Текст книги "Безумие Гёльдерлина. Жизнь, поделенная надвое"

Автор книги: Джорджо Агамбен

1839

4 февраля. Из письма Лотты Циммер Бурку (прилагается счет за три месяца содержания): «Господин библиотекарь пребывает в большом волнении, грозы невероятно сильно влияют на него, состояние каждый день разное, зачастую он молчалив и спокоен или, наоборот, в такой тревоге, что не устаешь удивляться тому, как быстро меняется его настроение. По ночам он встает, бродит, и мы очень рады, что он тепло одет: ему это правда на пользу, кофту он никогда не снимает».

20 апреля. Из ее же письма Бурку: «Гёльдерлин теперь чувствует себя замечательно, он всего несколько дней волновался, как и прежде из-за перемены погоды, он сильно зависит от нее. Во время каникул мы вычистили и перекрасили его комнату, поэтому нам пришлось поселить его в той, где живут студенты; он пробыл там десять дей, пока мы не закончили с переделкой, ему это очень понравилось, ведь в той комнате стояло пианино, и он часами играл на нем, каждый день приходил посмотреть на свое жилище, спрашивал, когда все будет готово, когда он сможет вернуться; он был рад и доволен, что его место обитания так похорошело, он от души поблагодарил нас».

24 апреля (если стоящая на рукописи дата верна): Гёльдерлин сочиняет стихотворение «Весна», оно начинается так:

 
Die Sonne glänzt, es blühen die Gefilde.
Солнце сияет, цветут равнины.
 

Этот текст, как и почти все сочинения начиная с 1837 года он подписывает псевдонимом Скарданелли (реже он пользуется именем Буонаротти, вероятно тем самым намекая на революционера Филиппо Буонаротти, который родился в Пизе в 1761 году, умер в Париже в сентябре 1837 года и был одним из самых радикальных теоретиков общественной собственности и эгалитаризма, а также осуждал развитие промышленности).

12 июля. Счет от швеи Луизы Гфрёрер:

По заказу госпожи Циммер:

Шесть пар вязаных чулок 11 ф.

Пряжа 11 ф.

Починка чулка 15 к.

Итого 2,15

29 июля. Умирает Людвиг Нойфер, с которым Гёльдерлин близко дружил во время учебы в Тюбингене и Йене.

Рис. 13. Фрагмент рукописи с подписью «Скарданелли» под стихотворением, 1841 (?)

15 октября. Из письма Лотты Циммер Бурку: «У нас возникли сложности с рубашками господина Гёльдерлина: те, которые прислали ему примерно год назад новыми, теперь так сносились, что их невозможно починить, а для трех пришлось шить новые рукава и воротники… Вы не можете себе представить, до какого состояния он снашивает рубашки, даже куда сильнее, чем люди, занимающиеся тяжелым трудом; он не продевает руки в манжеты, а так и играет, держа их внутри рукавов».

19 декабря. Счет от портного Гофмана:

Шесть рубашек, по 36 к. за каждую 13,36

Нитки 12

Обработка краев 10

Пуговицы 19

Декабрь. Беттина фон Арним на Рождество отправляет стихотворения Гёльдерлина своему юному другу Юлиусу Дёрингу: «Для молодого человека это, наверное, самая ценная на свете книга».

Георг Гервег пишет посвященное Гёльдерлину эссе «Исчезнувший»: «Самобытный поэт юности, перед которым Германия очень виновата, поскольку именно там он и сгинул. Пока бесчестье не достигло апогея, он укрылся от того унизительного положения, в котором мы пребываем, в священной ночи безумия, он, кто призван был шествовать впереди и петь для нас боевую песнь… “То, во что верят молодые люди, вечно”, – как-то сказал Бёрне, и на примере Гёльдерлина ясно, что это правда… Для тех, кто юн и интересуется древностью, он значит куда больше, чем самый крупный филолог… Гёльдерлин знал, насколько велик мир, и не мог смириться с тем, каким крошечным тот сделался».

1840

Январь (вероятно). Надпись на листе с напутствием незнакомцу:

О подлинности жизни

Когда люди осознают, что знание в жизни есть то, что волнует их, тогда можно сказать, что у жизни есть цель, в ней есть польза и она не бессмысленна.

Самые возвышенные людские мысли не лишены подобной универсальности. Душевная сфера человека включает в себя множество стремлений; потому такие умозаключения нельзя исключать. В этом отношении люди куда более возвышенны, поскольку живут в обществе людей.

25 января 1729 года. С почтением, Ваш Буаротти.

Литературный критик Филарет Шаль публикует эссе «Гёльдерлин, обезумевший от Революции». Потерю рассудка автор приписывает поездке поэта в Париж (далее на французском): «Из кроткого мечтателя Париж сделал его умалишенным… В молодости он мечтал о мирной платоновской республике, в юности – проклинал рабскую Европу. И вот он сошел с ума из-за того, что увидел Париж. Чудовище, насаждающее культуру, погубило его».

Беттина фон Арним публикует эпистолярный роман «Гюндероде», где приводится множество высказываний Синклера (в книге он выведен под именем С. Клер) о Гёльдерлине. «С. Клер сказал… что слушать его [Гёльдерлина] – все равно что внимать шуму ветра, ведь он постоянно высвистывает гимны, а когда прерывается, точно ветер разворачивается в другую сторону, и получается уловить глубокий смысл: тогда ощущение, что он безумен, окончательно рассеивается… Однажды Гёльдерлин сказал, что все в мире – ритм, вся человеческая судьба – особенный небесный ритм, каждое произведение искусства – неповторимый ритм, и все это, колеблясь, срывается с рождающих поэзию губ Бога; когда человеческий дух готов подчиниться, судьбы изменяются, и в них находит свое воплощение гений, а поэзия – это борьба за правду то в области пластических и атлетических искусств, где слово ухватывает тело (поэтическую форму), то в области эстетики… Его изречения для меня как слова оракула, он пророчествует в своем безумии подобно христианскому священнику, и, без сомнения, всякая мирская жизнь рядом с ним – безумие, поскольку он исключен из нее».

10 ноября. Счет от сапожника Фойхта.

Для господина Гельдерле:

6 августа – ремонт одного ботинка 12 к.

4 ноября – ремонт одного ботинка 18

Итого 20

1841

14 января. Сын Густава Шваба, Кристоф Теодор, осенью 1840 года записавшийся в Тюбингенскую семинарию, впервые навестил Гёльдерлина.

Из его дневника: «Сегодня после нескольких бесплодных попыток мне наконец удалось встретиться с Гёльдерлином. Я не слишком усердствовал, поскольку меня останавливала мысль, что я разрушу прекрасный образ, который сам сложил в воображении по рассказам о его юношеских годах. Теперь я понял: разница так велика, что два этих образа могут сосуществовать и не препятствовать друг другу… Я вошел, он сидел за пианино и играл, но тут же встал и обратил ко мне несколько любезных фраз, на что я ответил тем же. Хотя девушка ранее сказала мне, что он выйдет прочь, как только увидит меня, он, к моей радости, не сделал этого, а снова уселся за инструмент и продолжил играть. Выходило весьма мелодично, хотя у него не было нот. Он не произнес ни слова, я полчаса стоял рядом с пианино и не заговаривал с ним. Я прекрасно разглядел его лицо, сначала мне было сложно прийти в себя, потому что я не мог изгнать из мыслей прелестный лик молодого человека, который сам же и придумал, но потом я овладел собой и перестал обращать внимание на его глубокие морщины. Высокий, совершенно отвесный лоб, правильный нос совсем немного длинноват, но при этом идеально прямой, небольшой рот и тонкие губы, такие же ребяческие, как подбородок и вся нижняя часть лица. Временами он смотрел на меня, в особенности когда ему хорошо удавалась какая-то музыкальная фраза: его серые глаза приглушенно сияют, при этом лишены жизни, а белки такого воскового оттенка, что я испугался. От переизбытка чувств у меня навернулись слезы, и я не смог сдержать рыданий; то, что я так растрогался, – это можно было списать на музыку – как будто обрадовало его, и он дважды взглянул на меня с какой-то детской непосредственностью. Я как мог пытался взирать на все через призму рассудка и сохранять непринужденную обходительность манер; возможно, это расположило его ко мне. В конце я решился попросить его отвести меня в его комнату, он выказал готовность сделать это, открыл мне дверь и сказал: “Ваше величество, проследуйте сюда”. Я вошел и положительно оценил вид из окна, с чем он согласился. Он оглядел меня и пару раз пробормотал себе под нос: “Это генерал”, а затем еще: “Как он хорошо одет” (я по чистой случайности надел шелковый сюртук)… Я спросил, написал ли он “Гиперион” еще в студенческие годы, он в ответ пробурчал что-то неразборчивое, а затем кивнул. Я спросил, общался ли он с Гегелем, на это он тоже кивнул и прибавил еще несколько непонятных слов, я уловил только “Абсолют”… Я спросил его о Шиллере, и о нем поэт, кажется, ничего не желал слышать. Второе издание “Гипериона” стояло на полке, я показал ему те отрывки, которые особенно заворожили меня, с чем он согласился, тем более что мое восхищение, видимо, пришлось ему по душе. Я попросил прочесть мне что-нибудь, но он говорил только какую-то бессмыслицу ― кажется, слово “паллакш” для него означает “да”… Просмотрев его книги, я обнаружил “Учение о душе” Кампе, стихотворения Клопштока, Цахарии (sic) и Хагедорна. Я спросил, как он себя чувствует, и он заверил меня, что хорошо; на мое замечание, что в подобном месте невозможно заболеть, он ответил: “Я вас понимаю, я вас понимаю”».

21 января. Из дневника Кристофа Теодора Шваба: «Шестнадцатого января я был у Гёльдерлина. Ночью и утром он пребывал в дурном настроении. Но в два часа дня, когда я пришел к нему и уже немного распогодилось, он выглядел относительно спокойным. Он несколько раз дружелюбно взглянул на меня, но его настроение то и дело снова портилось, я со смехом сказал ему, какой он рассеянный и упорный, что он часто размышляет вслух, он же никак на это не ответил. Я рассказал ему о реке, которая величественно и шумно течет у него под ногами, о прекрасном вечере, и он произнес: “Значит, и ты меня понимаешь”. Он ни к кому не обращался на “ты”, он беседовал сам с собой, просто говорил, что думал. Пока я читал его “Гиперион”, он пробормотал: “Не заглядывай в него так пристально, он плотоядный”. Когда я попросил его сесть со мной рядом на диван, он ответил: “Ни за что на свете, это опасно” – и ничего больше. Когда я открыл сборник его стихов, он попросил ни в коем случае этого не делать, а когда я сказал, что могу одолжить ему стихотворения Виланда, он категорически отказался. Он встал и собрался удалиться, пару раз взглянул на меня и произнес: “У вас совершенно славоякское лицо”, а еще: “Барон хорош собой”…

Сегодня я снова отправился к нему, чтобы забрать несколько написанных им стихотворений. Их было два, без подписи снизу. Дочь Циммера сказала попросить его подписаться «Гёльдерлин». Я так и поступил, но он пришел в ярость, принялся носиться по комнате, схватил стул, стремительно унес его сначала в одну сторону, потом в другую, выкрикивал непонятные слова, из всего этого я четко расслышал только “меня зовут Скарданелли”. В конце концов он сел и в гневе вывел под стихами это самое имя».

Два стихотворения за подписью Скарданелли озаглавлены «Высшая жизнь» и «Высшее человечество» (Höheres Leben, Höhere Menscheit).

 
Der Mensch erwählt sein Leben, sein Beschliessen,
Von Irrtum frei kennt Weisheit er, Gedanken,
Erinnrungen, die in der Welt versanken,
Und nichts kann ihm der innern Wert verdriessen.
 
 
Die prächtige Natur verschönet seine Tage,
Der Geist in ihm gewährt ihm neues Trachten
In seinem Innern oft, und das, die Wahrheit achten,
Und höhern Sinn, und manche seltne Frage.
 
 
Dann kann der Mensch des Leben Sinn auch kennen,
Das Höchste seinem Zweck, das Herrlichste benennen,
Gemäss der Menschheit so des Lebens Welt betrachten,
Und hohen Sinn als höhres Leben achten.
 

Высшая жизнь

 
Человек выбирает свою жизнь, свои решения,
Свободный от ошибок познает мудрость, мысли,
Воспоминания, которые погрязли в мире,
И ничто не может раздосадовать его душевных благ.
 
 
Прелестная природа красит его дни,
Дух часто дарует ему новое стремление[117]117
  У Агамбена: «Дух хранит в нем новые стремления»; в последнем четверостишии он не переводит dann как «тогда», а использует союз «также» (anche). – Прим. пер.


[Закрыть]
В душе его к тому, чтобы радеть о правде,
О высшем смысле и некоторых редких вопросах.
 
 
Тогда человек может и познать смысл жизни,
Назвать своей целью высшее, величайшее,
Смотреть на мир живой согласно человечности
И ценить высокое чувство как высшую жизнь.
 
 
Den Menschen ist der Sinn ins Innere gegeben,
Dass sie als anerkannt das Bessre wählen,
Es gilt als Ziel, es ist das wahre Leben,
Von dem sich geistiger des Lebens Jahre zählen.
 

Высшее человечество

 
Людям в душе дан смысл,
Осознав который, они выберут лучшее,
Это достойная цель, вот подлинная жизнь,
От этого, скорее духовно, отсчитываются годы жизни.
 

24 января. Из письма Софии Шваб Кернеру: «Наш Кристоф… подружился с Гёльдерлином, кажется, тот правда проникся к нему, или же Кристофу, по крайней мере, удалось в этом отношении больше, чем другим. По его просьбе Гёльдерлин написал несколько стихотворений, мой сын прочитал их и сказал, что в них все еще остался нетронутым поэтический гений автора. Жду не дождусь, когда мне доведется самой познакомиться с ними… Ты читал новую книгу Беттины “Гюндероде”? Там тоже немало сказано о Гёльдерлине, и это довольно занятно… Еще хотела бы добавить: как удивительно, что даже спустя сорок лет непроглядного безумия разум Гёльдерлина еще не угас и проявляет себя даже по прошествии столь долгого времени».

26 января. Из дневника Кристофа Теодора Шваба: «Сегодня я снова был у Гёльдерлина… Я угостил его сигарой, он принял мой презент, после чего мы вместе прогулялись, покуривая. Он выглядел довольно мирным и выражался внятно. На то, что я сообщал ему, он отвечал только: “Вероятно, вы правы”, “Вы правы” – и единожды: “Это, без сомнения, правда”. Я рассказал, что недавно получил письмо из Афин, он крайне внимательно слушал, что я говорю, и соглашался с моими высказываниями. Я спросил его о Маттисоне, дорог ли ему этот человек, и он кивнул; в детстве я был с ним знаком, потому снова спросил о нем, но Гёльдерлин начал противоречить себе, и я тут же понял, что он на самом деле говорил обо мне; сегодня он называл меня отец и выразился так: “Вы в самом деле приятный человек”… Когда он уронил платок, а я поднял его, он, поразившись моей обходительности, вскричал: “О, милейший!”»

27 января. Из письма Котты Карлу Гоку: «Имеем честь сообщить вам, что мы намереваемся напечатать в нашем издательстве несколько поэтических сборников в том же оформлении, что и приложенный к письму том Шиллера… Позвольте поинтересоваться, какой гонорар вы желали бы получить за стихотворения Гёльдерлина, а также не соблаговолите ли вы предоставить кому-то из друзей покойного (sic!) материалы или свидетельства его родственников, необходимые для написания небольшой биографической заметки: ее мы хотели бы поместить в новое издание его поэтических сочинений в качестве предисловия».

Отвечая на письмо от 12 февраля, Гок просит тот же гонорар, что и за первое издание, и предлагает поручить Швабу написание краткой биографии, а также добавляет: «Я и другие родственники желаем воспользоваться случаем и раз и навсегда покончить с лживыми наветами о предыдущих годах жизни Гёльдерлина, которые уже несколько лет распространяет в печати Вайблингер, а также прочие молодые писаки [ранее он называл их lausbuben – «негодяи»]. Ранее нас удерживали щепетильные соображения, ведь иначе пришлось бы выносить этот вопрос на всеобщее обсуждение, а мы избегали этого из уважения к несчастливцу. Поэтому я твердо намерен приводить только сведения, взятые из писем Гёльдерлина и других достоверных источников».

25 февраля. Из дневника Кристофа Теодора Шваба: «Двенадцатого февраля я на несколько минут зашел к Гёльдерлину, чтобы преподнести ему экземпляр его поэтического сборника, поскольку его собственный, к которому прилагалось несколько листов с новыми текстами, у него украли.

Когда я показал ему эту книгу, он очень оценил переплет, но не захотел забирать ее ― впрочем, я настоял, чтобы он не возвращал ее обратно. Едва я удалился, он вышел из комнаты и, хотя обычно не делал этого в течение дня, зашел туда, где жила жена плотника. На пороге его встретила дочь Циммера, он отдал ей книгу и велел возвратить ее господину барону, она же ответила, что сделает это, как только я приду снова. Он, кажется, остался доволен и ответил: “Конечно же”…

Сегодня я снова навестил их и узнал, что Гёльдерлин не пожелал принять мой подарок. Тогда я направился к нему и попросил написать несколько строк на одном из пустых листов, он обещался исполнить это. Он вспомнил, что уже когда-то отдавал мне несколько стихотворений; когда я сказал, что эти строки пробудили во мне желание получить еще что-нибудь, вышедшее из-под его пера, ему это, по-видимому, польстило… Я показал ему портрет Вайблингера в первом издании его сочинений, и, стоило мне спросить, знаком ли ему этот человек, он кивнул. Я поинтересовался, часто ли Вайблингер посещал его до своей смерти, и он ответил: “А, так он умер?” <…> Дочь Циммера рассказала, что новое однотомное издание Шиллера с литографиями, которое кто-то показал ей, весьма обрадовало Гёльдерлина – в частности, ему понравились некоторые сцены из “Валленштейна” (я тоже считаю, что они лучшие); а еще он заметил: “С этим человеком не сравнится никто”. В целом у него еще предостаточно интеллекта, он способен рассуждать об искусстве. Как только я ушел, ему принесли перо и чернила, и он сел что-то писать в книге».

16 февраля. «Господин советник Гок от имени своего брата, библиотекаря Гёльдерлина», и издатель Котта заключили договор на выпуск стихотворений последнего «в изящном карманном формате».

21 апреля. Из письма Гока Швабу (также приложены материалы для очерка о Гёльдерлине): «Учитывая, что вы обнаружите в этих бумагах множество фактов, противоречащих поверхностной биографии Вайблингера и словам всех прочих, думаю, вам будет интересно получше узнать благородный нрав Гёльдерлина посредством этой заслуживающей доверия переписки; посему я решил предоставить вам в качестве доказательства своего труда часть документов, которые до сих пор хранил как зеницу ока… [речь о письмах, полученных им от брата]. <…> Я без колебаний включил в число прочих, под номером 54, послание от близкого друга Гёльдерлина – Синклера, где содержатся разъяснения касательно его отношений с одной его ныне покойной подругой; уверен, вы захотите осветить их трогательный союз, поскольку он, безусловно, крайне печальным образом повлиял на несчастливца, и сделаете это со всей деликатностью, какой заслуживает эта благонравная личность, предмет поклонения Гёльдерлина и еще здравствующие члены ее семейства».

13 мая. Гок предлагает семье Циммера отправить им часть гонорара за издание стихотворений, дабы его «несчастный брат» мог получить «немного больше еды, <…> что в его почтенные лета´ необходимо, сверх обычного каждодневного питания»; однако для этой цели он справляется у врача, дабы тот подтвердил, что «ежедневный дополнительный прием пищи между завтраком и полуденной трапезой, а также вечерний перекус с доброй порцией выдержанного вина, учитывая пожилой возраст Гёльдерлина, окажутся уместными и будут хорошо переноситься».

24 мая. Из письма Лотты Циммер госпоже Гок: «Ваш уважаемый деверь вот уже две недели чувствует себя неважно, у него сильный катар, потому что по ночам он часто выходит из комнаты босиком; он простудился, я встала ночью и сделала ему чай, теперь ему снова лучше, он тревожится только по ночам, тогда мне приходится просить его успокоиться, ведь никто не может уснуть, пока он не утешится. Нынешние морозы сильно влияют на его состояние.

Отправляю вам по вашей просьбе документ, который выписал профессор Гмелин, не знаю, так ли это, но он говорит, что не считает уместным пить неразбавленное вино, для Гёльдерлина оно, возможно, слишком крепкое… Также он попросил, чтобы мы не поднимали плату за питание, что он указал в своей справке, хотя я несколько раз оспаривала это… Не сомневайтесь: ваш уважаемый деверь хорошо питается, согласно его нуждам, и, когда я готовлю что-то особенное для своей матери, он получает то же самое, поэтому мы хотели бы оставить все как было и только к вечеру добавить кое-что… Каждое утро и в полдень ему наливают бокал – три порции вина, – а еще наш домашний напиток, очень вкусный и чистый, поскольку мы делаем его из жмыха без добавления воды; пьет он охотно, это полезно для здоровья и никак ему не вредит; утром я готовлю что-нибудь горячее, также он может съесть что-нибудь свежеиспеченное, и я, когда могу, приношу ему хлеб с маслом».

18 июля. По свидетельству Шваба, Гёльдерлин пишет следующее стихотворение:

 
Und wie das Leben ist, das Menschen sich gefunden,
Des Geistes Werden ist den Menschen nicht verborgen
Es ist des Lebens Tag, es ist des Lebens Morgen,
Wie Reichtum sind des Geistes hohe Stunden.
 
 
Wie die Natur sich dazu herrlich findet,
Ist, dass der Mensch nach solcher Freude schauet,
Wie er dem Tage sich, dem Leben sich vertrauet,
Wie er mit sich den Bund des Geistes bindet.
 
 
Будущее духа не скрыто от людей,
Такова жизнь, которую люди находят себе,
Это день жизни, это утро жизни,
Возвышенные часы духа – то же богатство.
Как величественно природа обнаруживает себя,
Так и человек ищет подобной радости,
Как он поверяет себя дню и жизни,
Как заключает сам с собой духовный союз.
 

25 июля. Из дневника Марии Натузиус: «Филипп спросил молодого Шваба (он учится здесь в семинарии), можем ли мы как-то увидеть Гёльдерлина… Он привел нас в комнату одного своего друга, который живет в том же доме, что и поэт, и куда тот ходит играть на пианино… Мы ждали с нетерпением, когда услышали, как он спускается по лестнице, дверь открылась, и вошел старик (ему сейчас семьдесят лет) в домашнем халате, у него тонкие, по-простому причесанные волосы, голова опущена – скорее из вежливости, нежели потому, что он слаб. Он отвесил нам несколько низких поклонов. Шваб сказал, что мы его поклонники, и спросил, не окажет ли он нам любезность сыграть что-нибудь. Он снова многократно поклонился, произнес: “Ваше величество, ваше святейшество”, сел за пианино и заиграл. Мы стояли рядом, нас сильно тронуло это печальное зрелище: молодой, вдохновенный поэт теперь стал безрассудным старцем, его чело, на котором ранее отражались тонкие духовные прозрения, глаза, увлеченно наблюдавшие за всяким проявлением прекрасного, теперь являли смятение и беспокойство. Лишь время от времени в них проступала меланхолия и дружелюбие. Он иногда еще пишет стихи, это отдельные мысли, глубокие и удивительные мысли, но лишенные связности (ohne Zusammenhang)».

10 августа. Чиновник по фамилии Целлер, сменивший Бурка на должности попечителя, поскольку тот ушел на пенсию по старости, пишет Гоку, что «чувствует обязанность лично проверить, в каких условиях содержится несчастливец, который в прошлом подавал столь большие надежды и чье удручающее положение никого не оставляет равнодушным. Я убедился, что дом, где он проживает, во всех отношениях удобен, что с ним обращаются в высшей степени подобающим образом. Согласно отчету госпожи Циммер, с 22 мая было решено дважды в день выделять больному дополнительную порцию вина или горячего напитка, что повлекло за собой дополнительную плату в восемь крейцеров. Я считаю правомерным не только одобрить это решение, поскольку средств на содержание моего подопечного более чем достаточно, но также позволить ему все, что может быть ему в радость, так как обеспечить ему духовные блага невозможно».

Иоганн Георг Фишер учился в Тюбингене с 1841 по 1843 год и несколько раз навещал Гёльдерлина; он посвятил поэту несколько заметок и впоследствии опубликовал их – в одном из этих текстов он рассказывает о первой встрече, предположительно произошедшей осенью 1841 года: «Когда я первый раз увиделся с Гёльдерлином, со мной был профессор Ауберлен из Базиля; подойдя к двери комнаты, мы услышали, что поэт со всей страстью отдавался своим фортепианным фантазиям. Мы постучали, не без волнения, и в ответ услышали хриплое, но уверенное: “Входите”. На наше почтенное приветствие Гёльдерлин отреагировал низким поклоном и жестами рук предложил нам сесть. На нем был домашний халат из камчатной ткани и тапочки. Представляться смысла не было, поскольку он обратился к одному из нас “ваше святейшество”, а к другому – “ваше величество”. Когда мы назвали его “господин доктор”, он тут же поправил нас: “Библиотекарь”… Первые минуты встречи с этим выдающимся человеком, которого постигло такое невыразимое горе, повергли нас в смятение, поэтому мы закономерным образом ощущали себя неловко и опасливо в разговоре с ним. Но я не могу забыть, как его лицо могло вдруг просиять, когда какой-то вопрос или чье-то имя трогали его. Я завел разговор об их первых встречах с Шиллером, что пробудило в нем воспоминания о старом друге, он возвел свои голубые глаза и воскликнул: “О, мой Шиллер, мой чудесный Шиллер!” – однако, когда речь зашла о Гёте, он заметно охладел, на лице его отразилось почти что раздражение, и он сказал лишь: “А, господин Гёте!”»

25 декабря. Гёльдерлин пишет и датирует этим днем стихотворение «Зима»:

 
Wenn sich das Laub auf Ebnen weit verloren,
So fällt das Weiß herunter auf die Tale,
Doch glänzend ist der Tag vom hohen Sonnenstrahle,
Es glänzt das Fest den Städten aus den Toren.
 
 
Es ist die Ruhe der Natur, des Feldes Schweigen
Ist wie des Menschen Geistigkeit, und höher zeigen
Die Unterschiede sich, dass sich zu hohem Bilde
Sich zeiget die Natur, statt mit des Frühlings Milde.
 

d.25 Dezember 1841 Dero unterthänigster Scardanelli.

 
Когда на равнине облетают листья,
Так долину укрывает белым,
И все же сияет день лучами в вышине,
Сияет праздник у городских ворот.
 
 
Это покой природы, молчание полей,
Это как человеческая духовность, и кажутся
  более ощутимыми
Различия, и в возвышенном образе
Проявляет себя природа, не так, как в пору
   нежной весны.
 

25 декабря 1841 года. Покорнейше ваш, Скарданелли.

1 декабря. Счет от скорняка Зегера.

Для господина библиотекаря Гёльдерлина:

Домашний колпак

из зеленого сукна 1 флорин 20 к.