Текст книги "Безумие Гёльдерлина. Жизнь, поделенная надвое"

Автор книги: Джорджо Агамбен

1809

Начало апреля. Уланд и Кернер навещают Гёльдерлина.

6 мая. Лео фон Зенкендорф, капитан австрийской армии, погибает при Эберсберге в сражении против французов.

6 июля. Друг Синклера Яков Цвиллинг, с которым Гёльдерлин активно общался во время учебы в Йене, погибает в битве при Ваграме.

8 сентября. Карл Филипп Конц, друг Гёльдерлина со времен Тюбингенской семинарии, предлагает издателю Августу Мальману, выпускавшему в Лейпциге «Газету для высшего общества» (Zeitung für die elegante Welt), опубликовать антологию произведений, которые ему передали родные поэта: «У меня на руках множество еще не изданных сочинений (часть из них – проза, часть – поэзия) Гёльдерлина, моего друга и земляка, о чьем таланте вы, несомненно, наслышаны; к сожалению, он уже много лет как помутился рассудком. Он довольно давно живет здесь на пансионе, и, кажется, его болезнь неизлечима». Поскольку Конц полагает, что при «нынешнем состоянии книжного рынка» издать чисто поэтический сборник невозможно, он предлагает выборку, куда входят более ранние стихотворения, «отличающиеся теплотой и проникновенностью чувств», а также недавние сочинения, «отмеченные чрезмерной усложненностью, доведенной до идеала вычурностью и манерной формой, подражающей греческим образцам». К стихам Конц также добавляет «примерно два акта» написанной ямбом драмы «Эмпедокл» и прозаическое эссе «о различных направлениях поэзии», где «содержится множество верных замечаний, изложенных живым и изящным стилем, хоть я и не могу полностью согласиться с их автором». Получив сведения о размере предполагаемого гонорара, он ставит условие не упоминать имя Гёльдерлина: «Несмотря на душевное расстройство, он по-прежнему не отказался от навязчивой идеи (die Grille) самостоятельно заниматься изданием своих произведений, и если он узнает, что какие-то его тексты опубликовали без его ведома… он всегда сильно раздражается по этому поводу и всячески восстает против недозволенного нарушения своих прав».

То, что желание самому заниматься изданием своих сочинений (Гёльдерлин и в будущем продолжит добиваться этого) воспринимается как нелепая причуда и сумасбродство, красноречиво доказывает, что даже благонамеренные его друзья почитали самые закономерные и разумные требования поэта за проявления безумия.

20 октября. Мальман отвечает Концу и заявляет, что будет рад опубликовать присланное, однако он может предложить только десять талеров за лист: эта сумма, «бесспорно, не сравнится с той, какую может заплатить Котта (издатель Гёте)». «Не упоминать имени Гёльдерлина будет уместно еще и потому, что неразумные люди обнародовали слишком много его произведений, которые не следовало бы распространять и которые очернили его имя. Первая часть “Гипериона” – чудесный образчик его гения, но после он погряз в формализме и в непостижимых глубинах».

Так или иначе, этот проект не окончился ничем.

1810

1 января. Кернер сообщает своему тюбингенскому другу Генриху Кёстлину, что пишет текст под названием «Бродячие тени» (Reiseschatten), в котором «появится также и Гёльдерлин».

21 января. Клеменс Брентано в письме Отто Рунге пишет о том, что на него произвели «сильнейшее впечатление» «несколько од безумного поэта Гёльдерлина из Вюттемберга, например элегия “К ночи”, “Осенний праздник”, “Рейн”, “Патмос” и другие, которые позабыли и обошли вниманием в двух “Альманахах муз” под редакцией Зенкендорфа: 1807 и 1808 года. Вероятно, никто еще столь искусно не выражал в высшей мере созерцательное страдание. Временами этот великий ум мрачнеет и погружается в глубины своей сердечной горечи; но куда чаще его звезда, волнующая предвестница Апокалипсиса, величественно сияет над бескрайним морем его чувств. Если сможете разыскать эти книги, прочтите его стихи. Так, его “Ночь” ясна, она блистает, подобно небесному телу, и одинока, как колокол, качающийся взад-вперед, и каждый его удар вторит очередному воспоминанию: этот текст я считаю одним из самых удачных его стихотворений».

16 августа. Синклер пишет Гегелю из Гомбурга и сообщает ему о смерти Цвиллинга при Ваграме. «О несчастливце Гёльдерлине, – добавляет он, – я больше ничего не слышал, его обстоятельства определенно не изменились, скажи, известно ли тебе что-нибудь о нем». Из этого письма очевидно, насколько Синклер отдалился от друга, и, хотя он не получал о том известий, он считает (возможно, неосознанно пытаясь таким образом оправдаться), что его безумие неизлечимо.

1811

7 января. Студент Август Мейер, также проживавший на пансионе в семье Циммеров, пишет брату: «Бедняга Гёльдерлин хочет выпустить альманах и потому каждый день исписывает невероятное количество бумаги. Сегодня он дал мне прочесть целую тетрадь, ниже я приведу несколько текстов оттуда. Например, вот конец одного чудесного стихотворения на смерть ребенка:

 
Die Schönheit ist den Kindern eigen,
Ist Gottes Ebenbild vielleicht,
Ihr Eigentum ist Ruh und Schweigen,
Das Engeln auch zum Lob gereicht.
 
 
Красота свойственна детям,
И возможно, она – подобие Бога,
Ее достояние – мир и тишина,
Что служит хвалой ангелам[95]95
  В переводе, который предлагает Агамбен, – «их достояние» (loro proprietà). – Прим. пер.


[Закрыть].
 

А вот несколько комичных строк из другого стихотворения – “Слава”:

 
Es knüpft an Gott der Wohllaut, der geleitet
Ein sehr berühmtes Ohr, denn wunderbar
Ist ein berühmtes Leben gross und klar,
So geht der Mensch zu Fusse oder reitet.
Der Erde Freuden, Freundlichkeit und Güter,
Der Garten, Baum, der Weinberg mit dem Hüter,
Sie scheinen mir ein Wiederglanz des Himmels
Gewähret von dem Geist den Söhnen des Gewimmels.
Wenn Einer ist mit Gütern reich beglücket,
Wenn Obst den Garten ihm, und Gold ausschmücket
Die Wohnung und das Haus, was mag er haben
Noch mehr in dieser Welt, sein Herz zu laben?
 
 
Связана с Богом гармония, сопровождающая
Славное ухо, ведь чудесна
Славная, великая и чистая жизнь,
Так человек ходит пешком или ездит на лошади.
Земные радости, дружба и блага,
Сад, дерево, лоза и пастух
Кажутся мне лучистым отсветом неба,
Которым дух наделяет отпрысков суеты.
Когда одному отводится благ в достатке,
Когда фрукты и золото украшают его сад[96]96
  По версии Агамбена – «Когда он для себя украшает фруктами и золотом сады». – Прим. пер.


[Закрыть],
Кров свой и дом, чего еще он может
Обрести в этом мире, чтобы утешить свою душу?
 

И на рождение ребенка:

 
Wie wird des Himmels Vater schauen
Mit Freude das erwachs’ne Kind,
Gehend auf blumenreichen Auen,
Mit andern, welche lieb ihm sind.
Indessen freue dich des Lebens,
Aus einer guten Seele kommt
Die Schönheit herrlichen Bestrebens,
Gottlicher Grund dir mehr noch frommt.
 
 
Как увидит небесный отец,
Испытав радость, выросшего ребенка,
Который идет по цветущим долинам[97]97
  В итальянском переводе – «лугам» (prati). – Прим. пер.


[Закрыть]
С другими – теми, кто дорог ему.
А пока что радуйся жизни,
От доброй души происходит
Красота величественной заботы,
Божественное начало еще полезнее тебе.
 

Эти строки меня тронули (“Радость этого мира”):

 
Das Angenehme dieser Welt hab’ ich genossen,
Die Jugenstunden sind, wie lang! wie lang! verflossen,
April und Mai und Julius sind ferne
Ich bin nichts mehr, ich lebe nicht mehr gerne!
 
 
Негой этого мира я насладился,
Часы молодости так давно – так давно! – утекли,
Апрель, май, июль уже далеки,
Меня больше нет, мне уже не нравится жить.
 

21 января. Из письма Кернера Фридриху де ла Мотт Фуке: «Знаете ли вы нашего соотечественника, поэта Гёльдерлина? Он все еще пишет стихи, будучи в раздрае и безумии, они по большей части непостижимы для остальных. Один друг прислал мне сегодня эти трогательные строки: он обнаружил их в бумагах поэта, и они полностью постижимы: “Радостью этого мира я насладился…” Фарнхаген знает его лично. Перепишите для него эти строки, поскольку я не знаю, где он живет».

Юстинус Кернер в конце января публикует в Гейдельберге небольшую книгу под названием «Бродячие тени», подписанную Von dem Schattenspieler Luchs[98]98
  Дословно: «Теневой игрок Лухс», то есть Рысь, или же Пройдоха. – Прим. пер.


[Закрыть]: в ней, помимо химика, приходского священника и плотника, появляется безумный поэт по фамилии Гольдер; прообразом для него, без сомнения, послужил Гёльдерлин. В тексте явно слышится сатирический и оскорбительный тон: «Едва признав меня, мой друг Гольдер горячо обнял меня и сказал: “Это вдвойне счастье, что я встретил тебя в этом городе и в течение твоего путешествия на север, ведь там, где звезда утопает в мощи песни, когда комета поднимает вечерний бокал, пересекая небо, там рождается море, северное море, и над ним подкова. Но с севера придет Никогданеуслышанный, поскольку туда показывает подкова и одушевляющий ее магнит”. После чего он начал биться в конвульсиях, как будто в экстазе, и продолжил: “Даруйте мне металлический дух земли, ее золотой глаз! Не терзайте ее члены, позволяя бесстыдному народу плодиться! Ха-ха-ха! Вот так я и хочу прожить разом всю свою жизнь!”»

Не удивительно, что, когда Август Мейер показал Циммеру эту книгу, тот, узнав себя в герое-плотнике, бросил ее на стол и воскликнул: «Такому человеку лучше бы работать в поле, чем писать эти мерзости… глупость есть глупость, и она даже простительна, но выводить живущих людей (я не говорю о себе, я не в счет), оговаривать несчастного безумца вроде Гёльдерлина – значит продемонстрировать слабоумие и полное отсутствие морали».

14 октября. Из письма Циммера матери Гёльдерлина: «Вчера я снова гулял с вашим дорогим сыном, он уселся под сливовым деревом, которое когда-то посадил мой отец, и очень смеялся, когда кто-то потряс ствол и ему на голову попадали сливы. Когда мы возвращались домой, нам навстречу вышел профессор Конц (sic), он поздоровался с вашим сыном, назвав его Herr Magister[99]99
  Господин магистр (нем.).


[Закрыть], а тот незамедлительно ответил ему: “Herr Magister, говорите?” Конц извинился, заметив: “Мы давно знакомы, а потому не имеет значения, какие титулы употреблять в обращении (wie mir uns titulliren)”, потом вытащил из кармана томик Гомера и добавил: “Вот видите, у меня с собой наш с вами старый друг”. Гёльдерлин нашел в книге отрывок и попросил Конца прочитать его, тот с выражением продекламировал всю страницу, чем привел вашего сына в восторг, а затем произнес: “До свидания, господин библиотекарь”, чем несказанно порадовал собеседника. Однако спустя три дня Гёльдерлин взвился и резко бросил: “Я не магистр, я библиотекарь князя!” Прокричав это, он вышел из консистории и еще долго пребывал не в духе; теперь же он совершенно спокоен».

1812

5 февраля. Синклер в письме Гегелю вспоминает о «согласии душ, которое судьба отняла у нас», и о днях, проведенных с Гёльдерлином и Цвиллингом: «Они навсегда останутся незабываемыми».

19 апреля. Письмо Циммера матери Гёльдерлина:

Многоуважаемая госпожа советница,

Состояние вашего любезного Гёльдерле значительно изменилось: вот уже какое-то время он постепенно худеет, несмотря на то, что ест он с бо´льшим аппетитом, нежели раньше. В последние три месяца он был спокойнее обычного, и, даже когда у него случались приступы, он не особенно бесновался и, как правило, быстро справлялся с этим.

Однако примерно десять дней назад ночь выдалась особенно беспокойной: он кружил по моей мастерской, возбужденно разговаривал сам с собой, я встал и спросил его, что с ним, но он попросил меня вернуться в постель и оставить его в покое. Он с разумным видом заявлял: «Я не могу лежать в кровати, мне нужно ходить, вы же не волнуйтесь, я никому не наврежу, спите спокойно, дорогой Циммер», ― и тут он резко замолчал, а мне ничего не оставалось, кроме как снова отправиться спать, если я не хотел разозлить его, – я позволил ему поступать как вздумается.

Утром он был спокоен, но чувствовал внутри жар и жажду, как человек в сильной, доводящей до дрожи лихорадке, он до того обессилел, что ему пришлось остаться в постели, в полночь он весь покрылся по´том.

На второй день жар и жажда усилились, он так сильно вспотел, что постельное белье и вся одежда на нем промокли насквозь; это продолжилось еще несколько дней, потом у него вокруг рта появилась сыпь, а изначальные симптомы понемногу сошли на нет. Лихорадочная дрожь, к сожалению, не прошла и даже усилилась. Теперь снова весь день проводит на ногах и выражается учтиво, его взгляд полон дружелюбия и любезности, он играет на музыкальных инструментах, поет – и вполне в здравом рассудке. Что самое примечательное – с той ночи он совсем не испытывает беспокойства, хотя обычно он как минимум час в день проводил в таком состоянии. Даже сильный запах, как правило по утрам особенно активно наполнявший его комнату, улетучился.

Я вызвал господина профессора Гмелина в качестве врача для вашего дорогого сына, и он сказал, что о подлинном состоянии больного не может сообщить ничего определенного; по его мнению, это следствие естественных наклонностей, и, увы, любезная госпожа, я вынужден, к своему огорчению, заметить, что думаю так же…

Его поэтический дух по-прежнему энергично проявляет себя: так, например, он увидел у меня рисунок с изображением храма и попросил сделать модель из дерева, я ответил ему, что должен зарабатывать на хлеб, я не такой счастливец, как он, чтобы жить в философском умиротворении, а он сказал: “Ах, я несчастный человек” и тут же за минуту вывел карандашом на доске следующие строки:

 
Die Linien des Lebens sind verschieden
wie Wege sind, und wie der Berge Gränzen.
Was hir sind, kann dort ein Gott ergänzen
mit Harmonien und ewigem Lohn und Frieden.
 
 
Линии жизни различны,
Как и тропинки, как пределы гор,
То, что здесь есть, там может Бог дополнить
Гармонией, вечным воздаянием и покоем.
 

Что до его пребывания у нас, можете ни о чем не беспокоиться. В последние дни моя беременная жена чувствовала себя хорошо, она смогла сама позаботиться о вашем сыне. Позавчера она разрешилась. К сожалению, ребенок умер спустя несколько часов, но, слава богу, сама она здорова, и ей ничего не угрожает.

Прикладываю к письму счет за содержание. Нам пришлось закупить больше дров, поскольку теперь нужно постоянно топить его комнату, он легко простужается. Он снова пьет кофе за завтраком, а потом мы готовим для него отдельное кушанье.

Расходы за 81 день 32 флорина и 24 крейцера

69 бокалов вина 6 фл. и 54 кр.

Нюхательный табак 1,21

Дрова 3,18

Белье 3

Освещение за зиму 1,36

Итого __________

48,33

Вычесть 6

__________

42,33

Ваш покорный слуга Эрнст Циммер.

15 сентября. Письмо Гёльдерлина матери:

Обожаемая матушка!

С честью сообщаю вам, что меня до крайности порадовало полученное от вас письмо.

Ваши чудесные высказывания самым благотворным образом влияют на меня, и к признательности, которой я обязан Вам, присовокупляется восхищение, которое у меня вызывает исключительность Ваших намерений. Ваша благодетельная душа и Ваши столь ценные предостережения всегда обретают такую форму, что доставляют мне счастье в той же мере, что и пользу. Платье, которое Вы послали с письмом, прекрасно на меня село. Мне нужно поспешить. Я бы взял на себя смелость добавить что-то еще, например, что подобные этим заверения в размеренном поведении с моей стороны, надеюсь, возымеют действие, и Вы благосклонно примете их.

С гордостью именую себя Вашим преданнейшим сыном, Гёльдерлин.

(Чрезмерно формальный тон, который можно обнаружить в этом письме, – еще одна отличительная особенность взаимодействия Гёльдерлина с внешним миром. То, что мы имеем дело с сознательным и почти пародийным дистанцированием от собеседников, особенно заметно в переписке с матерью, которая постоянно выказывала полнейшее непонимание того, к чему стремился ее сын: в ее представлении он должен был сделать карьеру приходского священника.)

1813

Начало года. Письмо Гёльдерлина матери:

Возлюбленная матушка,

Пользуюсь случаем, что любезно предоставил мне господин Циммер, и мысленно обращаюсь к Вам, дабы снова порадовать вас выражением своей преданности и искренней привязанности. Ваша светлая доброта, издавна осенявшая меня своим сиянием, ваша неизменная нежность и нравственное влияние, столь благодатное для меня, достойны почтения, и я постоянно взираю на них, когда стремлюсь преисполниться еще большего заслуженного уважения или когда размышляю, чем именно в своей памяти я обязан вам, моя превосходная мать! Если я не сумею порадовать вас с той же учтивостью, как то делаете вы, причиной тому – отрицающая составляющая (das Verneinende), неотъемлемая от той же преданности (ebenderselber Ergebenheit), которую я имею честь выказать вам. Мое участие по отношению к вам еще не исчерпало себя: насколько неизменна ваша доброта, настолько же долговечна моя память о вас, достойная поклонения мать! Дни, которые протекают без вреда вашему здоровью, в сердечной уверенности, что вы угодны Богу, вечно дороги мне, и часы, проведенные с вами рядом, как мне чудится (wie mir scheinet), незабываемы. Я твердо убежден и верю, что у вас все будет хорошо и вы насладитесь бытием в этом мире.

С почтением выражаю вам наилучшие пожелания, именуя себя (nenne mich) Вашим преданным сыном, Гёльдерлин.

(Это письмо, как и следующее, – шедевральный пример иронии. В посланиях матери Гёльдерлин не случайно подчеркнуто называет себя по фамилии, не колеблясь выказывает осуждение за постоянную холодность родительницы по отношению к нему, и это осуждение он лишь слегка прикрывает пустыми церемониальными формулами: обратите внимание на необычное слово das Verneinende[100]100
  По форме это действительное причастие от глагола verneinen – «отрицать», то есть «нечто отрицающее». – Прим. пер.


[Закрыть]. По какой причине проведенные с ней рядом часы представляются сыну незабываемыми, подсказывает несообразное wie mir scheinet. Как правило, многие особенности поведения Гёльдерлина, которые причисляют к проявлениям безумия, могут быть истолкованы как выражение тонкой, выверенной иронии.)

30 января. В ответ на письмо Кернера, который отправил ему несколько стихотворений Гёльдерлина, Фуке отвечает так: «Всячески искренне благодарю вас за эти тексты. Они доставили мне сердечную радость и украсят страницы “Немецкого альманаха для дам” – под этим заголовком и выйдет сборник».

2 марта. Из письма Циммера матери поэта:

Гёльдерлин отлично справляется и пребывает в вечно довольном расположении духа. Чаши для курительной трубки, которые вы любезно прислали мне, его обрадовали. Он узнал их и сказал мне: «Я купил их во Франкфурте». А потом прибавил: «Во Франкфурте мне требовалось много денег, а вот на поездку – совсем немного». Как бы ни складывались обстоятельства, можете не сомневаться, мы позаботимся о вашем дорогом сыне. Чулки у него еще не так сильно прохудились, чтобы их надо было штопать. Насколько мне известно, он ни в чем не нуждается…

По-прежнему искренне ваш покорный слуга, Эрнст Циммер.

Я спросил у Гёльдерлина, не хочет ли он сам написать вам, но, кажется, у него на то нет ни малейшего желания.

Вторая половина года. Письмо Гёльдерлина матери:

Почтенная матушка!

Отвечаю на Ваше премилое письмо с сердечной радостью, поскольку меня, как до́лжно, (schuldiger) заботит Ваше существование, здоровье и долголетие. Когда Вы поучаете меня, когда призываете к благонравному поведению, добродетели и правоверию, мягкость столь доброй матери, известные и неизвестные стороны столь чтимых мной изложений полезны мне так же, как и какая-нибудь книга, они так же приносят благо моей душе, как и возвышенные учения. Природная чистота и добродетельность вашей души выдержала бы и другие сравнения; я рассчитываю на Ваше христианское прощение, ценнейшая мать, и на свое стремление стать лучше и всегда двигаться к совершенству. Мои навыки в общении здесь ограничатся выражением моей нежной привязанности[101]101
  В оригинале немецкое слово передается по-итальянски как dipendenza, то есть «зависимость». В начале же письма приводится слово debito, то есть «должный» («тот, что причитается по праву», debitore – «должник»), как аналог немецкого schuldiger, имеющего общий корень со словом «вина». – Прим. пер.


[Закрыть] (Anhänglichkeit) к Вам, пока моя душа не исполнилась благоразумия настолько, чтобы я мог выразить ее в словах и хоть сколько-то заинтересовать вас. Позволю себе сколь возможно преданно препоручить себя вашему материнскому сердцу и неизменному превосходству. По моему мнению, упорство и постоянное преуспеяние во благе вряд ли могут не достигнуть своей цели. Выражаю вам наилучшие пожелания, достойнейшая мать!

И от души именую себя Вашим преданным сыном, Гёльдерлин.

1814

22 февраля. Из письма Циммера матери Гёльдерина:

Глубокоуважаемая госпожа советница,

Я получил ваше последнее письмо и деньги для оплаты за последние три месяца… Ваш дорогой Гёльдерле так замечательно справляется, что лучшего и желать нельзя. Он очень обрадовался вашему рождественскому подарку, куртка ему почти впо`ру в ширину, хоть и слегка коротковата. Он также очень порадовался письму, которое прислал ему господин пастор из Лёхгау. Он сказал мне: «Этот человек весьма благоволил мне в юности». Брошюрка Бёлендорфа его тоже очень порадовала, он сказал: «Ах! Этот милый человек рано умер, он был из Курляндии, я познакомился с ним в Гомбурге, он правда был мне добрым другом». Должен заметить, что ваш дорогой и любезный Гёльдерле больше не страдает приступами мании, он безмятежен и всем доволен. Мой мальчик начал играть на пианино, и ваш сын тоже часто занимается этим в свое удовольствие, когда хочет, он может играть по нотам, но ему больше нравится исполнять воображаемые мелодии…

1 октября. Клеменс Брентано пишет Рахель Фарнхаген: «Если вы еще не читали гёльдерлиновский “Гиперион” в издании Котты 1797 года, сделайте это как можно скорее; это одно из самых выдающихся произведений нашей и даже более того – мировой литературы».

Гёльдерлин пишет матери (примерно 1814 год):

Почтеннейшая матушка!

Думаю, я не отягощу вас тем, что шлю одно такое письмо за другим. Ваша нежность и величайшая доброта пробуждают во мне стремление к благодарности, а благодарность – это достоинство. Я думаю о времени, которое провел с вами, почтеннейшая мать, с большой признательностью. Ваш достойный пример навсегда останется в моей памяти и издали (in der Entfernung) будет воодушевлять меня следовать Вашим наставлениям, подражая столь славному образцу.

Выражаю вам свою искреннюю преданность и именую себя вашим вернейшим сыном, Гёльдерлин.

Передайте мои наилучшие пожелания моей дорогой сестре.

(Намек на отдаленность приобретает иронический оттенок, если вспомнить, что мать ни разу не навестила сына в Тюбингене.)

Почтеннейшая матушка,

Я считаю себя счастливцем, поскольку мне выпало столько возможностей засвидетельствовать вам мою преданность, пока я выражаю свои мысли в письмах. Думаю, я могу сказать, что приятные мысли, выраженные словами, не пусты, так как чувство зависит и от внутренних законов, свойственных человеку по природе своей, которые – в той мере, в какой они ценны с христианской точки зрения, – замечательны ввиду своего постоянства и благотворности. Человек, кажется, с удовольствием привыкает к надежности, к чему-то Чистому, а оно как будто подстраивается под его склонности. Это нечто Близкое также ощущается исполненным мощи, может способствовать успокоению человеческой души и составить ее силу. Божественное – настолько, насколько человек способен его принять, – удивительным образом проявляется в самом естественном излечении, которое он дарует себе. Я прошу у вас прощения за то, что высказывался столь неуважительно. Каким бы серьезным ни казалось намерение заняться собой, оно поддерживается человеческим духом и, ввиду склонностей нашей души, может наполнить нашу жизнь смирением, и как следствие – возвысить нашу чувствительность. Я вынужден снова просить прощения, поскольку прерываю вас.

С самой искренней преданностью именую себя вашим верным сыном, Гёльдерлин.