Текст книги "Сказка бочки. Путешествия Гулливера"

Автор книги: Джонатан Свифт

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 34 страниц)

Когда я размышляю, до какой степени современныенаши знаменитости затмили слабенький, еле мерцающий свет древних, совсем вытеснив последних из светского обихода, так что самый цвет изысканнейших умов ^[287]нашего города серьезно спорит ^[288], существовали ли вообще древниеили нет, – проблема, которая, наверно, будет авторитетно разрешена плодотворными усидчивыми и кропотливыми трудами достойного представителя современнойнауки, д-ра Бентли; когда, повторяю, я размышляю обо всем этом, то мне бывает искренно жаль, что никому из наших современныхученых не пришло до сих пор в голову дать в небольшом портативном томе универсальную систему всего, что нужно знать, предполагать, воображать и делать в жизни. Не могу, однако, умолчать, что такая попытка была недавно предпринята одним великим философом с острова Бразиль ^{[289] [290] [291]}. То, что он предлагает, изложено в форме весьма любопытного рецепта Nostrum, который после безвременной его кончины был мною найден в бумагах покойного. Рецепт этот я и преподношу современным ученымиз великой любви к ним, не сомневаюсь, что когда-нибудь он явится поощрением для человека предприимчивого.

Возьмите исправные красивые, хорошо переплетенные в телячью кожу и с тиснением на корешке, издания ^[292]всевозможных современных сводов разных наук и искусств на любых языках. Перегоните все это в balneo Mariae ^[293], подлив туда квинтэссенции ^[294]мака Q. S. ^[295]с тремя пинтами Леты, которую можно достать в аптеке. Отцедите тщательно нечистотыи caput mortuum ^{[296] [297]}и выпарьте все летучее. Сохраните только первый отстой, который снова перегоните семнадцать раз, пока не останется только две драхмы. Держите этот остаток в герметическизакупоренном стеклянном флаконе в течение двадцати одного дня. После этого приступите к вашему универсальному трактату, принимая каждое утро натощак (предварительно взболтав флакон) по три капли этого эликсира; принимать следует носом, при помощи сильного всасывания. В четырнадцать минут эликсир распространится по всему мозгу (если только у вас есть таковой), и ваша голова тотчас же наполнится бесчисленным множеством сводок, перечней, компендиев, извлечений, собраний, медулей, всяческих эксцерптов, флорилегий ^[298]и т. п., располагающихся в отличном порядке и легко переносимых на бумагу.

Должен признаться, что лишь благодаря этому секретному средству я, неспособный к наукам, решился на такую смелую попытку, никем еще не предпринимавшуюся, за исключением одного писателя, по имени Гомер; но и у него, человека, в общем, не без способностей и даже довольно даровитого для древних,обнаружил я множество грубых ошибок, непростительных для его праха, если таковой сохранился. Правда, нас уверяют, будто его произведение задумано было как полный свод всех человеческих, божественных, политических и механических знаний ^{[299] [300]}, однако очевидно, что некоторых знаний он вовсе даже не касается, остальные же излагает крайне несовершенно. Так, прежде всего сведения Гомера об opus magnum ^[301]крайне скудны и недостаточны, хотя ученики и выдают его за великого каббалиста ^[302];по-видимому, он лишь крайне поверхностно читал Сендивогиуса ^[303], Беме ^[304]и Теомагическую антропософию ^{[305] [306]}. Он допускает также крайне грубую ошибку относительно sphaera pyroplastica ^[307], – промах совершенно непростительный, и (да позволит мне читатель это суровое осуждение) vix crederem autorem hune unquam audivisse ignis vocem ^[308]. Не менее значительны ошибки Гомера в разных частях механики. В самом деле, прочтя его произведения с величайшим вниманием, так свойственным современным ученым, я не мог открыть там ни малейшего указания на устройство такой полезной вещи, как подставка для огарков. За отсутствием ее мы бы и до сих пор блуждали во тьме, не приди нам на помощь современные ученые. Но я приберег еще более крупный промах, в котором повинен этот писатель; я имею в виду ^[309]его грубое невежество ^[310]относительно законов нашего государства, а также относительно учения и обрядов английскойцеркви. Действительно, огромное упущение, за которой и Гомеру и всем древним справедливо достается от моего достойного и глубокомысленного друга, господина Уоттона, бакалавра богословия, в его несравненном трактате О древней и современной образованности– книге, которой нельзя нахвалиться, с какой стороны к ней ни подойдешь: блестящая игра ума и потоки остроумия, полезнейшие и величайшие открытия о мухах и слюне, тщательно выработанное красноречие! Не могу не выразить публично своей благодарности этому писателю за большую помощь и поддержку, оказанные мне его несравненным произведением при писании этого трактата.

Однако, кроме отмеченных упущений, пытливый читатель найдет у Гомера еще немало недостатков, которые, впрочем, нельзя ставить в вину автору. Ведь каждая ветвь знания так пышно разрослась с тех пор, особенно за последние три года ^[311], что он, конечно, не мог быть посвящен в современные открытия в той мере, как уверяют его защитники. Мы охотно признаем его изобретателем компаса, пороха и кровообращения; но пусть его поклонники укажут мне где-нибудь в его произведениях подробное описание сплина; и разве не предоставил он всецело нам самим создавать искусство политических склок?Что может быть ошибочнее и неудовлетворительнее его длинного рассуждения о чае?А что касается его метода вызывать слюнотечение без ртути, так прославленного в последнее время, то, на основании собственного опыта и знаний, думаю, что на него полагаться нельзя.

Вот для того-то, чтобы восполнить столь важные недостатки, я и решил, после долгих упрашиваний, взяться за перо; и смею уверить рассудительного читателя, мной не будет упущено ничего, что может оказаться полезным в разных жизненных положениях. Я уверен, что включил в свое произведение и исчерпал все, до чего может поднятьсяили опуститьсячеловеческое воображение. Особенно рекомендую вниманию ученых некоторые открытия, никому еще не приходившие в голову; из множества их назову следующие: мое новое пособие для недоучекили искусство стать глубоко ученым при помощи поверхностного чтения; замечательное усовершенствование мышеловок; универсальное правило рассуждать, или каждый сам кузнец своего счастьяи весьма полезное приспособление для ловли сов.Все это любознательный читатель найдет подробно изложенным в различных частях этой книги.

Считаю себя обязанным как можно ярче подчеркнуть красоты и совершенства моих писаний, – ведь теперь в большом обычае у излюбленнейших и виднейших писателей нашего утонченного и просвещенного века смягчать дурное расположение придирчивого читателя и приходить на помощь читателю благосклонному. К тому же в последнее время было выпущено несколько произведений, в стихах и в прозе, в которых – ставлю тысячу против одного – никто не обнаружил бы ни малейших следов возвышенногои прекрасного, если бы авторы, движимые любовью и участием к публике, не дали нам обстоятельных указаний на этот счет. Касаясь себя самого, не могу не признать, что все только что сказанное мной удобнее было бы поместить в предисловии, тем более что этого требует и мода, которая обыкновенно направляет такие вещи туда. Но разрешите мне воспользоваться почетной привилегией выступать на литературное поприще последним. На правах самого свежеиспеченного современного писателяя притязаю на деспотическую власть над всеми писателями, выступавшими до меня, и решительно протестую против пагубного обычая обращать предисловие в менюкниги. Мне всегда казалось, что содержатели балаганови всякого рода фокусникисовершают большую оплошность, прибивая над входом большую вывеску с натуральным изображением совершаемых ими чудес и широковещательной надписью; благодаря этому обычаю у меня уцелело немало трехпенсовых монет, так как мое любопытство получало полное удовлетворение и я никогда не заходил внутрь, несмотря на настойчивые зазывания оратора, пускающего в ход самые испытанные фигуры риторики: Сударь, честное слово, мы сейчас начинаем!Именно такова судьба теперешних предисловий, посланий, предуведомлений, введений, пролегомен и обращений к читателю.Прием этот сначала действовал великолепно; наш великий Драйден широко им пользовался, с невероятным успехом. Он сам часто признавался мне по секрету, что мир никогда бы не догадался об его замечательном даровании, если бы он не твердил о нем в своих предисловиях так упорно, что нельзя было больше ни сомневаться в этом, ни забыть об этом. Может быть, он и прав; однако я очень боюсь, как бы его наставления не просветили читателей в некоторых отношениях больше, чем он сам того желал: больно смотреть, с каким ленивым пренебрежением множество зевающих читателей нашего времени перелистывает сейчас сорок или пятьдесят страниц (средняя длина предисловийи посвящений современныхписателей), точно они написаны по-латыни.Впрочем, с другой стороны, невозможно отрицать, что весьма многие не читают ничего другого: это самый верный путь сделаться критиком или остроумным человеком. Мне кажется, что на эти две группы можно разбить всех вообще современных читателей. Сам я, должен признаться, принадлежу к первой группе – не читаю предисловий; поэтому, разделяя свойственную нашим современникамнаклонность распространяться о красотах собственного творчества и щеголять самыми удачными его частями, я счел более подходящим сделать это в самом произведении, тем более что, как всякий понимает, это сильно увеличивает толщину книги, – обстоятельство, которым ни в коем случае не должен пренебрегать опытный писатель.

Это длинное непрошеное отступление и огульное незаслуженное осуждение,а также усердное и искусное выставление напоказ моих собственных совершенств и чужих недостатков, с полным беспристрастием и к себе и к другим, есть лишь моя почтительная дань принятому у наших новейших писателей обычаю. Исполнив свой долг, возобновляю прерванный рассказ, к великому удовлетворению и читателя и автора.

Раздел VI

Сказка бочки

Мы покинули господина Петратотчас после его открытого разрыва с братьями. Оба они навсегда были изгнаны из его дома и пущены по свету сиротами беспризорными. Печальные обстоятельства эти делают их подходящим предметом для сострадательного пера; сцены бедствий всегда дают богатый материал для всевозможных приключений. Тут-то и сказывается разница между поведением великодушного писателя и обыкновенного друга. Последний крепко привязан к вам во времена благоденствия, но, как только счастье вам изменило, вдруг мгновенно поворачивается к вам спиной. Великодушный писатель, наоборот, отыскивает своего героя в навозной куче, извлекает оттуда, после ряда перипетий возводит на трон и потом скрывается, не дожидаясь благодарности за свои труды. Так и я поселил господина Петрав великолепном доме, пожаловал его титулом и дал денег вволю. Теперь я на время его покину и, движимый чувством милосердия, поспешу на помощь к его братьям, попавшим в беду. Но я ни на минуту не буду забывать об обязанностях историка, следующего по пятам за правдой, что бы ни случилось и куда бы она ни завела меня.

Изгнанники, тесно связанные несчастьем и общей участью, поселились вместе и стали на досуге размышлять о бесчисленных невзгодах и неприятностях своей прошлой жизни. Не сразу могли они сообразить, какой проступок навлек на них все эти бедствия. Наконец, поломав голову, вспомнили о копии отцовского завещания, которую им посчастливилось раздобыть. Тотчас же они достали ее и твердо порешили между собой исправить все допущенные ошибки и принять в будущем все меры к строжайшему исполнению отцовских предписаний. Большая часть завещания (читатель, наверное, еще не забыл этого) состояла из ряда замечательных правил, как следует носить кафтаны. Прочтя завещание и тщательно сравнив, пункт за пунктом, наставления с практикой, братья были поражены: чудовищные очевидные нарушения открывались на каждом шагу. Тогда они решили немедленно приступить к переделке кафтанов по указаниям отца.

Здесь уместно остановить нетерпеливого читателя, которому всегда хочется поскорее узнать, чем кончилось приключение, прежде чем мы, писатели, подготовили его должным образом к развязке. Надо заметить, что братья начали к этому времени различаться особыми именами. Один пожелал называться Мартином ^[312]а другой выбрал себе имя Джек ^[313]. Под тиранической властью брата Петраоба они жили в большой дружбе и согласии, как и свойственно товарищам по несчастью. В несчастье, как и в темноте, все цвета кажутся одинаковыми. Но едва братья стали жить самостоятельно и поступать по своей воле, как тотчас обнаружилось резкое различие их характеров. Теперешнее положение дел скоро дало им случай убедиться в этом.

Но здесь строгий читатель может справедливо упрекнуть меня в короткой памяти – недостатке, которому необходимо подвержены все современныеписатели. Ведь память– способность души направляться на прошлое; следовательно, в наш славный век она вовсе не нужна ученым, которые имеют дело только с вымысломи высасывают все из пальца или, самое большее, оплодотворяют свои мысли столкновением друг с другом. Вследствие этого мы считаем вполне справедливым смотреть на свою большую забывчивость как на неопровержимое доказательство большого ума. Если бы я был человеком методичным, мне следовало бы уже на пятьдесят страниц раньше сообщить читателю о прихоти господина Петранацеплять на кафтан всевозможные модные украшения – он и братьев убедил следовать своему примеру; при этом украшения, вышедшие из моды, никогда не снимались, так что в заключение получился самый шутовской наряд, какой только можно представить. Украшения были налеплены так густо, что ко времени разрыва между братьями не было видно ни одной нитки наследственных кафтанов, сверху донизу увешанных галунами, лентами, бахромой, кружевами и шнурками(я имею в виду только шнурки с серебряными наконечниками ^[314], потому что остальные мало-помалу оборвались). Это существенное обстоятельство, о котором я забыл упомянуть в свое время, к счастью, пришлось здесь весьма к месту, потому что два брата как раз собрались реформировать свою одежду по отцовским предписаниям, приведя ее в первоначальный вид.

Братья дружно принялись за это великое дело, поглядывая то на свои кафтаны, то на завещание. Мартинпервый приложил руку; в один прием сорвал он целую горсть шнурков, после чего та же участь постигла сотню ярдов бахромы. Но после этих энергичных движений он приостановился. Он прекрасно понимал, что ему предстоит немало потрудиться. Однако, когда первый порыв прошел, его рвение начало остывать, и он решил в дальнейшем действовать осмотрительнее; и был прав, так как чуть не продырявил кафтан, срывая шнурки с серебряными наконечниками(как уже было отмечено выше), которые добросовестный портной пришил двойным швом, чтобы они не отвалились. Поэтому, решив убрать с кафтана кучу золотых галунов, он стал их осторожно отпарывать, тщательно выдергивая из сукна все торчавшие нитки, что потребовало немало времени. Потом Мартинвзялся ^[315]за вышитые индийскиефигурки мужчин, женщин и детей; по отношению к этим фигуркам, как уже известно читателю, отцовское завещание высказывалось необыкновенно ясно и сурово; поэтому он с большой ловкостью и тщательностью их выпорол или сделал неузнаваемыми. Что касается остальных украшений, то в тех случаях, когда видно было, что они пришиты слишком прочно и сорвать их невозможно, не повреждая сукна, или когда они прикрывали дыры в кафтане, получившиеся от постоянной возни с ним портных, Мартинблагоразумно оставлял их в покое, решив ни в коем случае не допускать порчи кафтана; по его мнению, это больше всего соответствовало духу и смыслу отцовского завещания.Вот самые точные, какие мне удалось собрать, сведения о поведении Мартинаво время этого великого переворота.

Но братец его Джек, необыкновенные приключения которого займут большую часть остающихся страниц этой книги, подошел к делу с другими мыслями и совершенно иными чувствами. Память об оскорблениях, нанесенных господином Петром, наполняла Джеканенавистью и злобой, которые влияли на него гораздо больше, чем уважение к отцовским приказаниям, которые имели для него в лучшем случае второстепенное и подчиненное значение. Для смеси обуревавших его чувств Джекпридумал весьма подходящее название: стал величать ее рвением, – пожалуй, самое выразительное слово, какое когда-либо создавал язык. Думаю, что я исчерпывающе доказал это в своем великолепном аналитическомрассуждении, где мной дан истори-тео-физи-логическийразбор ^[316] рвенияи показано, как оно сначала из понятияпреврати-лось в словои как потом в одно жаркое лето созрело в весьма осязательную сущность. Произведение это составляет три больших фолианта, и в самом непродолжительном времени я собираюсь выпустить его по подписке ^[317], как принято в новейшеевремя, в твердой надежде, что благородное английское дворянство, уже вошедшее во вкус моего творчества, окажет мне всяческую поддержку.

Итак, брат Джек, переполненный до краев этим чудесным рвением, с негодованием размышлял о тирании Петра;флегматичность Мартинасовсем взбесила его, и свои решения он начал с отборной брани: Как! Мошенник запирал от нас вино, выгнал вон наших жен, обирал нас, навязывал нам дрянные хлебные корки под видом баранины, вытолкал нас в шею, и мы должны одеваться по модам такой сволочи! Все вокруг кричат, что это негодяй и мерзавец!Разъярившись и воспламенившись до самой последней степени, – самое подходящее настроение, чтоб приступить к реформации, – он тотчас же принялся за работу и в три минуты успел натворить больше, чем Мартинза много часов. Ибо надо вам знать, любезный читатель, что ничем нельзя так разодолжить рвения, как давши ему что-нибудь рвать;и Джек,без памяти любивший это свое качество, обрадовался удобному случаю дать ему полную волю. Неудивительно, что, отхватывая чересчур торопливо кусок золотого галуна,он разорвал весь свой кафтансверху донизу, и так как не отличался большим искусством по части штопания,то мог только заметать прореху бечевкойи рогожной иглой. Но еще гораздо хуже вышло (не могу рассказывать об этом без слез), когда он перешел к вышивкам.Парень от природы неуклюжий и нрава нетерпеливого, как взглянул Джекна миллионы стежков, распутывание которых требовало ловкой руки и хладнокровия, сразу в бешенстве оторвал целый кусок, вместе с сукном, и швырнул его на улицу в сточную канаву ^[318], завопив: Милый брат Мартин, ради бога делай, как я: снимай, рви, тащи, кромсай, сдирай всю эту гадость, чтобы у нас было как можно меньше сходства с треклятым Петром! За сто фунтов не стану я носить ни одной вещицы, которая мооюет внушить соседям подозрение, что я в родстве с таким негодяем!Однако Мартинбыл тогда в самом спокойном и благодушном настроении и стал упрашивать брата из любви к нему не портить кафтана, потому что другого такого ему никогда не достать. Он указал Джекуна то, что в своих поступках им следует руководиться не злобой на Петра,но предписаниями отцовского завещания.Не нужно забывать, что Петрвсе же их брат, несмотря на все его обиды и несправедливости; поэтому они должны всячески остерегаться брать мерилом добра и зла только противоположность ему во всех отношениях. Правда, завещаниеих доброго батюшки отличается большой точностью во всем, что касается ношения кафтанов,но не менее строго предписывает оно братьям блюсти между собою дружбу, согласие и любовь. Следовательно, если вообще позволительно какое-либо нарушение отцовской воли, то, конечно, скорее в сторону укрепления согласия, чем усугубления вражды.

Мартинсобирался продолжать и дальше с такой же рассудительностью и, несомненно, оставил бы нам великолепное поучение, весьма способное содействовать душевному и телесному покоюмоего читателя (истинной цели этики), но тут терпение Джекалопнуло. И как в схоластических диспутах ничто так не раздражает желчь защищающеготезис, как напускное педантическое спокойствие оппонента,– диспутанты по большей части похожи на две неодинаково нагруженные чашки весов, где тяжестьодной увеличивает легкостьдругой и подбрасывает ее вверх, пока она не стукнется о коромысло, – так и здесь вескиедоводы Мартиналишь увеличивали легкомыслие Джека, заставляя его выходить из себя и обрушиваться на сдержанность брата. Словом, невозмутимость Мартинаприводила Джека в бешенство. Больше всего раздражало его то, что кафтан брата был аккуратно приведен в состояние невинности, тогда как его собственный в одних местах был разорван в клочья, в других же, избежавших его свирепых когтей, украшения Петрасохранились в неприкосновенности, так что Джексмотрел пьяным франтом,потрепанным драчунами, или новым постояльцем Ньюгета,отказавшимся дать тюремщикам и товарищам на чай,или пойманным вором, отданным на милость лавочниц,или своднейв старой бархатной юбке, попавшей в цепкие руки толпы.Покрытый лоскутьями, галунам, и, прорехами и бахромой, несчастный Джекпохож был теперь на любого из этих типов или на всех их вместе. Он был бы очень доволен, если бы его кафтан находился в том же состоянии, что и кафтан Мартина, но еще с бесконечно большим удовольствием увидел бы он кафтан Мартинав таких же лохмотьях, как собственный. Но так как ни того, ни другого в действительности не было, то Джекрешил придать всему делу другой оборот, обратив печальную необходимость в высокую добродетель. И вот он пустил в ход все лисьидоводы ^[319], какие только мог придумать, чтоб, по его выражению, образумить Мартина,то есть убедить брата обкорнать свой кафтан и разорвать его в клочки. Увы, все красноречие Джекапропало даром!Что ему, бедняге, оставалось делать, как не обрушиться на брата с потоками ругани, задыхаясь от, раздражения, злобы и желания перечить ему? Короче говоря, с этих пор загорелась между братьями смертельная вражда. Джекнемедленно переселился на новую квартиру, и через несколько дней пронесся упорный слух, что он совсем спятил. Вскоре он стал показываться на улице, подтвердив слух самыми дикими причудами, какие когда-либо рождались в больном мозгу.

С этих пор уличные мальчишки стали давать ему разные прозвища. Его обзывали то Джеком Лысым ^[320], то Джеком с фонарем ^[321], то Голландцем Джеком ^{[322] [323]}, то Французом Гугом ^[324], то Нищим Томом ^{[325] [326]}, то Шумным Северным Джеком ^{[327] [328]}. Под одним из этих прозвищ, или под некоторыми, или под всеми (предоставляю решать ученому читателю) он положил начало самой прославленной и самой эпидемической секте эолистов ^[329], которые чтут память знаменитого Джекакак своего главы и основателя. Теперь я собираюсь осчастливить мир подробным повествованием об их происхождении и учении.

Melloeo contingens cuncta lepore. ^[330]

Раздел VII

Отступление в похвалу отступлений

Мне приходилось слышать об Илиаде, заключенной в ореховой скорлупе, но гораздо чаще я видел ореховую скорлупув Илиаде. Нет сомнения, что человечество получило величайшие выгоды от обоих сочетаний, но какому из них мир обязан больше, это задача, решение которой предоставляю пытливым умам: она вполне достойна тщательного исследования. Изобретением последнего просвещенное общество, мне кажется, обязано главным образом современнойбольшой моде на отступления:ведь новейшие усовершенствования в области знания идут параллельно усовершенствованиям нашей национальной кухни, которые, по мнению гастрономов, выражаются в разнообразии составных частей, входящих в супы, ольи ^[331], фрикасеи рагу.

Правда, есть угрюмые, ворчливые, плохо воспитанные люди, которые относятся презрительно к этим утонченным нововведениям; что же касается сравнения с кухней, то они хотя и допускают тут некоторое сходство, но осмеливаются утверждать, что самый пример свидетельствует о порче и вырождении нашего вкуса. Они говорят нам, что обычай смешения пятидесяти веществ в одном блюде появился в угоду развращенному и пресыщенному аппетитуи болезненному организму;и если мы видим человека, вылавливающего в олье голову и мозги гуся, дикой утки или вальдшнепа,то это верный признак, что его желудок не способен переварить более существенную пищу. Они утверждают далее, что отступленияв книге подобны иностранным войскам в государстве,которые наводят на мысль, что у населения не хватает собственной храбростии силы;войска эти часто порабощают туземцевили загоняют их в самые бесплодные углы.

Но что бы ни говорили эти высокомерные блюстители нравов, ясно, что общество писателей быстро уменьшилось бы до ничтожного числа, если бы они были связаны тяжелым ограничением не выходить за пределы своей темы. Понятно, если бы у нас дело обстояло так же, как у грекови римлян,когда знание лежало еще в колыбели,нуждаясь в том, чтобы его растили, кормили и одевали вымыслом,нам было бы нетрудно писать толстые книги о чем угодно, допуская лишь небольшие уклонения от темы, с целью развития или разъяснения главной мысли. Но с наукойвышло так, как с многочисленной армией, расквартированной в плодородной стране. В течение нескольких дней она питается плодами земли, на которой стоит, а потом, истребив их, посылает за фуражом за много миль, не делая различия между друзьями и врагами. Тем временем окрестные опустошенные и вытоптанные поля становятся голыми и сухими и производят лишь облака пыли.

Таким образом, положение дел у наспо сравнению с древнимив корне изменилось, и перемена эта не укрылась от острого взгляда современников;вот почему наш просвещенный век изобрел более краткий и верный способ стать учеными остроумным,не утомляя себя чтениеми размышлением.В настоящее время существует два усовершенствованных способа пользоваться книгами: либо поступать по отношению к ним, как некоторые поступают по отношению к вельможам:затвердить их титулыи потом хвастать знакомством с ними; либо – и это лучший, более основательный и приличный способ – подробно изучать оглавление,которым вся книга управляется, как рыба хвостом.Ведь для того чтобы войти во дворец внания по парадной лестнице,требуется много времени и формальностей; поэтому, кто спешит и мало считается с этикетом, тот довольствуется черным ходом.И в самом деле, вся армия наук движется таким форсированныммаршем, что одолеть ее легче всего при нападении с тыла. Так, врачи определяют состояние всего тела через исследование того, что выходит сзади;так, читатели ловят внания, бросая свой умна задыкниг, вроде того, как мальчишки ловят воробьев, посыпая им солина хвост;так человеческую жизнь лучше всего оценивать по правилам мудреца ^[332]: взирай на конец;так, мы овладеваем знаниями, как Геркулесовладел своими быками ^[333], идя по их следам задом наперед.Так, старые наукираспутываются подобно старым чулкам,начиная со ступни.

Вдобавок армия наук построена в последнее время, при помощи строгой военной дисциплины, такими сомкнутыми рядами,что смотр ее может быть произведен с молниеносной быстротой. Этим великим благодеянием мы всецело обязаны системам и извлечениям,над которыми современныеотцы знания, подобно расчетливым ростовщикам, потрудились в поте лица для облегчения нас, детей своих. Ведь трудесть семя лени,и нашему благородному веку выпал счастливый удел собирать плоды.

Так как способ достигать возвышенноймудрости и учености весьма усовершенствовался и разработан во всех подробностях, то число писателей должно соответственно увеличиться до такой степени, что им никак не обойтись без постоянных столкновений друг с другом. Кроме того, подсчитано, что к настоящему времени в природе не осталось достаточного количества нового материала для заполнения книги нормальной величины по какому угодно предмету. Я слышал это от одного очень искусного счетчика,представившего мне точное доказательство по всем правилам арифметики.

Сказанное мной, может быть, вызовет возражение со стороны всех, кто отстаивает бесконечность материи и, следовательно, не допускает, чтобы какой-нибудь видее мог истощиться. В ответ на это исследуем благороднейшую отрасль современногоостроумия или изобретательности, насаженную и взращенную в наш счастливый век и принесшую самые обильные и пышные плоды. Правда, и древниеоставили нам несколько образцов в таком же роде, однако, насколько мне известно, они не были переведены или собраны вместе для современногоупотребления. Таким образом, к чести нашей, мы можем утверждать, что мы изобрели этот жанр и мы же довели его до совершенства. Я имею в виду прославленный талант передовых современныхумов черпать поразительные, приятные и удачные уподобления и намеки из сферы срамных частейобоих полов, а также из свойственных им отправлений.И точно, наблюдая, как мало успеха имеет выдумка, если она не проводится по этим каналам,я не раз думал, что счастливое дарование нашей эпохи и нашего отечества было пророчески изображено в одном образном древнем ^[334]описании индийских пигмеев, которые ростом были не больше двух футов, sed quorum pudenda crassa et ad talos usque pertingentia ^[335]. Мне было очень любопытно ближе познакомиться с новейшими произведениями, в которых красоты этого рода блистают особенно ярко. И хотя оказалось, что жилаэта течет обильной струей и пущены в ход все доступные человеку средства, чтобы растянуть ее, расширить и держать открытой, по способу скифов, у которых было в обычае надувать при помощи особого прибора детородные части кобыл, чтобы те давали больше молока ^[336], однако я очень боюсь, что она иссякает и никакой надежды на ее оживление нет. Таким образом, если не будут открыты новые залежи остроумия, нам и здесь придется довольствоваться повторениями, как и во всех других областях.

Это бесспорное доказательство, что нашим передовымумам нельзя рассчитывать на бесконечность материи, как на неиссякаемый источник тем. Что же нам остается в таком случае в качестве последнего прибежища, как не пространные оглавленияи краткие компендиумы?Нужно набирать побольше цитат,располагая их в алфавитном порядке. Если для этой цели нет надобности советоваться с авторами, зато крайне необходимо обращаться к критикам, комментаторам и словарям.Особенно же полезно знаться с собирателями блестящих изречений, цветов красноречия и замечательных мыслей,которых иногда называют ситамии решетамизнаний, хотя остается неясным, имеют ли они дело с перламиили с мукой, и поэтому, ценить ли нам больше то, что проходит сквозь них,или же то, что в них остается.

При помощи этих методов можно в несколько недель изготовить писателя, способного справляться с самыми глубокими и всеобъемлющими темами. Неважно, что головау него пустая, – была бы полна записная книжка.Не придирайтесь к таким мелочам, как метод, слог, грамматика и выдумка,и предоставьте ему право списывать у других и делать отступления от своей темы каждый раз, когда он сочтет это удобным. Ничего больше ему и не потребуется для изготовления книги, которая будет иметь очень приятный вид на полке книгопродавца, где и будет храниться в чистоте и опрятности веки вечные, украшенная изящно написанным на ярлычке заглавием. Никогда ее не засалят и не захватают грязные руки студентов, и не грозит ей опасность быть прикованной крепкими цепями ^[337]к столу сумрачной библиотеки; но когда придет положенный срок, она счастливо погрузится в огонь чистилища, чтобы вознестись потом на небеса ^[338].Без этих поблажек разве могли бы когда-нибудь мы, нынешниеписатели, выпустить в свет свои сочинения, понадерганные из стольких тысяч разнородных голов? Не будь их, какого богатого и поучительного развлечения лишился бы ученый мир, а сами мы навсегда погрузились бы в бесславное забвение, как самые заурядные смертные!