себя замечательно, несколько дней назад он написал философское стихотворение для одной нашей родственницы, которая гостила у нас».

16 сентября. Стихотворение Гёльдерлина:

 
Die Sagen, die der Erde sich entfernen,
Vom Geiste, der gewesen ist und wiederkehret,
Sie kehren zu der Menschheit sich, und vieles lernen
Wir aus der Zeit, die eilends sich verzehret.
 
 
Die Bilder der Vergangenheit sind nicht verlassen
Von der Natur, als wie die Tag’ verblassen
Im hohen Sommer, kehrt der Herbst zur Erde nieder,
Der Geist der Schauer findet sich am Himmel wieder.
 
 
In kurzer Zeit hat vieles sich geendet,
Der Landmann, der am Pfluge sich gezeiget,
Er siehet, wie das Jahr sich frohem Ende neiget,
In solchen Bildern ist des Menschen Tag vollendet.
 
 
Der Erde Rund mit Felsen ausgezieret
Ist wie die Wolke nicht, die abends sich verlieret,
Es zeiget sich mit einem goldnen Tage,
Und die Vollkommenheit ist ohne Klage.
 
 
Легенды, удаляющиеся от земли,
От духа, который был и возвращается снова,
Обращаются к людям; многому мы учимся
У времени, которое быстро изводит себя.
 
 
Образов прошлого не оставляет
Природа, как когда дни бледнеют
В разгар лета, осень обращается к земле,
Дух смотрящего вновь витает в небе.
 
 
Многое быстро кончилось,
Крестьянин, идущий за плугом,
Видит, что год клонится к счастливому концу,
В таких образах завершается день человека.
 
 
Окружность земли, украшенная горами,
Не облаку сродни, что растает вечером,
Появляется с пришествием золотого дня,
И к совершенству нет нареканий.
 

В конце года Гёльдерлина навещает богослов-католик Альберт Дифенбах: «Одно незначительное дело привело меня в дом плотника Циммера на Неккаре. На пороге меня встретил некто высокий, сутулый и одухотворенный. Я застыл в невыразимом замешательстве. Неподвижный и смятенный взгляд запавших глаз, лицо, искаженное нервной гримасой, потрясание седыми кудрями – весь его вид явственно указывал на необычную и безумную натуру. Он обрушил на меня поток непонятных титулов на множестве языков, из которых я понял только “ваше величество, высочество, святейшество, милость, господин отец, любезный господин”, исполнил дюжину вежливых жестов и низких поклонов и направил меня к Циммеру. Первым делом я спросил того, кто этот жутковатый человек. Меня поразил его ответ: “Гёльдерлин!” Его домохозяин, в равной мере образованный и дружелюбный человек, проявил любезность и провел меня в комнату пожилого поэта под предлогом, будто хочет показать мне, какой вид открывается на чудесные долины Неккара и Штейнлаха. Безумный сочинитель принял меня так же церемонно, как и ранее, жестикулируя и рассыпаясь во вдохновенных речах. Я до сих пор помню обаяние этого человека: статного, слегка сгорбленного, его красивое лицо семидесятилетнего старика, его прелестный профиль, высокий задумчивый лоб и в особенности – глаза. Я ни у кого больше не видел таких глаз. Улыбающиеся, добрые, в то же время испуганные и дикие; конечно, уже потухшие, но по-прежнему приятные и живые. Они кажутся еще более выразительными из-за суровой складки, нависающей над ними. Его черты, когда-то благородные, носят на себе бесспорный, разрушительный след душевного расстройства – особенно рот и щеки. Его лицо, плечи и руки то и дело непроизвольно сводит судорога. Гёльдерлин пытается держаться с посетителями мягко и дружелюбно, но путается, и его невозможно понять. Его вопросы и ответы настолько же спешны, насколько беспорядочны, он прощается с гостем теми же формулами, которыми приветствовал его. Он, за редкими исключениями, не узнает старых знакомых, временами даже своего сводного брата.

Самое любимое его место – на лоне природы, которое для него ограничивается небольшим садиком у берега Неккара. Там он обычно бродит днем и ночью, рвет траву и цветы и бросает их в реку. Самую горячую любовь он проявляет к детям, но те бегут прочь от жуткого старика. Тогда он плачет. Во времена, когда ему еще удавалось сдерживать безумие, он, рискуя жизнью, спас одного мальчика, которому грозила опасность. Он встает с постели с первыми лучами солнца и полдня бродит по коридорам в доме и по саду. Читает он только книги поэтов, которые обнаружил в своем нынешнем жилище (Уза (sic), Цахариэ, Крамера, Глейма, Кронека [Kronegk], чаще всего – Клопштока), и особенно часто – свой “Гиперион” (старое его издание). Он терпеть не может сочинения современных поэтов. Несмотря на гениальные переводы Софокла, он почти не знает греческого. Часами вдохновенно исполняет вслух отрывки из “Гипериона” и Клопштока. Всякий раз, когда у него под рукой оказывается листок бумаги, он исписывает его строфами, следуя строгим правилам старинной метрики. С точки зрения формы эти стихи правильные, но содержание их туманно. Ему хорошо удаются только описания природы, особенно когда он видит то, что хочет воспеть. Доказательство тому записка, написанная его рукой, которую я прилагаю к письму, – он отдал мне ее в то утро, когда я посетил его (это стихотворение “Лето” (Der Sommer)), начинающееся строками “Жнива является, сверкая в вышине” (Das Erndtefeld erscheint, auf Höhen schimmert)… Он с большой теплотой вспоминает былую дружбу с Маттисоном, Шиллером, Цолликофером, Лаватером и всеми теми, кому он был дорог. О Гёте он и слышать не желает (will er nicht kennen) (Шиллер и Эйхгорн предлагали отдать Гёльдерлину кафедру философии в Йене, но она досталась Нитхаммеру, которого выдвинул Гёте)… Он часто подмечает разные мелочи и надолго сохраняет их в памяти. Любит музыку: часами сидит за пианино, принадлежащим хозяину дома, и играет, пока не устанет от своих музыкальных измышлений – как правило, это незамысловатые и ребяческие воспоминания о его счастливой юности. В конце концов бедолага впадает в безумную меланхолию, закрывает мокрые от слез глаза и, вскинув голову, весьма патетично поет. Что за слова он произносит, непонятно, но эти страдальческие звуки, выражение самой глубокой печали, производят сильное впечатление на слушающих. В прошлом Гёльдерлин был музыкантом и замечательно пел. Студенты, которые живут в том же доме, что и он… обращаются с ним любезно, часто приглашают его на кофе или на бокал вина».

Если верить свидетельству Кристофа Шваба, среди произведений, которые исполнял Гёльдерлин, значилась ария «Меня чуждаются все радости» (Mich fliehen alle Freuden) из оперы Джованни Пайзиелло «Противостояние любви, или Прекрасная мельничиха» – в переводе на немецкий она известна под названием Die schöne Müllerin.

1838

Счет от швеи Майер.

Для господина Гёльдерлина:

Починка четырех рубашек 26

Починка халата 12

Штопка чулок 12

Покупка полфунта пряжи 40

Шесть пар вязаных чулок 36

Итого 2,36 флорина

16 апреля. Из письма Курца Мёрике (в ответ на посланный ему портрет Гёльдерлина): «Я бы не узнал Гёльдерлина, которого видел в Тюбингене, на этом рисунке, но я показал его Силхеру, и тот сразу же назвал имя портретируемого. Я определенно могу сказать, что губы у него тоньше и более плотно сжаты; возможно, он изменился за эти десять лет. Так или иначе, образ получился очень выразительным – и всего-то несколько быстрых штрихов».

17 апреля. Из письма Циммера Бурку: «Ваш уважаемый подопечный чувствует себя прекрасно, и мы тоже. В конце каникул[114]114
  Вероятно, имеются в виду пасхальные каникулы.


[Закрыть] у него побывало много посетителей, которые, судя по всему, тяготили его, так как он убежал, а они так и остались стоять на месте».

26 июня. Из письма Курца Мёрике:: «Я на днях получил целый ворох гёльдерлиновских рукописей, по большей части их невозможно читать, это крайне слабые сочинения. Должен привести здесь занятный отрывок религиозного содержания». Мёрике цитирует несколько строф, в которых катехизис для детей сравнивается с «полусонным, праздным разговором». «Как тебе это описание? Строфы, посвященные катехизису, звучат дьявольски наивно, какими бы трогательными они ни были. Далее следует ода его домохозяину (передо мной лежит список, сделанный собственно адресатом, должно быть, ему это правда сильно польстило). Особенно замечательна последняя строфа, в ней говорится о столярном деле и лесе».

Ниже приведено стихотворение «Циммеру» (Von einem mensche sag’ich, wenn der ist gut – см. с. 180).

Из письма Курца Мёрике: «Изучение творчества Гёльдерлина стало для меня в высшей степени поучительным, в особенности потому, что я неким мрачным чутьем, которое уже давно посещало меня, обнаружил в нем кое-что важное. Я действительно ощущаю его родство с Гегелем – больше, чем со всеми остальными. Их объединяют свойства импровизатора: произносить с кафедры умозаключения о катехизисе мог бы, в своей строптивой манере, и тот самый философ; его феноменология (если понимать ее правильно) изобилует подобными представлениями, и вся ее ценность заключается именно в них. Я долго не мог признаться себе в том, что как раз благодаря этим деталям (к которым относится и присланный тобой фрагмент) Гёльдерлин всегда производил на меня такое поразительное впечатление… Гегелевские идеи хранят в себе присущий им национальный колорит, но и пророчества Гёльдерлина не что иное, как еще более углубленные мысли выходца из Швабии».

Июль. Из письма Циммера Бурку: «Ваш уважаемый подопечный замечательно себя чувствует, теперь у него в комнате новые окна и венецианские ставни – впрочем, поначалу он осторожничал и избегал ими пользоваться. По ночам у него есть такой обычай: если ему что-то приходит в голову, пока он лежит в постели, он встает, открывает окно и изрекает свои мысли в воздух, однако теперь, когда окна поменяли, открывать их несподручно, поэтому не выходит сделать это так быстро, как он привык».

Осень. Гёльдерлина навещает Густав Кюхне: «Уже когда я стоял на пороге его жилища, меня обуял страх, точно в обители призраков. Я видел окрестности, окно, из которого бедолага взирал на Неккар, небольшой пятачок перед домом, где он прогуливался каждый день с тех пор, как ему больше не разрешали забредать сильно дальше. Я счел лишним видеться с ним лично, печально глядеть на поверженного правителя и видеть обломки его былого величия… В эту минуту в комнату вошел М., мой дорогой друг, под руку с каким-то незнакомцем. “Это человек, приютивший нашего Гёльдерлина”, – сказал он мне. Накануне я изъявил желание познакомиться с тем самым плотником, который вот уже тридцать лет как был для несчастного поэта стражем, наставником и другом…»

Далее Кюхле приводит долгий рассказ Циммера, воспроизводя его швабскую манеру произношения, но не сообщает ничего, кроме уже известных фактов. Затем он описывает встречу с Гёльдерлином: “Вот и он! – сказал плотник. – Идет сюда. Но музицировать он не будет, он сегодня не в духе. Говорит, что источник мудрости отравлен, что плоды познания точно пустые кошели, чисто пыль в глаза. Видите его? Он сидел под сливовым деревом и собирал подсохшие плоды. В его путаных речах зачастую довольно много смысла”… И вот несчастный уже стоит перед нами на пороге. Плотник представил меня как скрипичного мастера, который желал настроить спинет. “Нет нужды, – ответил Гёльдерлин, – нет нужды! Строй нужно править иначе. И так хорошо, хорошо так. Я уже давно знаком с вами. Ваше достоинство уже давно мне известно. И если случится, что сегодня все пойдет не так, Юпитер созовет совет и не пощадит даже свою сестру. Oui![115]115
  Да (франц.).


[Закрыть]” Он вдруг резко затих, невозмутимо и беззвучно застыл перед нами. На его лице читалась такая же тишина, как на поле боя после сражения… Я не смог больше выносить этого. Пока мы прощались, поэт отвесил нам низкий поклон и пробормотал несколько церемонных фраз. “Adieu[116]116
  Прощайте (франц.).


[Закрыть], дорогой Гёльдерлин!” – сказал М. “Дорогой барон фон М., имею честь высказать вам свои наилучшие пожелания!” – произнес тот в ответ».

18 ноября. Эрнст Циммер неожиданно умирает в возрасте 86 лет. Как отреагировал на это Гёльдерлин, неизвестно. С этих пор судьбой поэта и перепиской с Бурком и родственниками будет заниматься дочь плотника Лотта Циммер: их с Гёльдерлином всегда связывали теплые дружеские чувства. Он называл девушку «святейшая дева Лотта».