Текст книги "Сказка бочки. Путешествия Гулливера"

Автор книги: Джонатан Свифт

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 34 страниц)

Замечательно, что все древние писатели, трактуя иносказательно этот предмет, прибегали обыкновенно к одной и той же аллегории, меняя лишь изложение, соответственно своим склонностям или особенностям своего ума. Так, прежде всего Павсанийдержится того мнения, что совершенством своим литературное искусство всецело обязано институту критиков;а то, что он подразумевает не иных каких-нибудь, а только истинных критиков, достаточно ясно, мне кажется, из следующего описания. Это,по его словам, порода людей, любящих лакомиться наростами и излишествами книг; заметив это, писатели по собственному почину стали из предосторожности обрезывать в своих произведениях слишком пышные, гнилые, сухие, хилые и чересчур разросшиеся ветви.Но все это он весьма искусно прикрывает следующей аллегорией: Жители городаНавплии ^[211]в Арголиде научились от ослов искусству подрезать виноградные кусты, заметив, что они растут лучше и дают лучшие ягоды, когда их объедает осел ^[212]. Геродот ^[213], прибегая к той же аллегории, говорит, однако, гораздо яснее, называя вещи почти что своими именами. Он имел смелость обвинить истинных критиковв невежестве и злобе; в самом деле, Геродот как нельзя более ясно говорит, что в западной части Ливии водятся рогатые ослы ^[214].Это сведение Геродота дополняет Ктесий ^{[215] [216]}, рассказывая о таких же животных в Индии. Тогда как у всех остальных ослов,говорит он, нет желчи, эти рогачи наделены ею в таком изобилии, что мясо их несъедобно по причине крайней горечи.

Причина, почему древние писатели говорили об этом предмете только образно и аллегорически, заключается в том, что они не смели открыто нападать на столь могущественную и грозную корпорацию, какую представляли в те времена критики. Самый голос критиков способен был повергнуть в трепет легион авторов, от ужаса ронявших перья. Так, Геродот ^[217]красочно рассказывает нам ^[218]в другом месте, что большая армияскифов была обращена в паническое бегство ревом осла.Некоторые глубокомысленные филологистроят на этом догадку, что великое благоговение и почтение британскихписателей к истинному критикуунаследованы нами от наших скифскихпредков ^[219]. Словом, страх был таким всеобщим, что с течением времени писатели, желавшие выразить более свободно свои чувства по отношению к истинным критикамразличных эпох, принуждены были отказаться от прежней аллегории, как слишком приближающейся к прототипу,и придумать вместо нее другие, более осторожные и туманные.

Так, Диодор, ^[220]касаясь того же предмета, решается сказать лишь, что на горахГеликона растетсорная трава, у цветов которой такой пагубный запах, что каждый понюхавший их отравляется. Лукрецийдает точно такие же сведения:

Est etiam in magnis Heliconis montibus arbor,

F loris odore hominem taetro consueta necare. Lib. 6 ^[221].

Но Ктесий, которого мы только что цитировали, проявил гораздо большую смелость. Истинные критикиего времени обращались с ним крайне сурово, поэтому он не мог удержаться от того, чтобы хоть раз не отомстить по-свойски всему этому племени. Намерения его так прозрачны, что я удивляюсь, как могли их проглядеть люди, отрицающие древнее происхождение истинных критиков. В самом деле, под предлогом описания разных диковинных животных Индии,он говорит следующие замечательные слова: Среди других пород здесь водятся змеи беззубые и, следовательно», неспособные кусать; но их блевотина (которую они извергают очень часто), куда бы она ни попала, повсюду вызывает гниение и порчу. Змей этих обыкновенно находят в горах, где залегаютдрагоценные камни, и они часто выпускаютядовитую жидкость; у каждого, кто напьется ею, вылезают носом мозги.

Был у древних еще один род критиков, отличавшийся от предыдущего не по существу, а только по росту или по степени развития. С виду люди эти казались новичкамиили ученикамипервых, хотя вследствие деятельности иного характера их часто выделяют в самостоятельную группу. Обычным занятием этих практикантов было постоянное посещение театров и вынюхивание худших частейспектакля, которые они обязаны были тщательно отмечать и давать о них точный отчет своим наставникам. Остервенившись, подобно волчатам, на этих мелких охотах, они с возрастом приобретали такое проворство и силу, что могли бросаться и на более крупную дичь. Ведь давно уже замечено, что истинный критиккак древности, так и нового времени, подобно проституткеи олдермену, никогда не меняет своего звания и своей природы; седобородыйкритик, наверное, был в свое время критиком желторотым, он лишь усовершенствовал и обогатил с возрастом юношеские дарования; его можно уподобить конопле, которая, по утверждению натуралистов, годится для удушенияуже в семенах. Мне кажется, мы обязаны изобретением или, по крайней мере, усовершенствованием прологов, именно этим юным специалистам, которых Теренций так часто с похвалой поминает под именем Malevoli ^[222].

Нет никакого сомнения в том, что институт истинных критиковбыл совершенно необходим для республики наук и искусств. Ибо все человеческие дела, по-видимому, можно разделить так, как их делил Фемистокл и его друзья: один пиликает на скрипке, другой обращает маленькие деревни в большие города, а кто не умеет ни того, ни другого, того нужно попросту вышвырнуть вон со света ^[223]. Желание избежать подобной кары послужило, несомненно, первым толчком к появлению на свет племени критиков, а также дало повод их тайным хулителям пустить клевету, будто истинный критикесть нечто вроде ремесленника, которому обзаведение нужными инструментами обходится так же дешево, как портному, и будто существует большое сходство между орудиями и способностями обоих: ад портного ^[224]есть прообраз записной книжкикритика, а его остроумие и ученость играют роль утюга; чтобы составился законченный ученый, требуется, по крайней мере, столько критиков, сколько нужно портных, чтобы получился человек; наконец, они не уступают друг другу в храбрости, и оружиеих почти одинаково. Многое можно возразить на эти возмутительные инсинуации, и я категорически утверждаю, что все эти уподобления совершенная ложь; напротив, для того чтобы вырваться из лап критиков, надо выложить куда больше наличными, чем спасаясь от любой другой корпорации. Как первый богач, желая стать истинным нищим, должен отдать за эту честь все до последнего гроша, так и звание истинного критикадостается претендующему ценой всех его добрых душевных качеств, и сделку можно было бы назвать невыгодной, если бы речь шла о менее важном приобретении.

Приведя подробные доказательства древности критикии описав ее первоначальное положение, займусь теперь нынешним состоянием этой державы и покажу, как мало оно отличается от прежнего. Некий автор ^[225], все произведения которого потеряны много веков тому назад, говоря о критикахв восьмой главе пятой книги, называет их сочинения зеркалом образованности. Я понимаю эти слова в буквальном смысле, то есть считаю, что, по мнению нашего автора, всякий стремящийся к совершенству писатель должен смотреться в книги критиков, как в зеркало, и исправлять по ним свои произведения. Но если принять во внимание, что зеркала древних делались из медии sine Mercurio ^[226], то можно будет тотчас же применить эти особенности к двум главным свойствам современного истинного критикаи заключить отсюда, что тут все осталось и навсегда останется без перемен. Ибо медьесть эмблема долговечности и, если ее искусно отполировать, будет отбрасывать отраженияот своей поверхностибез помощи подложенной изнутри ртути. На прочих талантах критикане стоит подробно останавливаться, так как все они заключаются в названных и легко могут быть из них выведены. Приведу в заключение три правила, которые могут послужить и характеристикой современного истинного критика, позволяющей отличить его от самозванца, и прекрасным руководством для достойных умов, посвящающих себя столь полезному и почетному искусству.

Первое:в противоположность всякой иной умственной деятельности, критикабывает самой правильной и удачной, когда она результат первоговпечатления критика. Так охотники считают первый прицел самым верным, и дело редко обходится без промаха, если они не ограничиваются одним выстрелом.

Второе: истинных критиковузнают по их манере увиваться вокруг самых благородных писателей, к которым они влекутся инстинктивно, как крыса к старому сыру или оса к сочному плоду. Так и король, выезжая верхом, наверняка оказывается самым грязнымвсадником всей кавалькады, потому что увивающиеся за ним царедворцы сильнее всех забрызгиваютего грязью.

Третье: истинный критик, читая книгу, подобен собакеу стола пирующих, все помыслы которой устремлены на бросаемые объедки и которая поэтому тем больше рычит, чем меньше костейв кушаньях.

Думаю, что покровители мои, современные истинные критики, удовлетворятся этим моим обращением к ним и сочтут себя вполне вознагражденными за молчание, которое я до тех пор хранил по отношению к ним и, вероятно, буду хранить впредь. Надеюсь, я оказал всему их легионутакие услуги, что встречу великодушное и нежное обращение их рук. Ободренный этими упованиями, смело берусь за продолжение так счастливо начатых приключений.

Раздел IV

Сказка бочки

С большими усилиями и старанием довел я читателя до периода, когда ему придется услышать о великих переворотах. Не успел наш ученый брат, так часто упоминавшийся в этом рассказе, обжиться в собственном доме, как начал задирать нос и страшно важничать; поэтому, если благосклонный читатель, по великому своему беспристрастию, не соблаговолит несколько возвысить свои представления, боюсь, он с трудом узнает героянашей повести при встрече с ним: настолько переменились его поведение, костюм и манеры.

Прежде всего он пожелал поставить своих братьев в известность, что он – старший и поэтому единственный наследник отца. Больше того: через некоторое время запретил им звать его братом и потребовал, чтобы его величали господин Петр; потом – отец Петри даже милостивый государь Петр. Вскоре он увидел, что для поддержания этого величия нужны более крупные средства, чем те, что были в его распоряжении; после долгих размышлений решил он стать прожектёроми мастером на все рукии так преуспел на этом поприще, что много знаменитых открытий, проектов и машин, которые теперь в таком ходу повсюду, всецело обязано своим возникновением изобретательности господина Петра. Приведу главнейшие из них на основании лучших сведений, какие мне удалось собрать, не заботясь о соблюдении хронологического порядка, потому что, насколько мне известно, среди ученых нет полного согласия на этот счет.

Льщу себя надеждой, что после перевода этого трактата на иностранные языки ^[227](без тщеславия могу утверждать, что он вполне заслуживает этой чести вследствие трудов, положенных мной на собирание материала, точности повествования и великой общественной назидательности предмета) достойные члены разных европейских академий, особенно французскойи итальянской,благосклонно примут мою скромную лепту для развития человеческого знания. Оповещаю также преподобных отцов восточныхмиссионеров, ^[228]что исключительно в их интересах я употреблял такие слова и обороты, которые легче поддаются переводу на восточные языки, особенно на китайский.Итак, продолжаю рассказ, удовлетворенный мыслью о неисчислимых выгодах, которые пожнут от моих трудов все обитатели земного шара.

Первым предприятием господина Петрабыла покупка обширного материка, по слухам недавно открытого в terra australis incognita ^{[229] [230]}. Этот кусок земли он приобрел за бесценок у открывших его людей (хотя есть скептики, сомневающиеся, что те когда-нибудь были там) и затем по частям перепродал разным предпринимателям, которые отправились туда вместе с колонистами, но все погибли в пути от кораблекрушения. После этого господин Петр сновапродал упомянутый материк другим покупателям, потом снова, и снова, и снова, все с такой же выгодой.

Вторым его изобретением, заслуживающим упоминания, было радикальное средство от глистов ^[231], особенно тех, что водятся в селезенке ^[232]. Пациенту воспрещалось в течение трех ночей принимать какую-либо пищу после ужина; в постели он должен был непременно лежать на одном боку, а когда устанет, – перевернуться на другой; он должен был также смотреть обоими глазами на один и тот же предмет и ни в каком случае, без настоятельной нужды, не пускать ветров сверху и снизу одновременно. При тщательном соблюдении этих предписаний глистынезаметно выйдут при помощи испарины, поднявшись через мозг.

Третьим изобретением было учреждение шептальни ^[233]для блага всех, и особенно людей, подверженных ипохондрии или страдающих коликами, подобно, например, соглядатаям, врачам, повивальным бабкам, мелким политикам, рассорившимся друзьям, поэтам, декламирующим собственные стихи, счастливым или отчаявшимся любовникам, сводням, членам тайного совета, пажам, тунеядцам и шутам, – словом, всем подверженным опасности лопнуть от изобилия ветров. В этой шептальнетак ловко помещалась ослинаяголова, что больной легко мог приблизить свой рот к любому ее уху; если он держал его в таком положении некоторое время, то благодаря особой силе, свойственной ослиным ушам, получал немедленно облегчение посредством отрыжки, испарины или рвоты.

Другим весьма благодетельным проектом господина Петрабыло страхованиетрубок, мучениц современной страсти к курению; сборников стихов, теней….. и рек, чтобы охранить их от повреждений со стороны огня ^[234]. Отсюда ясно, что наши дружеские общества ^[235]есть лишь копии с этого оригинала; впрочем, и те и другие были весьма выгодны как для предпринимателей, так равнои для публики.

Господин Петрсчитался также изобретателем марионеток и диковинок ^[236], великая польза которых настолько общепризнана, что мне нет надобности вдаваться в подробности.

Но особенно он прославился открытием знаменитого универсального рассола ^[237]. Заметив, что наш обыкновенный рассол ^[238], употребляемый домашними хозяйками, годится только для сохранения мяса битых животных и некоторых овощей, Петр, не щадя трудов и затрат, изобрел рассол, годный для домов, садов, городов, мужчин, женщин, детей и скота; все это он мог сохранять в нем в такой же неприкосновенности, как насекомых в янтаре. На вкус, на запах и на вид рассол этот казался совершенно таким же, как и тот, в котором мы обычно храним мясо, масло и селедки, и часто с большим успехом применялся для этой цели, но благодаря многим своим превосходным качествам в корне отличался от обыкновенного рассола, Петр клал в него щепотку особого порошка пимперлимпимп ^[239], после чего успех его действия был обеспечен. Операция производилась при помощи окропленияв определенные фазы луны. Если рассоломокроплялся дом, то окропление вполне охраняло его от пауков, крыс и хорьков; если окроплялась собака, это оберегало ее от коросты, бешенства и голода. Рассол Петра был также верным средством против лишаев, вшей и паршей у детей и никогда не мешал исполнению окропляемым его обязанностей ни в постели, ни за столом.

Но из всех своих диковинокбольше всего дорожил Петродной породой быков ^{[240] [241]}, в силу счастливой случайности оказавшихся прямыми потомками тех, что охраняли когда-то золотое руно. Впрочем, некоторые знатоки, внимательно их осматривавшие, сомневались в совершенной чистокровности породы, потому что быки утратили некоторые из качеств своих предков и приобрели совершенно необыкновенные новые, чуждого происхождения. Предание говорит, что у колхидских быковбыли медные ноги, но от дурных ли пастбищ, от прелюбодеяния ли и примеси чужой крови, от слабости ли предков, ухудшившей качество семени, или же от естественного за столь продолжительный период времени упадка, благодаря которому вообще вся природа выродилась за последние грешные столетия, – словом, от той или иной причины быки господина Петра, несомненно, сильно сдали, и ржавчина времени превратила благородный металл их ног в обыкновенный свинец.Зато они в неприкосновенности сохранили свойственный их предкам страшный рев, а также способность извергать из ноздрей пламя; впрочем, некоторые клеветники уверяли, что это простой фокус и совсем не так страшно, как кажется; все объясняется пищей этих быков, которых обыкновенно кормят петардами и хлопушками ^[242]. Однако были у них две особенности, которые резко их отличали от быков Ясонаи которых я не встречал в таком сочетании ни в одном описании других чудовищ, кроме как у Горация:

Varias inducere plumas,

и

Atrum desinit in piscem ^{[243] [244]}.

Действительно, у них были рыбьи хвосты, но при случае они могли летатьбыстрее любой птицы. Петрпользовался этими быкамидля самых различных целей. Иногда заставлял их реветь, чтобы напугать расшалившихся детей ^[245]и утихомирить их. Иногда посылал их с важными поручениями. И удивительнее всего – трезвый читатель, пожалуй, даже не поверит – то, что через все поколения перешел к ним от благородных предков, хранителей золотого руна, некий appetitus sensibilis ^{[246] [247]}– быки обнаруживали такую алчность к золоту,что, когда Петрпосылал их куда-нибудь, хотя бы только с простым приветствием, они принимались реветь, плевать, рыгать, мочиться, пердеть, пускать огоньи не переставали шуметь, пока им не бросали кусочек золота; зато потом, pulveris exigui jactu ^{[248] [249]}, становились спокойными и смирными, как ягнята. Словом, вследствие ли тайного потакания и поощрения их хозяина или от собственной жадности к золоту, а может быть, от обеих этих причин разом быки Петрастали какими-то навязчивыми и наглыми попрошайками, и где им отказывали в милостыне, начинали такую музыку, что женщины преждевременно выкидывали, а у детей делался родимчик и они до сих пор обыкновенно называют привидения и домовых буками ^[250]. Наконец, быки так всем опостылели кругом, что некоторые господа с северо-запада ^[251]спустили на них свору добрых английских бульдогов, и те здорово искусали попрошаек – наверное, и до сих пор бока у них болят.

Нужно упомянуть еще об одном весьма необычайном проекте господина Петра, показывающем, насколько это был искусный и находчивый человек. Как только какого-нибудь мошенника из Ньюгета ^[252]приговаривали к повешению, Петр предлагал выхлопотать ему, за определенную сумму, помилование, и когда бедняге удавалось наскрести денег и послать Петру, он получал в ответ от его сиятельствабумагу ^{[253] [254] [255] [256]}следующего содержания:

Всем мэрам, шерифам, тюремщикам, полицейским приставам, палачам и т. д. Получив известие, что имярек, приговоренный к смерти, находится в настоящее время в вашей власти или во власти подчиненных вам, желаем и приказываем вам по получении сего освободить упомянутого заключенного, за какое бы преступление он ни был осужден: убийство, содомию, изнасилование, святотатство, кровосмешение, предательство, богохульство и т. д. Эта бумага будет служить вам достаточным полномочием. И если вы ослушаетесь, да проклянет бог вас и род ваш во веки веков. Шлем вам наилучшие пожелания.

Смиреннейший

слуга слуг Ваших

император Петр.

Доверившиеся этой бумаге несчастные теряли и жизнь и деньги.

Прошу всех, кому ученые наши потомки поручат комментировать этот глубокомысленный трактат, подходить с крайней осторожностью к некоторым темным пунктам, ибо, не принадлежа к vere adepti ^{[257] [258]}, легко сделать опрометчивые и поспешные заключения; особенно в мистических местах, куда, ради краткости, включены arcana ^[259], подлежащие расшифровке в процессе комментирования. Я убежден, что все будущие сыновья Искусства будут благословлять мою память за столь приятное и полезное предуведомление.

Легко себе представить, какой огромный успех в обществе имели все вышеперечисленные замечательные открытия; но уверяю читателя, что я привел самое ничтожное их число; моим намерением было изложить лишь наиболее заслуживающие подражания и дающие наиболее выпуклое представление о находчивости и остроумии изобретателя. Поэтому неудивительно, что господин Петрв короткое время баснословно разбогател. Но, увы, наш прожектёр так жестоко натрудил себе мозги, что в заключение они пришли в расстройствои по малейшему поводу начинали ходить кругом. Словом, от спеси, прожектёрства и плутней бедный Петр совсем с ума спятил и стал предаваться самым диким фантазиям. В припадках безумия (как это обычно случается с людьми, у которых спесь повреждает рассудок) он называл себя всемогущим богоми подчас даже повелителем вселенной ^[260]. Я видел его (рассказывает автор этой повести) в трех старых высоких шляпах ^[261], напяленных одна на другую, с огромной связкой ключей ^[262]за поясом и удочкойв руке. В таком наряде он показывался и, если кто-нибудь подходил к нему поздороваться и подавал руку, Петрс большим изяществом, подобно хорошо выдрессированной болонке, протягивал свою ногу ^[263], а на отказ гостя принять эту любезность задирал ногу до самого его носа и награждал основательной зуботычиной; с тех пор эта зуботычина стала называться приветствием. Если кто проходил мимо, не отвесив ему поклона, Петр, отличавшийся большой силой легких, сдувал с невежи шляпу в грязь ^[264]. Тем временем все у него в доме пошло вверх дном, и братьям его приходилось туго. Первой его бутадой ^[265]по отношению к пим было вытолкать в одно прекрасное утро за дверь их жен ^[266], а заодно и свою собственную; на место же их велел привести с улицы первых встречных потаскушек ^[267]. Вскоре после этого Петрзаколотил дверь в погреб и не давал братьям ни капли ^[268] винак еде. Обедая однажды у одного именитого горожанина, Петрслушал, как тот, по примеру его братьев, усердно расхваливал говяжий филей. Говядина, – говорил умный горожанин, – царь всех кушаний. Она содержит в себе квинтэссенцию куропатки, перепелки, оленины, фазана, пудинга с изюмом и паштета.Когда Петр вернулся домой, ему пришло на ум воспользоваться этим рассуждением, приложив его, за отсутствием филея, к черному хлебу. Хлеб, дорогие братья, сказал он, есть главная поддержка жизни; в нем содержится квинтэссенция говядины, баранины, телятины, оленины, куропатки, пудинга с изюмом и паштета; в довершение всего туда подмешано должное количество воды, жесткость которой в свою очередь смягчена закваской или дрожжами, вследствие чего она превращается в полезную перебродившую жидкость, разлитую по всей массе хлеба.В строгом соответствии с этим рассуждением на другой день к обеду с большой торжественностью подан был каравай хлеба. Пожалуйста, братья,сказал Петр, кушайте, не стесняйтесь; это великолепная баранина; ^[269] или постойте: я уже почал и сам положу вам.С этими словами он с большой важностью взял нож и вилку, отрезал два больших ломтя от каравая и положил братьям на тарелки. Старший брат, не сразу проникнув в намерения господина Петра, начал весьма вежливо допытываться смысла этой мистерии. Почтительнейше осмеливаюсь заметить вашей милости, сказал он, тут должно быть какое-то недоразумение. – О, да ты большой забавник!вскричал Петр. Выкладывай-ка свою шутку, у тебя ведь голова всегда полна шуточками. – Нисколько, ваша милость! Если слух меня не обманывает, вашему сиятельству угодно было сейчас обронить словечко о баранине, и я от всего сердца был бы рад увидеть ее. – Что ты мелешь?воскликнул Петр, прикидываясь крайне удивленным. Ровнехонько ничего не понимаю.Тут вмешался младший брат – с целью внести ясность в положение. Мне кажется, ваша милость,сказал он, брат мой голоден и хочет барашка, которого ваше сиятельство обещали нам к обеду. – Что это за дурачество? Или вы оба с ума сошли, или очень вам сегодня весело, – а вы знаете, веселья я не люблю. Если тебе, капризнику, не нравится твой кусок, я отрежу другой, хотя, по-моему, я положил тебе самую лакомую часть лопатки. – Неужели, ваша милость,воскликнул первый брат, это по-вашему лопатка барашка? – Прошу вас, сударь,оборвал его Петр, кушайте, что вам положено, и прекратите, пожалуйста, ваши дерзости, так как я сейчас совсем не расположен терпеть их.Тут младший брат, выведенный из себя напускной серьезностью Петра,не выдержал: Черт возьми, сударь? Право же, для моих глаз, пальцев, зубов и носа это только корка хлеба!Вмешался и другой брат: Никогда в жизни не видел я куска баранины, до такой степени похожего на ломоть двенадцатипенсового хлеба. – Послушайте, господа,в бешенстве закричал Петр, вы просто слепые, непроходимо глупые, упрямые щенки; вот вам один простой довод, который убедит вас в этом; ей-же-ей, это самый настоящий добротный, натуральный барашек, не хуже, чем с рынка Леден-Холл; черт вас побери совсем, если вы посмеете думать иначе.Такое громовое доказательство не допускало дальнейших возражений; маловеры поспешили загладить свой промах. В самом деле,сказал первый, по более зрелом размышлении… – Да, да,перебил второй, тщательно все взвесив и обдумав, я нахожу, что ваше сиятельство вполне правы. – Вот то-то же!сказал Петр. Эй, любезный, налей-ка мне кружку красного вина! От всего сердца выпью за вас.Очень обрадовавшись, что Петр так скоро успокоился, братья почтительно его поблагодарили и сказали, что сами с удовольствием выпили бы за его здоровье. – Отчего же,сказал Петр. Я никому не отказываю в разумных просьбах. Вино в умеренном количестве подкрепляет. Вот вам по стакану. Это натуральный виноградный сок, а не бурда от ваших проклятых кабатчиков.Произнеся это, он снова положил братьям по большой сухой корке, приглашая их выпить не церемонясь, так как вреда от этого не будет. В этом щекотливом положении братья лишь пристально посмотрели на господина Петрада переглянулись между собой; увидя, какой оборот приняло дело, они решили не вступать больше в пререкания и предоставить Петруделать что ему вздумается: он явно был в припадке безумия, и продолжать с ним спор или укорять его значило бы сделать его в сто раз более несговорчивым.

Я счел нужным так обстоятельно изложить это важное событие, потому что оно послужило главной причиной знаменитого великого разрыва ^[270], происшедшего вскоре между братьями, после которого они так и не примирились. Но об этом разрыве я буду говорить подробно в одном из дальнейших разделов.

Следует заметить, что господин Петр, даже в минуты просветления, был крайне невоздержан на язык, упрям и самоуверен и скорее проспорил бы до смерти, чем согласился бы признать в чем-нибудь свою неправоту. Кроме того, он обладал отвратительной привычкой говорить заведомую чудовищную ложьпо всякому поводу и при этом не только клялся, что говорит правду, но посылал к черту всякого, кто выражал малейшее сомнение в его правдивости. Однажды он поклялся, будто у него есть корова ^[271], которая дает столько молока зараз, что им можно наполнить три тысячи церквей и – что еще более удивительно – молоко это никогда не киснет. Другой раз Петррассказывал, будто ему достался от отцастарый указательный столб ^[272], в котором столько гвоздей и дерева, что из него можно построить шестнадцать больших военных кораблей. Когда однажды зашла речь о китайскихтележках ^[273], настолько легких, что они могли идти на парусах по горам, Петр пренебрежительно воскликнул: Эка невидаль! Что же тут удивительного? Я собственными глазами видел, как большой каменный дом ^{[274] [275]} сделал по морю и по суше (правда, с остановками в пути, чтобы подкрепиться) около двух тысяч германских лиг!Всего замечательнее, что Петр уснащал эти рассказы отчаянными клятвами, будто ни разу в своей жизни он не солгал. После каждого слова он приговаривал: Ей-богу, господа, говорю вам святую правду. А всех, кто не поверит мне, черт будет жарить до скончания века!

Словом, поведение Петрастало таким скандальным, что все соседи иначе не называли его как мошенником. Братья долго терпели дурное обращение, но наконец оно им надоело, и они решили покинуть Петра. Однако сначала обратились к нему с почтительной просьбой выдать им копию отцовского завещания, которое давным-давно лежало заброшенное. Вместо того чтобы исполнить законную просьбу, Петр обозвал их сукиными сынами, мерзавцами, предателями– в общем, самыми последними словами, какие только мог припомнить. Но однажды, когда он отлучился из дому из-за своих проектов, братья воспользовались случаем, отыскали завещаниеи сняли с него copia vera; ^[276]они убедились при этом, как грубо были обмануты: отец сделал их наследниками в равной доле и строго наказал владеть сообща всем, что они наживут. В исполнение отцовской воли они первым делом взломали дверь погреба и основательно выпили ^[277], чтобы ублажить себя и приободриться. Переписывая завещание, они нашли там запрещение развратничать, разводиться и содержать наложниц, после чего тотчас же спровадили ^[278]своих сожительниц и вернули жен. В разгар этих событий вдруг входит стряпчий из Ньюгетас целью выхлопотать у господина Петра помилование дляодного вора, которого завтра должны были повесить. Но братья сказали ему, что только простофиля может просить помилования у человека, гораздо больше заслуживающего виселицы, чем его клиент; и открыли все проделки мошенника в тех самых словах, как они были сейчас мною изложены, посоветовав стряпчему побудить своего друга обратиться за помилованием к королю ^[279]. Среди этой суматохи и волнения является Петрсо взводом драгун ^{[280] [281]}. Проведав, что у него в доме неладно, он вместе со своей шайкой разразился потоками непристойной брани и проклятий, которых нет большой надобности приводить здесь, и пинками вытолкал ^[282]братьев за дверь; с тех пор он не пускает их к себе на порог.

Раздел V

Отступление в современном роде

Мы, удостоенные чести называться современными писателями, никогда не могли бы лелеять сладкую мысль о бессмертии и неувядаемой славе, если бы не были убеждены в великой пользе наших стараний для общего блага человечества. Таково, о вселенная, смелое притязание твоего секретаря; оно

– Quemvis per ferre labor ет

Suadet, et inducit nodes vigilare serenas ^{[283] [284]}.

С этой целью несколько времени тому назад разъял я на части, с невероятными усилиями и искусством, труп человеческого естестваи прочел цикл назидательных лекций ^[285]о разных частях его как содержащих, так и содержащихся, пока этот труп не провонялдо такой степени, что нельзя было его дольше держать. Тогда я, не жалея средств, привел все кости в строгий порядок и расположил их в должной симметрии, так что могу сейчас показать полный скелет всем любопытным как из господ, так и из прочих. Но чтобы не делать посреди отступления дальнейших отступлений, по примеру некоторых писателей, вставляющих одно отступление в другое, как коробка в коробку, скажу лишь, что при тщательном вскрытии человеческого естествая совершил одно необыкновенное, новое и важное открытие, а именно: есть только два способа работать на благо человечества – наставлятьего и развлекать. И в упомянутых своих лекциях (которые, может быть, когда-нибудь появятся в свет, если мне удастся уговорить какого-нибудь доброго друга украсть у меня их список или кто-нибудь из моих почитателей слишком навязчиво станет упрашивать меня издать их) я доказал далее, что при теперешнем умонастроении человечества ему гораздо нужнее развлечения, чем наставления, ибо самые распространенные его болезни привередливость, равнодушие и сонливость, между тем как наставлятьнечему, ибо обширная область ума и учености в настоящее время почти вся исследована. Тем не менее, памятуя одно доброе старое правило, я пытался держаться на высоте и на всем протяжении настоящего божественного трактата искусно перемешиваю слой полезного со слоем приятного ^[286].