Текст книги "Безумие Гёльдерлина. Жизнь, поделенная надвое"

Автор книги: Джорджо Агамбен

1815

29 апреля. Синклер внезапно умирает в Вене во время проведения одноименного конгресса. Как на это отреагировал Гёльдерлин, неизвестно.

Поэт, живущий в башне, приобретает известность среди студентов в Тюбингене. Арним и Брентано по-прежнему интересуются его творчеством.

Март. Арним пишет: «Если сосчитать все великие немецкие умы, погубленные болезнью, самоубийствами и отвратительными занятиями, получится жуткий список. Лучше всего это выразил Гёльдерлин в “Гиперионе”, он писал: “Там, где народ любит прекрасное, где он чтит гения в своих художниках, все проникнуто духом всеобщности, как дыханием жизни; там робкий ум раскрывается, а самомнение сникает; сердца там чисты и благородны, и воодушевление народа рождает героев. Страна такого народа – родина всех людей, и пребывание в ней приятно чужеземцу. Но в стране, где так оскорбляют божественную природу и ее певцов, там, увы, утрачена высшая радость жизни, и, думается, лучше жить на любой другой планете, только не на Земле. Здесь все бездушней и бесплодней становятся люди, а ведь они родились прекрасными; растет раболепие, а с ним и грубость нравов, опьянение жизненными благами, а с ним и беспокойство, наряду с роскошью растет голод и страх перед завтрашним днем; каждый год, который мог бы стать благословенным, превращается в проклятье для людей, и все боги бегут от них”[102]102
  Пер. Н. Т. Беляевой. – Прим. пер.


[Закрыть]. Этому потрясающему человеку тоже суждено было заболеть, обнищать и дойти до безумия, он жив, но потерян для нас, для тех, кому в темные времена его страдания открыли сердце и освободили душу от оков нужды».

18 апреля. Письмо Гёльдерлина матери:

Почтеннейшая матушка!

Если мои предыдущие письма могли не совсем прийтись вам по вкусу, более частые проявления подобного внимания смогут доказать вам мои благие намерения. Часто случается, что привычное принимает и такую форму. Что сближает людей – это обретение привычек (zur Gewohnheit), сближение образа мыслей и взаимодействие в контексте человечества. В остальном самые сходные манеры мыслить совсем иные: признательность, религиозность и восприимчивость обязывающих взаимоотношений.

Самозабвенно уповаю на то, что Вы и дальше будете добры ко мне, и именую себя вашим преданнейшим сыном, Гёльдерлин.

8 июля. Из дневника Густава Шваба: «Чуть позже прибыл Брентано; он, однако, молчал до тех пор, пока мы не отправились в путь с Савиньи – тот должен был встретить жену. Пока мы шагали под липами, он дал полную свободу своему гению, своему разуму, но также и своему безмерному нахальству. Разгромил всех поэтов, кроме Шекспира и своего шурина Арнима. Гёте – слишком традиционный и надуманный; то же можно сказать и об Уланде, за которым он, однако, признал некоторые достоинства; Тик – с виду привлекательный, но пройдоха и невеликого таланта, позволяет друзьям обхаживать себя, в последнее время точит зуб на Гёте, потому что не может тягаться со столь прославленным поэтом… У Арнима, его шурина, больше поэзии и ума в одном мизинце, нежели у Тика во всем его одутловатом теле. Когда я впервые встретил его в Йене, еще студентом, он расплакался от такой чести, а когда увидел, как братья Шлегели идут по дороге вместе с Тиком (тот держался посередине между ними), ему показалось, будто перед ним прогуливаются Бог Отец, Сын и Святой дух. Теперь же он думает иначе. Его наивысший идеал – Гёльдерлин».

1816

Начало 1816 года. Письмо Гёльдерлина матери:

Почтеннейшая матушка!

Я снова принимаюсь писать вам. То, что я обычно излагал в своих посланиях, вы помните, а я обращал к вам примерно одни и те же слова. Надеюсь, у вас все и дальше будет хорошо.

Преданно уповаю на вашу милость, Ваш преданный сын, Гёльдерлин.

28 января. Из письма Арнима к Савиньи: «Бедны уста народа, говорит Гёльдерлин, но, пусть у нас уста полны, нам особо нечего сказать».

Почтенная матушка!

Как вы знаете, я обязательно с радостью напишу вам, когда, повинуясь привычному ощущению того, чем я стал, и того, что вам об этом известно, начну чувствовать, что моя непреложная манера выражаться ясно приняла долженствующую форму. Пишите мне и дальше то, на что я обязан ответить с надлежащей любезностью.

Я, Ваш преданный сынГёльдерлин.

Декабрь. Из дневника Брентано (обращено к Луизе Гензель): «Сейчас мне в голову пришло самое очаровательное из известных мне стихотворений; оно единственное из всего, что написал этот поэт, производит на меня магическое и невероятное по силе впечатление; оно умиротворяет и обрушивает мне на голову небо, а я покоюсь под ним, как ребенок в материнской утробе… я хочу переписать здесь его для вас… это “Ночь” Гёльдерлина:

 
(Хлеб и вино, 1–18)[103]103
  Этот отрывок существует даже в нескольких переводах на русский, однако я привожу здесь подстрочный перевод, как это делает Агамбен в своем тексте. – Прим. пер.


[Закрыть]
Rings um ruhet die Stadt; still wird die erleuchtete Gasse,
Und, mit Fakeln geschmükt, rauschen die Wagen hinweg.
Satt gehn heim von Freuden des Tags zu ruhen die
Menschen,
Und Gewinn und Verlust wäget ein sinniges Haupt
Wohlzufrieden zu Haus; leer steht von Trauben
und Blumen,
Und von Werken der Hand ruht der geschäfftige Markt.
Aber das Saitenspiel tönt fern aus Gärten;
vieleicht, daß
Dort ein Liebendes spielt oder ein einsamer Mann
Ferner Freunde gedenkt und der Jugendzeit; und
die Brunnen
Immerquillend und frisch rauschen an duftendem Beet.
Still in dämmriger Luft ertönen geläutete Gloken,
Und der Stunden gedenk rufet ein Wächter die Zahl.
Jezt auch kommet ein Wehn und regt die Gipfel
des Hains auf,
Sieh! und das Schattenbild unserer Erde, der Mond
Kommet geheim nun auch; die Schwärmerische,
die Nacht kommt,
Voll mit Sternen und wohl wenig bekümmert um uns,
Glänzt die Erstaunende dort, die Fremdlingin unter
den Menschen
Über Gebirgeshöhn traurig und prächtig herauf.
Вокруг покоится город; молчит освещенный проулок,
И, украшенные огнями, с шорохом проезжают
мимо кареты.
Насытившись радостями дня, люди возвращаются
домой, чтобы отдохнуть,
Расходы и доходы считает мудрый глава[104]104
  Как и немецкое Haupt, итальянское слово capo может означать как часть тела («голова»), так и человека на руководящей позиции («глава»). – Прим. пер.


[Закрыть]
В покое; опустевший от гроздей плодов, цветов
И созданий рук человеческих, почивает бурный рынок.
Но где-то вдалеке в саду играет скрипка; возможно,
Там возлюбленный или одинокий человек вспоминает
Далекие наслаждения или свою молодость; и родники,
Прохладные, вечно бьют из земли и с шумом
обрушиваются на душистые клумбы.
В сумерках едва слышно звенят колокола,
И помнящий время стражник выкрикивает час.
Теперь ветер колышет верхушки деревьев в лесу,
Смотри! Тень нашей земли, луна
Показывается втайне; упоительная ночь наступает,
Полная звезд, и до нас ей мало забот,
Там она, поразительная, сияет, чужестранка
среди людей,
На вершинах холмов, печальная и ослепительная[105]105
  Здесь между немецким текстом и переводом, который предлагает Агамбен, есть небольшие расхождения: в третьей строке он пропускает фрагмент фразы («чтобы «отдохнуть»), далее также опускает эпитет «бурный» в строке про рынок; «родники бьют из земли» переведено без обстоятельства («вечно»); стражник «помнящий» (не «помнящий час»); луна «о нас не заботится» (di noi non si cura). – Прим. пер.


[Закрыть].
 

1817

27 февраля. В письме Уланду Кернер, высказываясь о нищете, в которой прозябают поэты, цитирует стихотворение Гёльдерлина «Странствие», опубликованное Зенкендорфом в «Альманахе муз» 1807 года: «Увидите – нам всем придется отправиться на Кавказ с Гёльдерлином».

Вот эти строки:

 
Ich aber will dem Kaukasos zu!
Denn sagen härt ich
Noch heut in den Lüften:
Frei sei’n, wie Schwalben, die Dichter.
 
 
Но я хочу поехать на Кавказ!
Ведь я слышал, как кто-то сказал,
Буквально сегодня это повисло в воздухе:
Поэты свободны, словно ласточки.
 

Письмо Гёльдерлина матери:

Почтеннейшая госпожа матушка,

Прошу вас не сердиться, что я постоянно докучаю вам очень короткими письмами. Выражение наших намерений и того, как мы проявляем участие к остальным, к тем, кого почитаем, и того, как протекает жизнь для людей, – такова природа подобного общения, и нас стоит за это извинить.

Снова оканчиваю письмо и именую себя вашим преданнейшим сыном, Гёльдерлин.

1818

Письмо Гёльдерлина матери:

Моя дражайшая матушка,

Поскольку господин Циммер любезно позволяет мне писать, я вполне волен это делать. Всячески уповаю на вашу милость. Без сомнений, вы меня не оставите. Надеюсь вскоре вас увидеть.

Всем сердцем Ваш преданный сын, Гёльдерлин.

Почтеннейшая матушка,

Снова пишу вам. Повторять то, что уже было написано, – не всегда напрасное занятие. Оно основывается на том, о чем говорят, когда призывают к добру и говорят нечто серьезное, не стоит сердиться, если повторяют одно и то же и не предлагают нечто окромя привычного. Пожалуй, хватит.

Покорнейше выражаю вам свои наилучшие пожелания и преданно именую себя вашим сыном, Гёльдерлин.

1819

Письмо Гёльдерлина матери:

Почтеннейшая госпожа матушка!

Прекраснейшая госпожа Циммер наказывает мне не забывать проявлять свое внимание к вам и засвидетельствовать письмом мою неизменную привязанность. Долг, который людям надлежит исполнять, в том числе выражается в том, как рьяно сыновья посвящают себя матерям. Отношения между людьми строятся по этим правилам, следование им и частое их исполнение приводят к тому, что они кажутся менее суровыми и более созвучными сердцу. Примите же этот знак моей непреложной преданности.

Именую себя вашим верным сыном, Гёльдерлин.

Почтеннейшая матушка!

Позволю себе снова написать вам. То, что я вам уже сказал, я повторяю – с теми же мыслями, что вам известны. Желаю вам всяческих благ. Снова вынужден прерваться на этом месте и прошу за то прощения.

Почтеннейше выражаю вам свои наилучшие пожелания и именую себя вашим преданным сыном, Гёльдерлин.

1820

10 мая. Кернер пишет Карлу Майеру и предлагает ему «выпустить собрание стихотворений Гёльдерлина на благо родины. Очень жаль, что он, единственный автор элегий в Вюртемберге, пребывает в таком забвении, погребенный под опилками, которые вышли из-под рубанка тюбингенского плотника. Я не могу этого сделать, поскольку у меня нет на руках альманахов и журналов, где публиковались его произведения. Лучше всего это сделают Гауг и Нойфер… поговори со Швабом, он тоже может этим заняться или поспособствовать делу».

29 августа. Друг Синклера, лейтенант пехоты Генрих фон Динст предлагает Котте опубликовать сборник стихотворений Гёльдерлина и вместе с ним переиздать «Гиперион». «Благодаря покойному тайному советнику Сайнклеру (sic), у меня оказалась одна рукопись: шесть печатных листов стихотворений Фридриха Гёльдерлина, автора “Гипериона”; некоторые из них выходили в разных журналах, но, насколько мне известно, не все. Покойный ранее намеревался наилучшим образом издать стихотворения своего несчастного друга, а после того, как Синклер покинул нас, я также захотел это сделать, однако мне помешали война и другие причины, в частности то, что я совершенно не имел представления, каковы жизненные обстоятельства автора и взаимоотношения с обществом. Я не знаю, жив ли он еще, или же пребывает в Тюбингене все в том же плачевном состоянии, есть ли у него близкие, которые могли бы расширить содержание этого небольшого сборника (если у них имеются какие-нибудь другие рукописи) и заняться его изданием». Среди тридцати трех предложенных стихотворений упоминаются «Патмос», «Рейн», «Воспоминание», «Половина жизни», «Осенний праздник», «Странствие», «Робость». Цель этого издания – не допустить, «чтобы ум вроде гёльдерлиновского был слишком быстро забыт или же вовсе окончательно почил для нашей литературы»; также Динст предлагает добавить к нему предисловие от издателя Винкельманна, Иоганна Шульце и покровительство «ее королевского величества принцессы Вильгельмины Прусской», которой поэт ранее посвятил свой перевод «Антигоны».

Письмо Гёльдерлина матери:

Почтеннейшая матушка!

Благодарю вас за дошедшее до меня письмо. Как вы писали, я могу быть покоен, что вы в добром здравии, счастливы и довольны. Поскольку вы соизволили поинтересоваться, как мне стоит вести себя с вами, отвечаю вам, что по-прежнему стремлюсь неизменно быть с вами в согласии.

Именую себя вашим преданнейшим сыном, Гёльдерлин.

7 сентября. Котта отвечает согласием на предложение Динста. Тот, обнаружив среди своих бумаг еще какие-то гёльдерлиновские рукописи, принимается искать другие тексты для будущего сборника. «Как только у меня будет все наследие Гёльдерлина, – пишет он Котте 25 сентября, – я озабочусь тем, чтобы, насколько смогу, расставить произведения в хронологическом порядке – так, как они писались… Когда я покончу с этим, уважаемый советник Шульце любезно примется за внимательное редактирование и напишет предисловие, дабы я мог отправить вам рукопись. Что до названия сей вещицы, а также о том, стоит ли объединять ее в один том с “Гиперионом”, об этом мы с вами можем условиться в дальнейшем».

21 октября. Фридрих Гауг в письме Кернеру, которого, по всей видимости, ввели в курс дела относительно планов о будущей публикации, высказывает мнение, что «Гёльдерлин, вероятно, сильно опечалится, если кто-то займется изданием его произведений, покуда он сам еще жив». Именно так он и отреагирует, когда спустя шесть лет эти тексты выйдут в печати.

1821

10 марта. Динст пишет Кернеру и сообщает ему о своих издательских планах, а также просит, если у того обнаружатся другие стихотворения, «любезно предоставить их [ему] и указать, в каких журналах публиковались тексты Гёльдерлина». В том же месяце в письме Уланду Кернер сетует, что изданием занимается «иностранец» (Ausländer): «Жаль, что ныне о нашем несчастливом соотечественнике печется иностранец». По этой причине Кернер связывается со сводным братом Гёльдерлина, Карлом Гоком (сам поэт всегда считал его родным), и Концем и предлагает им взять на себя подготовку сборника («Вы, разумеется, захотите, – пишет он Гоку, – взяться за работу над тем, чем мы обязаны родине и нашему доброму другу»).

Письмо Гёльдерлина матери:

Достойнейшая госпожа матушка!

Пишу вам, так как почитаю нужным, поскольку таков ваш наказ и моя ему покорность. Если у вас есть новости, можете сообщить мне их.

Я, ваш преданнейший сын, Гёльдерлин.

9 апреля. Конц пишет Кернеру с предложением расширить состав сборника за счет «весьма неплохих» (recht brave) стихотворений, которые Гёльдерлин опубликовал в альманахах Штейдлина в 1792–1793 годах. «Там точно найдется что-то лучше в сравнении с его последними текстами, в частности те, которые относятся ко времени, когда он только начал сходить с ума; многие из них (наполовину безумные) выходили во франкфуртских альманахах». «В общем и целом, – предупреждает он, – собирать эти произведения – весьма щепетильная задача. Однажды я сам занимался этим и обсуждал дело с Коттой, но тот ответил мне с привычной скупостью и reservatis mentis Cottanianae[106]106
  Свойственной ему (Котте) сдержанностью разума (лат.).


[Закрыть]. Из рукописей Гёльдерлина, которые остались у его матери и сестры, я извлек немало всего – отчасти это жуткая писанина, высшая степень идеалистической философии, но среди прочего – некоторые поистине душевные вещи… Вот уже год, – добавляет Конц, – как я не встречал Гёльдерлина. Летом он часто приходил ко мне в сад, произносил какие-то частично осмысленные фразы, но тут же терялся в своей обычной болтовне, состоявшей на одну половину из французских, а на другую – из немецких слов и хвалебных обращений, таких как «ваша милость», «ваше сиятельное высочество». Их он сопровождал обращенными вдаль взглядами и уже известными вам гримасами, искажавшими его лицо и рот. Он уже некоторое время ведет себя мирно, но больше не выходит из дома во двор, как любил делать раньше. Возможно, я схожу проведать его снова, как-нибудь по весне». В мае Конц снова пишет Кернеру и предлагает добавить еще несколько стихотворений, а также рассказывает, что был у Гёльдерлина: «Я навестил его. Сначала поговорил с Циммером в его комнате, а потом с Гёльдерлином – в его келье…Сам он выглядит спокойным, но сильно состарился по сравнению с тем, каким я его видел последний раз. За все то время, пока я говорил с ним, он не сказал ничего неразумного, но, к сожалению, и ничего разумного. Обычные приветствия – “ваша милость”, “ваше превосходительство” и так далее – все так же не прекращаются. Я лишь мимоходом затронул тему его творчества и нашего сборника, а он ответил: “Как прикажет ваша милость”».

Стоит заметить, что даже добродушно настроенный друг рассматривает его стихотворения и философские сочинения как проявление безумия и воспринимает это состояние как нечто само собой разумеющееся, хотя, кажется, единственное тому подтверждение – церемонные приветствия, при помощи которых Гёльдерлин, решив прервать общение практически со всеми человеческими существами, по всей вероятности, держал своих посетителей на расстоянии. Эту версию озвучивает Циммер, а с ним поэт общался каждый день и не прибегал к официальным обращениям: «Вы, должно быть, слышали о его привычке присваивать титулы незнакомцам, которые приходят навестить его. Это его способ не подпускать к себе людей. Не стоит заблуждаться, он, несмотря ни на что, свободный человек, и не нужно докучать ему… Когда он щедро награждает вас титулами, он пытается сказать: оставьте меня в покое».

За месяц до этого, 20 апреля Гок писал Кернеру с целью сообщить, что обнаружил в Нюртингене небольшой сборник стихотворений, написанных Гёльдерлином между 1817 и 1819 годами: «Кажется, он сохранил их скорее как память для родственников, нежели для публикации». Гок также описывает переживания матери поэта: она опасается, что без должных предосторожностей выпуск этих стихотворений может повредить душевному состоянию ее сына, «пока что, слава богу, пребывающего в покое». «Я навестил беднягу Гёльдерлина, – пишет брат, – в прошлом году, когда возвращался из поездки в Швейцарию; можете представить себе, какое впечатление на меня произвела встреча с ним. Он выглядел неплохо для своего возраста и показался мне весьма дружелюбным и спокойным, но меня глубоко опечалило то, что разум настолько основательно покинул его: он меня даже не узнал».

Свидетельство Циммера и в этом случае звучит показательно: «Он терпеть не может своих родственников, и, когда они спустя много лет приезжают навестить его, он на них гневается. Я слышал, что его брат женился на девушке, в которую Гёльдерлин был влюблен».

Так или иначе, создается впечатление, что Гок пытается скорее помешать выпуску сочинений брата, нежели поспособствовать ему: сначала он высказывает предположение, что на переиздание «Гипериона» может как-то повлиять цензура, затем предлагает Кернеру, как «уважаемому народному поэту», курировать публикацию под началом Котты.

14 августа. Котта соглашается выпустить новое издание «Гипериона», но не упоминает о сборнике стихов. 22 ноября, после переписки с Гоком, он предлагает гонорар в сто флоринов за первое произведение и один каролин (одиннадцать флоринов) за стихотворения; и, если получится продать пятьсот экземпляров в течение четырех лет, еще один каролин.

Письмо Гёльдерлина матери:

Почтеннейшая матушка!

Я должен, как обычно, заверить вас, что ваша доброта и ваши прекрасные качества подталкивают меня к тому, чтобы со всей благодарностью и тщанием следовать вашему достойному примеру. Тот, кто умеет призвать других к добродетели и сделать так, чтобы они шли к ней, по-своему счастлив, поскольку видит, как его образец сеет благое, а это влияет на людские души. Счастье счастливо само по себе, но также ввиду уважения, ввиду надежды, что его в благих делах поддержат другие. Оставляю вас с этим небольшим посланием.

Я, Ваш преданнейший сын, Гёльдерлин.

1 сентября. Гок предлагает Котте выплатить Динсту половину гонорара за второе издание «Гипериона», а вторую половину передать от имени автора недавно созданному Союзу освобождения Греции, «духовной родины моего брата». Он также прибавляет, что может вдвое увеличить объем сборника из сорока трех стихотворений, которые изначально предполагал включить в него Динст, и хочет, «заручившись поддержкой народного поэта, предварить издание соответствующим вступлением, в котором будут изложены самые заслуживающие внимания события из жизни Гёльдерлина, и будет как можно более деликатно описана его незавидная судьба».

10 октября. Динст от своего лица, а также от лица Шульце отказывается от гонорара «как потому, что мы вовсе не намеревались заработать таким образом и считаем это непростительным, так и потому, что мы уже приступили к работе, получив содействие ее королевского величества принцессы Вильгельмины Прусской, а она могла лично поддержать Гёльдерлина лишь из самых чистых побуждений». Он также заверяет, что литературной стороной издания совместно с Кернером, Фуке занимался и Шульце, «чье имя как автора филологических и эстетических работ широко известно» и который взял на себя написание предисловия.

В последующие месяцы Гок, Котта, Кернер и Динст обсуждают в переписке размер гонорара; Динсту он кажется неприемлемым («Я не понимаю, как Котта мог выдвинуть такие ужасные условия: я слышал, будто в подобных вопросах он обычно проявляет щедрость»). В начале декабря Гок соглашается на сто гульденов за «Гиперион», а к гонорару за стихотворения собирается вернуться после завершения работы над изданием. Динст внезапно предлагает Гоку от себя и от имени Шульце попросить Кернера написать предисловие и выступить составителем сборника, поскольку тот «соотечественник Гёльдерлина и его друг юности». 29 декабря Кернер отвечает Гоку, что не может, «как того желает Динст, стать составителем, ведь это скорее навредит текстам, нежели пойдет им на пользу», и советует обратиться к Уланду. «Если он откажется, вам вовсе не понадобится составитель, сборник можно просто выпустить за авторством Гёльдерлина; к тому же он пока еще жив». Он предлагает озаглавить весь этот том «Полное собрание стихотворений Ф. Гёльдерлина» (Sämtliche Dichtungen von F. Hölderlin).

Декабрь. Бенхард Готтлиб Дензель в письме двоюродному брату Кернеру пишет: «Всю лучшую поэзию Гёльдерлина можно найти в альманахах девяностых годов. Некоторые из этих текстов публиковались в “Рейнских записных книжках” (Rheinischen Taschenbuch) в 1797–1800 годах. Редактор этого альманаха – священник или же профессор, чьей фамилии я не помню, но она начиналась на Р. С тех пор Гёльдерлин больше не создал ни одного лирического стихотворения. В Гомбурге, где он жил после того, как уехал из Франкфурта, он работал над Софоклом (в этих переводах, однако, проявляются черты его душевного расстройства). Примерно с этого времени я больше не читал его произведений».