Текст книги "Сказка бочки. Путешествия Гулливера"

Автор книги: Джонатан Свифт

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 34 страниц)

Но вернемся к безумию.Соответственно развитой мною выше системе, ясно, что каждый его вид проистекает от избытка паров.И если некоторые роды бешенстваудваивают силу мышц, то есть и другие виды,повышающие энергию, деятельность и живость мозга. Обыкновенно эти деятельные духи, завладев мозгом, уподобляются тем, что водятся в других обширных и пустых жилищах: от нечего делать они либо исчезают, унося с собой часть дома, а если остаются – то разбирают его целиком и по кускам вышвыривают в окна. Это мистическое подобие двух главных ветвей безумия,которое иные философы, не вникнув в дело так глубоко, как я, ошибочно объясняют двумя разными причинами, слишком поспешно приписывая первую ветвь недостатку, а вторую – избытку.

Из приведенных мной соображений, мне кажется, ясно вытекает, что все искусство и ловкость состоит главным образом в том, чтобы найти применение избытку паров,осмотрительно выбрав для этого подходящий момент; при этих условиях они, несомненно, принесут обществу всестороннюю и капитальную пользу. Так один человек, прыгнувший в пропасть, в подходящий для этого момент, становится героем и объявляется спасителем отечества, а другой, совершивший такой же прыжок не вовремя, клеймится безумцем,и это клеймо навсегда остается на его памяти. Таково топкое различие между гибелью Курция ^[390],имя которого нас учат произносить с уважением и любовью, и Эмпедокла ^[391],которого мы поминаем с ненавистью и презрением. Точно так же обыкновенно считается, что старший Брут ^[392]только притворялся безумцеми сумасшедшимради общественного блага. В сущности, он страдал не чем иным, как избытком все тех же паров,которые долгое время использовал не по назначению; римляненазывали это ingenium par negotiis ^[393], что (если перевести как можно точнее) означало род бешенства,попадающего в свою стихию, только когда вы обращаете его на государственные дела.

По всем этим и многим другим, столь же веским, но менее любопытным основаниям, я с удовольствием пользуюсь настоящим случаем, которого давно уже искал, чтобы сделать сэру Э_ _ду С_ру, сэру К_ _ _ру М_ _ву, сэру Дж_ну Б_зу, эсквайру Дж_ну Г_у ^[394]и другим патриотам одно весьма благородное предложение, именно: внести билль о назначении над Бедламоми соседними местами особых инспекторов, снабженных полномочиями требовать к себе лиц, бумагии протоколы,исследовать достоинства и способности всех питомцев и наставников этого учреждения и наблюдать с величайшей тщательностью за разными их наклонностями и поведением. Этим способом, после должного различения и целесообразного применения их дарований, могут быть созданы замечательные орудия для исполнения различных государственных должностей. гражданских и военных,для чего нужно только пользоваться скромно предлагаемыми мной методами. И я надеюсь, что благосклонный читатель отнесется сочувственно к усердным моим стараниям в этом важном деле, приняв во внимание всегдашнее мое уважение к почтенному бедламскому обществу, коего я одно время имел счастье состоять недостойным членом.

Нет ли в этом заведении питомца, который бы рвал в клочки соломенную подстилку, ругался и богохульствовал, грыз железную решетку с пеной у рта и выплескивал свой ночной горшок в физиономию зрителей? Пусть достопочтенные господа инспекторыдадут ему драгунский полк и пошлют во Фландриювместе с прочими.Нет ли там другого питомца, который бы трещал без умолку, брызгал слюнями и кипятился все в одном тоне, не расчленяя своей речи на фразы и периоды? Какие замечательные дарования гибнут здесь! Немедленно снабдите его зеленой папкой с бумагами, суньте ему в карман три пенса ^{[395] [396]}и отправьте в Вестминстер-Холл ^[397]. Есть там и третий ^[398], сосредоточенно вымеряющий свою конуру, человек проницательный и глубокомысленный, хотя и обреченный на пребывание в темноте, вследствие чего, как у Моисея, ессе cornuta ^[399] erat ejus facies ^[400]. Он прохаживается чинным шагом, степенно и церемонно выпрашивает у вас монетку; много говорит о трудных временах, налогах и вавилонской блуднице ^[401];запирает деревянное окошечко своей камеры аккуратно в восемь часов; видит во сне пожары, ограбление лавок, придворных заказчиков и привилегированные места.Какую же великолепную фигуру составят все эти выдающиеся качества, если их обладатель будет послан в Ситик своим собратьям? Взгляните на четвертого, погруженного в беседу с самим собой и по временам грызущего ногти; на лице его застыло выражение деловитости и озабоченности, иногда он начинает носиться по камере, вперив глаза в бумагу, которую держит в руках; он времени зря не теряет, немного туг на ухо, сильно близорук и начисто лишен памяти; он вечно спешит, завален делами и неподражаем в искусстве с важной миной шептать на ухо пустяки; обожает междометия и любит откладывать неотложные дела; так охоч даватьсвое слово каждому, что никогда его не держит;позабыл значениесамых обыкновенных слов, хотя отлично помнит их звучание; очень подвержен поносу– вследствие чего ему то и дело надо отлучаться.Если вы подойдете к его решетке в минуту, когда он бывает благодушен: Сударь,обращается он к вам, подайте пенс, а я спою вам песенку; только прежде подайте пенс.(Отсюда распространенная поговорка и еще более распространенный обычай: выбросить деньги за песенку ^[402].) Чем не описание полной системы придворного искусстваво всех его разветвлениях? И такие богатые задатки пропадают даром, не находя должного применения! Подойдите теперь к отверстию другой камеры, предварительно закрыв нос, и вы увидите угрюмого, мрачного, грязного и неопрятного человека, копающегося в своем кале и полощущегося в своей моче. Лучшая часть его пищи – вещество, извлеченное из собственных экскрементов, которые, испаряясь, совершают непрерывный круговорот и в заключение возвращаются в первоначальное состояние. Цвет лица его грязно-желтый, жиденькая бороденка точь-в-точь как его пища, когда она впервые из него извергается; он похож на тех насекомых, которые, родившись в навозе и будучи им вскормлены, заимствуют у него цвет и запах. Питомец этого отделения очень скуп на слова, но зато очень щедро угощает своим дыханием; он протягивает руку за подаянием и, получив его, тотчас же возвращается к прежним занятиям. Разве не удивительно, что общество Варвик-Лейна ^[403]приложило так мало стараний для приобретения столь полезного члена, который, если судить по этой его деятельности, мог бы стать величайшим украшением знаменитой корпорации? Другой питомец пыжится перед вами, фыркает, таращит на вас глаза и весьма благосклонно протягивает вам руку для поцелуя. Смотрительпросит вас не пугаться этого профессора, уверяя, что он не причинит никакого вреда; ему одному разрешено выходить в переднюю, и местный ораторразъясняет вам ^[404], что эта напыщенная персона ^[405]– портной,который так заважничал, что ума лишился. Этот выдающийся ученый украшен еще множеством редких качеств, но сейчас я не буду о них распространяться. Насторожите ваши уши ^[406]. Я совсем попал впросак, если бы оказалось, что его тогдашние манеры и вид не были совершенно естественны и персона эта не чувствовала себя в родной стихии.

Не стану подробно распространяться о том, какое огромное число щеголей, скрипачей, поэтов и политиковприобрел бы свет при помощи предложенной мной реформы. Я вижу здесь не только чистый барыш для государства, дающего работу стольким людям, таланты и познания которых, если позволительно так выразиться, нынче зарыты или, во всяком случае, применены неудачно; гораздо существеннее огромная выгода от этого дела для общества: ведь все эти люди отличились бы и достигли высокого совершенства в различных своих искусствах, что, мне кажется, ясно уже из сказанного мною, по станет еще более очевидно при помощи следующего простого довода. Я сам, автор этих важных истин, обладаю пылким воображением, которое нелегко обуздать и которое очень склонно понести разум,а из долгого опыта мне известно, что это весьма легковесный всадник и сбросить его нетрудно. Поэтому мои друзья на меня не полагаются и никогда не пускают одного, не взяв торжественного обещания изливать свои умозрения, тем или другим способом, на общее благо человечества; хотя благосклонный, любезный и беспристрастный читатель, исполненный современнойдоброты и снисходительности, обычно связанных с его должностью,пожалуй, с трудом этому поверит.

Раздел X

Сказка бочки

Отменная вежливость, установившаяся в последние годы между племенем писателейи племенем читателей,служит неопровержимым доказательством крайней утонченности нашего века. Не появляется почти ни одной комедии,ни одного памфлета,ни одного стихотворениябез предисловия, наполненного благодарностями публике за одобрение и благосклонный прием ^[407], оказанный бог ведает где, когда, как и кем. В уважение к столь похвальному обычаю приношу здесь мою нижайшую благодарность его величествуи обеим палатам парламента; членамвысокого королевского тайного совета, достопочтенным судьям, духовенству, дворянствуи всем землевладельцамнашего отечества; но преимущественно достойным моим собратьям и приятелям из кофейни Билля, Грешемского колледжа, Варвик-Лейна, Мурфилдса ^[408], Скотланд-Ярда, Вестминстер-Холлаи Гилд-Холла ^[409];словом, всем жителям Великобритании, состоящим при дворе, при церкви, в армии, городе или деревне, за единогласный великодушный прием, оказанный этому несравненному трактату. С величайшей благодарностью принимаю это одобрение и доброе мнение и, по мере скромных моих способностей, буду пользоваться всяким случаем вернуть им долг.

Я счастлив также, что мне даровано судьбой жить в столь счастливое для книгопродавцеви автороввремя; могу смело утверждать, что в наши дни это две единственные группы людей в Англии,довольных своей участью. Спросите любого автора, как было принято его последнее произведение, и вы услышите ответ: Не плохо, он благодарен своей звезде, публика была очень благосклонна, у него нет ни малейшего повода жаловаться; а ведь, черт побери, написал эту вещь в одну неделю, по кусочкам, урывками, в промежутках между неотложными делами.Сто против одного, что вы найдете то же самое в предисловии, к которому он отсылает вас; за остальными же сведениями предлагает обратиться к книгопродавцу. Вы идете к последнему как покупатель и задаете тот же самый вопрос: Благодарение богу,раздается вам в ответ, вещь раскупается великолепно; он уже печатает второе издание, в лавке осталось всего три экземпляра. – Сбавьте немного цену. – Сэр, мы столкуемся;в надежде на ваши будущие заказы делаю вам какую хотите скидку. Присылайте мне, пожалуйста, побольше своих знакомых: из уважения к вам, я и им отпущу по той же цене.

Мне кажется, еще не было достаточно исследовано, каким причинам и каким случайностям публика обязана большинством замечательных произведений, которые ежечасно выпускаются в свет для ее развлечения. Дождливой погоде, ночному кутежу, припадку хандры, лечебному режиму, скучному воскресному дню, проигрышу в кости, длинному счету портного, тощему кошельку, голове, одурманенной партийной склокой, чрезмерной жаре, запору, недостатку книг или справедливому презрению к науке?Не будь этих поводов и подобных им других, которые слишком долго перечислять (особенно благоразумного забвения принять внутрь серу), боюсь, как бы число авторов и печатных произведенийне сократилось настолько, что на них жалко было бы смотреть. В подтверждение этого мнения послушайте, что говорит один знаменитый философ Троглодит: Несомненно, что в состав человеческой природы подмешано несколько крупинок глупости, и мы можем либо прятать их внутрь, либо выставлять наружу: другого выбора у нас нет. Не нужно долго гадать, чем обыкновенно определяется этот выбор, стоит лишь вспомнить, что с человеческими способностями дело обстоит так же, как с жидкостями: самые легкие всегда всплывают на поверхность.

Есть на нашем славном острове Британиижалкий писака,весьма плодовитый, нрав которого, наверное, известен читателю. Он занимается пагубным родом сочинительства, называемым вторыми частями,которые обыкновенно выпускаются от имени автора первой части.Ясно предвижу, что, не успею я положить перо, как этот ловкач мигом подхватит его и поступит со мной так же бесчеловечно, как поступил с доктором Б_ _ _ом, Л'Эст_ _ _ем и многими другими, которых не стану называть здесь. Молю поэтому великого выправителя седел ^[410]и друга человечества доктора Бентлиоказать мне справедливость и поддержку и отнестись с самой современнойотзывчивостью к этой жалобе на большую обиду; и если случится, что по грехам моим на меня будет надета по недоразумению ослиная сбруя ^[411]в виде второй части,пусть он соблаговолит тотчас же публично снять с меня эту обузу и спрятать ее у себя дома,пока настоящая скотинане сочтет нужным обратиться за ней.

Я же публично здесь заявляю о своем решении исчерпать в этой книге полностью весь накопленный мной за много лет материал. Раз уж мой фонтаноткрылся, я с радостью вылью его до последней капли на общее благо всего человечества и на пользу моей дорогой родины в особенности. Гости мои многочисленны, и, как радушный хозяин, я выкладываю им все свое угощение; не в моих обычаях прятать остаткив буфет: что останется после гостей,будет отдано бедным, а костиможно будет бросить собакампод стол ^[412], пусть и те погложут. По-моему, поступать таким образом благороднее, чем вызывать у гостей тошноту, угощая их на другой день жалкими объедками.

Если читатель оценит по достоинству силу сказанного мной в предыдущем разделе, то, я убежден, во всех его мнениях и понятиях произойдет поразительный переворот, и он будет гораздо лучше подготовлен к восприятию и прочувствованию заключительной части этого чудесного трактата. Читателей можно разделить на три класса: на поверхностных, невежественных и просвещенных,и я с великим удовольствием приспособил свое перо к склонностям и пользе каждого из них. Поверхностный читательнайдет у меня обильный материал для смеха,который очищает грудь и легкие, является превосходным средством против хандрыи самым безвредным из всех мочегонных. Невежественный читатель(а различие между ним и поверхностнымчитателем крайне тонко) почувствует большую склонность вытаращить глаза,что весьма для глаз полезно, особенно если они больные, кроме того, это очень приподымает и оживляет дух и служит прекрасным потогонным.Но читатель подлинно просвещенный,ради блага которого я преимущественно бодрствую, когда другие спят, и сплю, когда другие бодрствуют, найдет здесь достаточно материала для умозрений на весь остаток своей жизни. Было бы крайне желательно, и я скромно предлагаю здесь в виде опыта, чтобы каждый христианский государь отобрал в своих владениях по семи самых прославленных ученыхи наглухо запер их на семь лет в семи комнатах с приказанием написать семь обширных комментариев ^[413]на мое всеобъемлющее рассуждение. Осмелюсь утверждать, что, какие бы различия ни обнаружились в их догадках, все они без малейшей натяжки могут быть выведены из текста. Я убедительно прошу, чтобы к исполнению столь полезного предложения (если это будет угодно их величествам) было приступлено как можно скорее, потому что мне очень хочется еще до того, как я покину этот мир, насладиться счастьем, которое нам, мистическимписателям, обыкновенно выпадает, когда мы уже лежим в гробу, – оттого ли, что слава,будучи плодом, привитым к человеческому телу, не может расти, а тем более созревать, пока стволне посажен в землю; оттого ли, что эта слава – хищная птица, которая летит лишь на трупныйзапах; или наконец оттого, что ей кажется, будто труба ее звучит всего лучше и громче, когда раздается с могильного холмаи подкрепляется эхом пустого склепа.

Действительно, республике темныхавторов, после изобретения ими великолепного средства – смерти,чрезвычайно повезло по части стяжания богатой и громкой репутации. Ведь ночь– мать всех вещей, и потому мудрые философы считают, что книга тем полезнее,чем она темнее.По той же причине подлинно просветленные ^{[414] [415]}(иными словами самые темныеиз всех) нашли несметное число комментаторов, и те, вооруженные своим схоластическимповивальным искусством, помогли им разрешиться мнениями, которых сами авторы никогда, может быть, и не зачинали ^[416], что, однако, не мешает справедливо считать этих авторов их законными отцами. Ведь их слова подобны брошенному наудачу семени, которое, падая на плодородную почву, дает гораздо больший урожай, чем надеялся или воображал сеятель.

Итак, для содействия успеху столь полезного произведения, позволю себе бросить здесь несколько намеков, что окажет большую помощь возвышенным умам, которым будет поручено составление универсального комментария к этому выдающемуся трактату. Во-первых, я вложил глубочайшую тайну ^[417]в число 0, помноженное на семь и деленное на девять.Следовательно, если набожный брат розового крестагорячо и с живой верой помолится шестьдесят три утра подряд, а потом переставит во втором и пятом разделе некоторые буквы и слоги, соответственно преподанным правилам, ему, несомненно, откроется полный рецепт opus magnum ^[418].

Наконец, кто возьмет на себя труд сосчитать, сколько раз повторяется в настоящем трактате каждая буква, и точно определит разность между всеми этими числами, уясняя себе истинную естественную причину для каждой такой разности, тот с избытком будет вознагражден за свой труд полученными в результате открытиями. Но ему следует остерегаться Bytus'аи Sige ^{[419] [420]}и тщательно помнить о свойствах Acamoth'a, a cuius lacrymis humecta prodit sub-stantia, a risu lucida, a tristitia solida et a timoré mobilis; ^{[421] [422]}по этому поводу Eugenius Philalethes ^[423]допустил непростительную ошибку.

Раздел XI

Сказка бочки

После этих долгих блужданий в сторону я с удовольствием возвращаюсь к своему рассказу и буду впредь идти с ним нога в ногу до самого конца путешествия, разве только по дороге мне откроется очень уж красивый пейзаж. Хотя в настоящее время я не предвижу и не ожидаю таких вещей, однако, если что-нибудь подобное случится, я наперед прошу читателя любезно сопровождать меня и позволить мне вести его по всем извилинам боковой дорожки. Ибо с писанием книгдело обстоит так же, как с путешествиями:если человек спешит домой (чего о себе не могу сказать, так как нигде нет у меня так мало дела, как дома) и если его лошадьутомилась от долгой езды и дурных дорог или попросту она кляча, я без обиняков советую ему взять самый прямой и самый проторенный путь, как бы ни был он грязен. Но, конечно, мы должны признать такого ездока плохим спутником: на каждом шагу обдает он грязьюи себя и своих товарищей; все помыслы, желания и разговоры путешественников направлены лишь на то, как бы поскорее доехать; и при каждых брызгах, при каждой луже и при каждом ухабе они от всего сердца посылают друг друга к черту.

Иное дело, когда путешественник и его лошадьсвежи и бодры, когда кошелек его полон и когда перед ним целый день: он выбирает дорогу почище и поудобнее, занимает своих спутников приятными разговорами и пользуется первым случаем, чтобы увлечь их к лежащим по пути красивым пейзажам, созданным искусством или природой или обоими вместе; если же по глупости или от усталости те отказываются, он, обрушив на них проклятия, предоставляет им плестись дальше, в уверенности, что догонит их в ближайшем городе. Приехав туда, он бешено мчится по улицам, все жители, от мала до велика, выбегают посмотреть на него, сотня голосистых дворняжек с лаем ^[424]бросается за ним, и если он удостаивает самую дерзкую ударом хлыста,то скорее для потехи, чем по злобе; а когда какой-нибудь озорной ублюдокосмеливается подбежать слишком близко, то получает от скакуна такое приветствиекопытом в зубы (нисколько не замедляющее бега лошади), что с визгом ковыляет в свою подворотню.

Перехожу теперь к рассказу о замечательных приключениях моего достославного Джека.Внимательный читатель, наверное, отлично помнит, в каких чувствах и в каком состоянии покинул я своего героя в конце одной из предшествующих глав. Поэтому читателю необходимо прежде всего извлечь суть из двух последних разделов, если он хочет приготовить свой разум к тому, чтобы как следует насладиться дальнейшей моей повестью.

Джекре только расчетливо воспользовался первым расстройством своего мозга, чтобы положить основание эпидемической секте эолистов,но, благодаря необычайно деятельной работе воображения, пришел еще к некоторым странным понятиям, с виду, правда, весьма бессвязным, но не лишенным какого-то таинственного смысла, и нашлось немало людей, готовых принять их и усовершенствовать. Я буду поэтому крайне осторожен и точен, излагая такого рода события, о которых мне удалось узнать или из расспросов заслуживающих доверия людей, или при помощи усердного чтения; я опишу их как можно нагляднее, насколько вообще доступны перу понятия такой высоты и такого значения. И я нисколько не сомневаюсь в том, что они дадут богатейший материал для всех, кто способен в горниле воображения переливать вещи в прообразы,кто и без солнца умеет создавать тени,и без помощи философии лепить из них субстанции, – словом, для всех, кто обладает счастливым даром присоединять к букветропы и аллегории и утончать буквальный смысл в иносказательный и загадочный.

Джекобзавелся прекрасной копией отцовского завещания,переписанной по форме на большом листе пергамента, и, решив играть роль почтительного сына, привязался к этому пергаменту свыше всякой меры. Хотя завещание, как я уже неоднократно говорил читателю, состояло лишь из ряда ясных, легко выполнимых предписаний, как сохранять и носить кафтаны, с перечислением наград и наказаний в случае соблюдения или несоблюдения этих предписаний, однако Джекзабрал себе в голову, что они заключают более глубокийи темныйсмысл и под ними непременно кроется какая-то великая тайна. Господа,говорил он, я докажу вам, что этот кусок пергамента является пищей, питьем и одеждой, философским камнем и всеисцеляющим средством.Преисполнясь восторга,он решил пользоваться завещанием как в важнейших, так и в ничтожнейших обстоятельствах жизни ^[425]. Джекнаучился придавать ему какую угодно форму: завещение служило ему ночным колпаком, когда он ложился спать, и зонтиком в дождливую погоду. Оторвав от него кусок, он обвязывал пораненный палец на ноге, а в случае припадков сжигал два дюйма пергамента у себя под носом; почувствовав тяжесть в желудке, скоблил его и глотал щепотку порошка, сколько помещалось на серебряном пенни – все такие лекарства действовали отлично. В соответствии с этими ухищрениями он иначе и не разговаривал, как текстами завещания; в пределах завещания было заключено все его красноречие; он не осмеливался проронить ни единого звука, который не подкреплялся бы завещанием ^[426]. Однажды в чужом доме он вдруг почувствовал одну неотложную нужду, о которой неудобно слишком подробно распространяться; в этой крайности он не мог с должной быстротой припомнить точный текст завещания, чтобы спросить дорогу в нужник, и поэтому счел более благоразумным подвергнуться обычной в таких случаях неприятности. И все красноречие общества не могло убедить его почиститься, потому что, справившись с завещанием по поводу этого приключения, он наткнулся на одно место ^{[427] [428]}в самом конце его (может быть, даже вставленное переписчиком), по-видимому, воспрещавшее чистоплотность.

Он поставил себе также священным правилом никогда не молиться перед едой и после еды ^{[429] [430]}, и весь свет не мог бы убедить его принимать пищу, как говорится, по-христиански ^[431].

Он чувствовал необыкновенное пристрастие к вылавливанию изюмаиз горящего спирта ^[432]и к зажженным огаркам, которые хватал и глотал с непостижимым проворством; таким образом, Джекподдерживал в своем брюхе неугасимое пламя, которое, вырываясь раскаленными парами из его глаз, ноздрей и рта, придавало ему в темноте сходство с ослиным черепом, в который озорной мальчишка вставил грошовую свечку, чтобы пугать верноподданных его величества.Поэтому он не пользовался никакими другими средствами, чтобы освещать себе путь домой, говоря обыкновенно, что мудрец сам себе светоч.

Джекходил по улицам с закрытыми глазами, и если ему случалось удариться головой о столб или угодить в канаву (что случалось с ним частенько), он говорил с насмешкой глазевшим на него подмастерьям, что безропотно переносит свое несчастье, как подшиб или удар судьбы, с которой, по его убеждению, вынесенному из долгого опыта, бесполезно спорить или бороться; кто на это решается, тот, наверное, выходит из борьбы со сломанной ногой или расквашенным носом. За несколько дней до сотворения мира, говорил он, определено было, чтобы мой нос и этот столб столкнулись, и поэтому провидение ^[433]сочло нужным послать нас в мир одновременно и сделать соотечественниками и согражданами. Если бы глаза мои были открыты, то, по всей вероятности, дело кончилось бы гораздо хуже. Разве не оступаются ежедневно люди, несмотря на всю свою предусмотрительность? Кроме того, глаза разума видят лучше, когда глаза чувств не препятствуют им; вот почему замечено, что слепые размеряют свои шаги с большей осторожностью, осмотрительностью и благоразумием, чем те, кто слишком полагаются на силу зрительного нерва, который ничтожнейшая случайность сбивает с толку, а какая-нибудь капелька или пленка приводит в полное замешательство; наш глаз похож на фонарь, вокруг которого собралась банда шатающихся по улицам шумных буянов: он навлекает и на себя и на своего владельца пинки и затрещины, которых легко можно было бы избежать, если бы тщеславие позволило им ходить в темноте. Больше того: если мы исследуем поведение этих хваленых светочей, то окажется, что они заслуживают еще худшей участи, чем та, что им досталась. Да, я разбил себе нос об этот столб, потому что провидение позабыло или не сочло нужным толкнуть меня под локоть и предупредить об опасности. Но пусть мое несчастье не поощряет ни теперешнее поколение, ни потомков доверять свои носы руководству глаз, ибо это вернейший способ лишиться их навсегда. О, глаза! О, слепые поводыри! Жалкие вы стражи наших хрупких носов! Вы устремляетесь к первой завиденной вами пропасти и тащите за собой наши несчастные покорные тела на самый край гибели; но, увы, край этот подгнил, наши ноги скользят, и мы кубарем катимся прямо в бездну, не встречая на пути ни одного спасительного кустика, который задержал бы наше падение, – падение, в котором не устоит ни один смертный нос, разве только нос великанаЛауркалько ^[434] , повелителя Серебряного моста. Поэтому самым подходящим и самым правильным будет сравнить вас, о глаза, с блуждающими огнями, которые водят человека по болоту и во тьме, пока он не попадет в глубокую яму или в зловонную трясину.

Я привел эту речь как образец замечательного красноречия Джекаи убедительности его рассуждений на такие сокровенные материи.

Кроме того, был он человек очень широких замыслов в делах благочестия.Он ввел новое божество, которое с тех пор приобрело огромное число почитателей. Иные называли его Вавилоном ^[435],другие Хаосом.Был у этого божества древний храм ^[436] готическойархитектуры на солсберийскойравнине, славный своими реликвиями и привлекавший много паломников.

Когда Джекзатевал какую-нибудь гнусность, он становился на колени, иногда прямо в канаву, закатывал глаза и начинал молиться ^[437]. Люди, знавшие его выходки, старались подальше обходить его в таких случаях; но если кто-нибудь чужой подходил из любопытства послушать, что он бормочет, или смеялся над его ужимками, он моментально вытаскивал одной рукой свой аппарати пускал струю прямо в глаза любопытного, а другой закидывал его с ног до головы грязью.

Зимой он всегда ходил незастегнутый, нараспашку и одевался как можно легче, чтобы впускатьокружающий его жар; летом же закрывался как можно теплее, чтобы не допускатьего к себе ^[438].

При всех государственных переворотах он домогался должности главного палача ^[439]и в исправлении этих благородных обязанностей обнаруживал большую ловкость, пользуясь вместо маскидлинной молитвой ^[440].

Язык у него был такой мускулистый и тонкий, что он мог просовывать его в нос и держать таким образом весьма странные речи. Он первый также в наших королевствах стал совершенствовать испанскую способность реветь по-ослиному ^[441];и при длинных ушах, постоянно настороженных и стоявших торчком, он довел свое искусство до такого совершенства, что при помощи зрения или слуха было крайне трудно отличить копию от оригинала.

Он страдал болезнью, прямо противоположной той, что вызывается укусом тарантула ^[442],и приходил в бешенство при звуках музыки,особенно волынки ^[443]. От этих припадков он лечился тем, что прохаживался несколько раз по Вестминстер-Холлу, Биллинсгейту ^[444],по двору частного духовного пансиона,по королевской биржеили в какой-нибудь благопристойной кофейне.

Джек хотя и не боялся красок,но смертельно их ненавидели вследствие этого питал лютое отвращение к живописцам ^[445], настолько, что, проходя во время своих припадков по улицам, набивал карманы камнями и швырял их в вывески.

Так как при описанном образе жизни ему часто приходилось мыться,то он окунался с головой в воду даже среди зимы; но было замечено, что всегда выходил из воды еще грязнее ^[446],чем погружался в нее.

Он первый открыл секрет составления снотворногосредства, вводимого через уши; ^[447]оно состояло из серы, галаадского бальзамаи небольшой дозы мази пилигримов.

Он носил на животе большой пластырь из прижигающихвеществ, жар которого вызывал у него стоны,как у знаменитой доски ^[448],когда к ней прикладывают раскаленное докрасна железо.

Остановившись на углу какой-нибудь улицы, он обращался к прохожим с такими просьбами: Достоуважаемый, сделайте одолжение, двиньте меня хорошенько в зубы ^[449]. Или: Почтеннейший, прошу вас, удостойте меня пинком в зад. – Сударыня, могу я попросить вас смазать меня в ухо вашей изящной ручкой? – Благородный капитан, ради создателя, огрейте меня вашей палкой по этим жалким плечам.Добившись при помощи столь настойчивых упрашиваний основательной трепки, он возвращался домой с припухшими боками и разогретым воображением, но очень довольный и напичканный устрашающими россказнями о том, как пострадал он за общее благо. – Взгляните на этот подтек,говорил он, обнажая плечи: уж и огрел меня сегодня, в семь часов утра, один проклятыйянычар, когда я, не щадя сил, отбивалсяот турецкого султана. Дорогие соседи, право, эта разбитая голова заслуживает пластыря; если бы бедный Джек жалел свою башку, ваши жены и кладовые давно бы уже стали добычейпапы и французского короля. Дорогиехристиане, великий могол был ужев Уайт-Чепеле ^[450], благодарите же мои несчастные бока, что он (помилуй нас боже) не слопал еще нас всех с женами и детьми!