Текст книги "Свидетель или история поиска"

Автор книги: Джон Беннетт

сообщить о нарушении

Текущая страница: 31 (всего у книги 33 страниц)

Латихан показывает в непосредственном опыте, что изоляция человеческих личностей проистекает не из присущего им атомизма, а потому, что закрыты двери восприятия, таким образом открывая путь новому понимаю предназначения человека. От психического и социального атомизма мы медленно движемся к подлинно человеческому обществу. Но этот процесс столь же болезнен, сколь и медленен, так как он обязывает нас отказаться от многих убеждений, основанных на положении об атомарности души человека, то есть ее неизменности и бессмертности, самодостаточности и подобии Богу. В будущем человечество будет жить ценностями и искать реальность, которые мы, по своей незрелости, можем ощущать, но не способны выразить.

Пак Субух занимал много моего времени. Он читал многочисленные лекции, которые я должен был переводить, в Вольфсбурге, в Мюнхене, Вене, Женеве, Ницце и, наконец, в Афинах. За это время я прошел через внутренний кризис, непохожий на прежние. Меня сотрясали противоречия. Я хотел, чтобы Кумб Спиригс был закрыт и продан. Я хотел уничтожить все, что написал. Пока все эти эмоции бушевали во мне, я продолжал действовать и даже думать как прежде. Казалось, будто смертельно раненное животное пряталось в глубинах моей души, но моя внешняя личность не была затронута его агонией. Я не мог разобраться в том, что происходит. Однажды, 4 января, я сидел рядом с Паком Субухом в самолете, летящем из Ниццы в Рим. Я рассказал ему о том, что со мной происходит. Он ответил: «Да. Бапак видит это. Внутри тебя действительно сидит раненый зверь». Он помолчал, придавая этим особую значимость своим словам. «Это слон. Он – последний из животных, который должен умереть в твоей душе. Но не надо бояться, так как душа Посланца Божьего уже с тобой, она будет направлять тебя и руководить тобой в будущем».

Эти слова пришли ко мне как откровение. Я ясно увидел в себе «слона», характер, требующий признания себя владыкой зверей, который ничего не забывает и в ярости не губит жизнь, а разрушает предметы. Когда мы прибыли в Афины, кризис миновал. Слон не умер, но, надеюсь, был укрощен. Похоже, я освободился от стремления взваливать на себя по надобности и без надобности разного рода обязательства, а также больше не зависел от «владыки зверей», черты, которую я всегда хотел искоренить.

В Афинах я больше, чем прежде, сблизился с Бапаком и его дочерью Роханавати. Она всегда обескураживала меня сочетанием крайней властности и несомненной восприимчивости и ясновидения. Она была матерью пятерых детей, с которыми мы виделись в Джакарте, и, по крайней мере, двое из них обладали сверхъестественной чувствительностью.

Однажды в Афинах мне пришлось везти на женский латихан Роанавати, так как Ибу слишком устала, чтобы пойти. Она заговорила со мной обо мне, радостно отметив великие изменения, произошедшие со мной со времени отъезда из Лондона: «Теперь я вижу, что мистер Беннетт все время чтит Бога». И добавила неожиданно: «Мистеру Беннетту очень вредно пить. Алкоголь сокращает жизнь. Но мистер Беннетт не должен умереть молодым, он нужен на земле. Поэтому будет лучше, если он перестанет пить».

Я почти не удивился этому, поскольку, начав практиковать латихан, все, включая меня, обнаружили, что не могут пить много вина, а от спирта вообще пришлось отказаться. Я привожу это в качестве примера тех советов, которые мы получали.

Вскоре по возвращении из Афин я вновь отправился в бенедектинский монастырь. Я решил настолько, насколько это возможно, принимать участие в жизни монахов. Заутреня начиналась в 5:20 утра, продолжаясь часа полтора и больше, а заканчивалось все вечерней службой в половине девятого вечера. Я чувствовал себя как дома. Благожелательность досточтимого святого отца аббата и доброта монахов стали настоящим сокровищем в моей жизни.

Открытые монахи искренне и регулярно практиковали латихан со времени моего последнего визита, и теперь я увидел изменения, которые он в них произвел. Интеллектуальная гипертрофия современного человека проникла и за стены монастыря. Даже монахи думают слишком много, закрывая себе путь, ведущий к глубинному тайному осознанию, в котором почитание Бога не нуждается в посредниках. Даже если рассматривать латихан как естественное упражнение для достижения «третьего состояния», приходится признать его огромную ценность для тех, кто призван к созерцательной жизни.

Один из святых отцов привлек мое внимание к аналогии между латиханом и рассеянным созерцанием в том виде, как его описывали великие испанские мистики, в особенности Св. Иоанн Крестовый. Поразительно, что раньше такое созерцание считалось плодом длительного воздержания и медитаций, в то время как с помощью Субуда его можно достичь в условиях обычной жизни. Три стадии мистического пути: Очищение, Просветление и Единение – стали для меня реальностью, хотя я сам испытывал только состояние Единения, и то на короткие мгновения.

За время пребывания в монастыре в латихане я испытал несколько просветлений. Однажды я услышал внутри меня голос, говоривший: «Предание себя Воле Бога – основа религии». Затем я осознал присутствие Иисуса и увидел его как Проявление Божественной Любви. В моей голове оказалась мысль: «Тогда христианство – единственно истинная религия». В тот же момент я понял, что произношу строки из Корана: «El hamd ul Illah Rabb-el-alemeen er Rahman er Ramin» – Слава Господу, Владыке обоих миров, Сострадающему, Милостивому." Затем тот же голос продолжал: «Согласно моей Воле, Моя Церковь и Ислам объединятся». Я в замешательстве спросил: «Кто сможет выполнить такую задачу?» Ответ был: «Мария». Вскоре латихан закончился.

Происшедшее потрясло меня. Мог ли я придумать это? Я никогда не понимал роли Божьей Матери. Я читал историю церкви и знал, как величайшие ученые церкви, такие, как Фома Аквинский, устояли перед всеобщим требованием распространить культ теотоков. Ничто не было более чуждо моему образу мыслей, чем связь Божьей матери и движения, призванного соединить Христианство и Ислам.

Я рассказал преподобным отцам о своем переживании. Старший, наиболее святой человек, чья доброта растрогала меня до глубины души, сказал, что не видит ничего странного. в том, что Мария объединит всех, кто почитает господа чистым сердцем. С тех пор я осознал космическую значимость Присутствия Божьей Матери.

В последующий приезд я получил откровение, касающееся «Воли Господа». Годами я бился над проблемой: «Я не могу знать Волю Бога. Как же я могу ей покориться? Я даже не знаю, что от меня потребуется. Однажды, когда я выполнял латихан вместе с монахами, ко мне пришли слова из Второзакония: «Господь, Бог наш, Господь един есть. И люби Господа, Бога твоего, всем сердцем твоим, и всей душою твоею, и всеми силами твоими. И да будут слова сии, которые Я заповедую тебе сегодня, в сердце твоем». И затем слова из Левита: «…но люби ближнего своего, как самого себя. Я Господь». Пока во мне звучали эти слова, я вспомнил, как они вновь повторились с появлением Христа и в Коране. Они были и есть Воля Господа для меня и для каждого из нас.

Все эти соображения собрались в моем сознании. Меня переполняла любовь. Любовь к Элизабет трансформировалась в любовь ко всему человечеству. Затем исчезло все личное и человеческое. Я осознал, что любовь Господа и моя любовь суть одно и то же. Я стоял, дрожа и глубоко дыша. Я больше не мог выносить любовь, которая текла через меня, и лег на землю. Лежа на земле, я внезапно понял, что мне было показано еще кое-что. В этом не было слов, так что мне придется привести собственную интерпретацию. Я должен был удовлетвориться знанием Воли Господа в общем. Я был не готов к частностям. Но позднее мне будет открыто больше, гораздо больше. Пока же я должен удовлетвориться этим.

Это всего-навсего слова; и они не в состоянии передать той уверенности в выполнении обещания, которую я испытывал. Если, со своей стороны, я смогу полюбить ближнего, меня примет Любовь Господа.

Глава 27
Служение и жертва

Пятнадцать лет прошло с тех пор, как я закончил «Свидетеля». Теперь, на семьдесят седьмом году жизни, я могу с некоторой отрешенностью взглянуть на человека, который писал его. Я увидел свою жизнь, как цепь «решающих откровений», каждое из которых было шагом вперед, но одновременно и ложной вершиной, с которой открывались новые пики. Много лет назад в момент прозрения я сказал Элизабет: «Любого простофилю я принимаю за Архангела Гавриила». Я видел скорее то, что хотел, чем то, что было на самом деле, убеждая себя, что вот это как раз и есть настоящая реальность. Пятьдесят лет назад Успенский сравнивал меня с героем одной китайской сказки, который настойчиво хотел жить на кладбище, так как верил, что мертвецы живы.

Результатом одного из тонких проникновений Гурджиева в человеческую природу стала его доктрина о «главной черте». У каждого из нас есть центральный признак, который окрашивает все наши реакции на мир. Это наше слепое пятно, и, хотя мы можем распознавать его проявления, мы не видим, откуда они исходят. Управляя нами механически или бессознательно, эта черта остается нашей основной слабостью, но, если нам удается отделиться и отнестись к ее деятельности критически, она становится нашим ценнейшим качеством. Не так давно я изучал проявление главной черты у более ста студентов и убедился, что она может быть опорным моментом в понимании некоторых необычных свойств человеческой психики.

Оглядываясь назад, в 1961 год, я вижу, как настаивал на том, что Пак Субух был «Архангелом Гавриилом», хотя уже давно мог бы понять, что Субуд гораздо более ограничен в своих возможностях, чем хотел казаться. Я сам не мог отделаться от мысли, что теряю свои позиции. В Кумб Спрингс дела шли плохо. Я устранился от его руководства и передал его другим с целью полностью посвятить себя написанию заключительного тома «Драматической Вселенной». Я не был вовлечен в работу в Кумб Спрингс, но и не был свободен от нее. Постоянные раздоры, финансовые трудности, наплыв гостей со всего мира– все это занимало слишком много времени и отрывало меня от спокойной работы над книгой. Осенью I960 года я осознал, что прекратил работу над собой и переложил на латихан то, чего должен был добиваться собственными усилиями. Не говоря никому ни слова, я вернулся к тому распорядку и упражнениям, которым научился от Гурджиева, и сразу же почувствовал себя лучше. Некоторые из моих старых друзей и учеников обратились ко мне, обеспокоенные подобными симптомами. Я предложил возобновить наши утренние упражнения, в особенности тренировку воли, требующую усилий и жертвы.

Поделившись наблюдениями, мы убедились, что латихан, великолепный способ открытия сердца, никак не действует на волю, поэтому необходимо восстановить нарушенное равновесие. Пару месяцев мы работали группой в сорок-пятьдесят человек так же, как и до появления Субуда. Это дошло до Субудского Братсва в Лондоне; многие были поражены и разочарованы. Паку Субуху полетели письма, в которых говорилось, что я нарушил все правила Субуда. Проводились многочисленные тестирования, подтвердившие, что я потерял свой путь и даже подпал под «влияние Сатаны». Как это уже неоднократно случалось в моей жизни, события были неправильно истолкованы, слухи ширились, пока наконец Пак Субух в Индонезии не убедился, что я объявил себя голосом Субуда на Западе и не признаю его авторитета. Как и прежде, я был отрезан от старых друзей и предоставлен самому себе выяснять, впал ли я в заблуждение или пробудился к новому пониманию.

Несомненно, латихан подарил много чудесного мне и Элизабет. Многие другие люди на моих глазах изменялись к лучшему. Мы стали свободнее, более открытыми и обрели надежду, которой не было до появления Субуда. Я ясно осознавал вред, принесенный ненужным пессимизмом и ограничениями гурджиевских групп. Я больше не мог поверить в пессимистическое кредо, сформулированное Ф. X. Брэдли в предисловии к «Видимости и Реальности» ["Appearance and Reality"]: «Когда все прогнило насквозь, человеку остается только смердеть как тухлая рыба». Я не был согласен и с многочисленными толкователями Гурджиева, по мнению которых, в духе Брэдли, оптимист мог бы сказать: «Это лучший из миров и все в нем – необходимое зло».

Несомненно, я изменился: я мог общаться с источником мудрости вне меня и за пределами моего сознания. По жестокому замыслу Рока я должен был быть отвергнут всеми, кто много для меня сделал. Для меня было ясно, как день, что «тестирования», устраиваемые субудовскими группами в Лондоне и во всем мире, были в значительной степени самообманом и принятием желаемого за действительное. Я наблюдал развитие «Оксфордской группы» под руководством доктора Бачманна, позднее нравоучительно вещавшего об опасностях, окружавших и подстерегавших веру в «руководящий внутренний голос». Я находился в нелепейшем положении, отрицая в других то, к чему привык прислушиваться в себе. Убежденный, что могу общаться со своим сознанием, я тем не менее сомневался в способности других получать послания и указания свыше.

Много месяцев я с напряжением искал разрешения этого противоречия. Подвергая себя намеренному «тестированию», то есть пассивно отдаваясь латихану и задавая особые вопросы, я либо вовсе не получал ответа, либо приходивший ответ был сомнительным. Но, позволив хотя бы легчайшему намеку на желаемый ответ пробраться в мой вопрос, я туг же получал ответ столь туманный и неконкретный, что впасть в самообман становилось проще простого. С другой стороны, не задавая вопросов, а молясь о руководстве, указание, что должно делать, приходило неожиданно и непредсказуемо без латихана, как правило, тогда, когда я и не думал об этом. Эти указания были четкими и часто отличались от моих желаний, так что я не мог сомневаться в их истинности. Постепенно я сформулировал следующие критерии для различения указаний «внутреннего голоса»:

1. Они не должны противоречить здравому смыслу.

2. Они должны быть потрясающими или, по крайней мере, неожиданными.

3. О них не следует просить, кроме как в очень общем виде «просьбы о помощи».

Я также понял, что, принимая руководство со стороны Сознания всерьез, нужно быть готовым следовать ему, куда бы оно ни вело. Оно звучало не как повеление, но как спокойный негромкий голос, который легко смолкал. Он не требовал и не жаловался, но, доверяясь ему, мы вскоре получали его доверие, и он становился все более и более явным в нашем ментальном осознании.

В январе 1961 года произошел показательный случай. Однажды, сидя в Джамихунатре и выполняя утренние упражнения с группой в 15–20 человек, тогда постоянно живших в доме, я услышал голос Шивапури-баба, велевший мне «приходить поскорее, а то будет слишком поздно». Я никогда не видел его и ничего о нем не слышал особенного уже двадцать лет, с тех пор как впервые узнал о нем от профессора Ратнасурия, цейяонского буддиста, ставшего позднее преданным учеником Успенского. Профессор внезапно умер, а его вдова, Ваджира, около года жила с нами в Кумб Спрингс. Я знал, что Шивапури-баба был великим мудрецом около 130 лет от роду, жившим в горах Шиварупи у подножья Гималаев в Непале. От другого ученика Успенского, Хью Рипмана, я слышал, что Шивапури-баба живет в Непале, невдалеке от Катманду, и доступен для приезжих, но никогда серьезно не думал, что могу поехать к нему или хотя бы захотеть увидеться с ним. Таким образом, «приглашение» было и неожиданным, и нежеланным. Пораздумав, я понял, что оно имеет смысл. Я нуждался в совете человека, одновременно мудрого и невовлеченного, а Шивапури-баба был как раз таким человеком.

Путешествие стало возможным благодаря нескольким неправдоподобным совпадениям, и во время пасхальных праздников 1961 года мы с Элизабет и близким другом Патом Терри-Томас отправились в Катманду. Я рассказал об этой поездке и о втором своем визите, состоявшемся в 1962 году, в книге «Длительное паломничество» ["Long Pilgrimage"]. Сам Шиварупи-баба предложил, чтобы я написал о его учении, а его главный последователь Такур Лал Менандхар предоставил в наше распоряжение свои собственные записи. Я понял, насколько эта задача была для меня необходима, поскольку мой ум вновь открылся к Индийской духовности, которой я пренебрегал почти что сорок лет со времен изучения санскрита с доктором Канхере. Шивапури-баба

был универсалом. Он находился за различением учений и религий и достиг освобождения от условий личного существования, но при этом он оставался йогом и считал своей священной книгой Бхагават Гиту. Быть рядом с ним означало уверенность в возможности освобождения. Случайно во время моего второго приезда он подтвердил, что, хотя повиновение в субудском смысле необходимо, оно бесполезно без самодисциплины. В самом деле, все его учение о Правильной Жизни может быть сведено к тройной дисциплине тела, ума и духа. Несмотря на наше короткое общение, Шивапури-баба имел решающее влияние на мое развитие. Неожиданность и кратковременность защитили меня от моей постоянной привычки с головой окунаться в любую деятельность с кажущимся высоким потенциалом достижений.

Шивапури-баба заронил в мой ум убеждение, что мне предназначено «здесь и в этой жизни», как говорил Будда, достичь трансформации сущности, которую обещал мне в 1949 году Гурджиев: «Не останавливайтесь на Рае, ищите путь в Солнечный Абсолют». В первый раз это стало для меня больше, чем отдаленное предсказание.

Я возвращался домой через Турцию. Взобравшись на галерею Св. Софии, откуда в 1919 году я впервые наблюдал Ночь Силы, я увидел, как постепенно таяла моя тогдашняя уверенность. Одно за другим исчезали мои убеждения, и вновь и вновь я оказывался лицом к лицу со своим тайным миром. Мои повторяющиеся ошибки и заблуждения возникли перед моим внутренним взором, и я увидел жалкое сочетание слабостей и амбиций, ложной скромности и внутреннего упрямства, которые вели меня от одной беды к другой. Но я видел и уверенную руководящую силу. Каждая катастрофа являла собой гибель какой-то части меня, но вслед за ней неминуемо наступало возрождение. Внешне моя жизнь представляла собой череду несбывшихся надежд, но внутренне шаг за шагом совершалось освобождение от ложной надежды на внешнее и растущая уверенность во внутреннем. Шивапури-баба сместил равновесие в мою пользу.

В одной из бесед с ним я поинтересовался, что он думает насчет моей растущей необходимости присоединиться к католической церкви. Он говорил о религии как о прибежище тех, у кого недостает сил следовать путям Господа и отметать все остальное. Поэтому я был не готов услышать заверение, что для меня это был правильный путь. Он сказал, что через Христа я найду Реализацию Бога. В 26 главе я описывал мой первый опыт следования уставу Бенедиктина в Св. Вондрилле. Я был счастлив, когда имел возможность провести там несколько дней или даже недель, но мое призвание оставалось для меня неопределенным.

Вскоре после возвращения из Непала я отправился в Св. Вондрилл и решил молиться о руководстве. Пришедший знак был, как обычно, неожиданным, но убедительным. Однажды во время обедни я, как гость Монастыря, сидел позади хоров, но впереди перил, отделяющих общину от мирян. Это означало, что священник, несший Причастие, проходил мимо меня. Я задумался, как вдруг почувствовал трепет по всему телу. Я понял, что вместе с Причастием ко мне приближается Христос. Я чувствовал, как он прошел мимо меня, и я наполнился глубочайшим благоговением и величайшей радостью. Опускаясь на колени, я уже не сомневался, что Господь может присутствовать и присутствует в храме. Блеснула мысль о том, что доктрина Реального Присутствия на самом деле свободна от антропоморфизма, столь огорчавшего меня в большинстве христианских теологии. Будучи чистой Волей, Он может проявляться через что угодно. Я понял, как проявляется Бог-Сын и что он действительно должен стать человеком по соображениям проявления. Это и многое другое проносилось в моем мозгу, и в то же время я чувствовал радость и благодарность за то, что это было мне открыто. Более того, я осознал, что Любовь Бога находится вне ограничений существования – «названия и формы» – в терминах нашего мышления. Я был убежден, что вездесущая любовь может достичь меня – маленького коленопреклоненного существа, почти незаметного в церковном приделе.

С этого момента я начал готовиться и через несколько месяцев был принят в лоно церкви моим другом аббатом. Год спустя Элизабет и дети последовали моему примеру. Вначале Элизабет пришла ко мне, чтобы поделиться своей верой. Это произошло вскоре после того, как она сама пережила откровение, убедившее ее в Реальном Присутствии и позволившее ей принять многое из того, что она не могла понять в церкви и ее догматах. Несмотря на мою веру в святыни католической церкви и, соответственно, в Апостольство, я не мог не видеть, как много различных спекуляций и человеческих фантазий вошли в церковное учение. Я прекрасно понимаю, как мало евангельская история, представленная в Новом Завете, соответствует реальным событиям, происходившим в Галилее и Иерусалиме, и насколько важно осознание Воплощения. Церковь заблуждается как в своем консерватизме, так и в модернистских течениях, да и середина не лучше. Католическая церковь хранит тайну, которую не понимает; но ее святыни от этого не становятся менее реальными.

Поездка к Шивапури-баба и то, что я пережил в Св. Вондрилле, совместно уничтожили ту депрессию, в которую я было впал, и подарили мне новую надежду найти духовную реальность, отсутствовавшую в Субуде. Мне открывались новые идеи и новые прозрения, и я должен был действовать.

Одним из первых плодов моей только что приобретенной веры стало решение организовать летом 1962 года семинар в Кумб Спрингс, посвященный моей интерпретации гурджиевской психологии. Я видел, что произошли огромные изменения. В первый раз в жизни я осмелился быть самим собой. Только два года назад я достиг того, что принял за конец пути, осознав, через Субуд, смерть своей материальной самости и возрождение с реальной способностью сострадания и понимания. Теперь я видел, как же еще далеко до конца. Я все еще оставался ребенком или, по крайней мере, подростком. В шестидесятипятилетнем возрасте я должен был еще «вырасти».

Семинар оказался потрясающим опытом для всех, принимавших в нем участие. Мне помогали двое старых друзей, Изабель Тернэйдж, квакер, и Джон Холлонд, переименованный Полли в «Дика», оба жившие в Кумб Спрингс. Они поддерживали меня во времена болезненного выхода из Субуда и воодушевляли на самостоятельное продвижение вперед четвертый или пятый раз в моей жизни.

Обсуждения, происходившие на семинаре, были сохранены с помощью замечательного приспособления – магнитофона. В то время я частенько говаривал, что это одно из тех немногих изобретений, которые используются только во благо. С тех пор его стали использовать для записи частных разговоров (подслушивания) – результаты самые плачевные, еще раз подтверждающие человеческую глупость. Однако в нашем случае магнитофонная запись позволила нам восстановить этот семинар и с помощью Изабель Тернэйдж представить его в виде книги. Я отправил его Полю Ходцеру Уильямсу, чтобы узнать, пригодна ли эта книга для публикации. В 1964 году она появилась в виде «Духовной психологии», весь тираж был распродан, и книга выдержала еще три или четыре издания. Возможно, я бы продолжал работу над психологическими техниками Гурджиева и перевел бы Кумб Спрингс в центр гурджиевского учения, но случилось непредвиденное.

В июне 1962 года, готовясь к семинару, я получил письмо от Регги Хоара, одного из ранних учеников Успенского, присоединившегося к его группе в 1924 году по пути из Турции. Регги разделил со мной все взлеты и падения Успенского, Гурджиева и Субуда. Он тихо вышел из Субуда в 1960 году, отказавшись участвовать в обсуждении, последовавшем за Конгрессом по Субуду. К письму он приложил газетную вырезку, описывающую поездку автора по святым местам Центральной Азии, где он обнаружил учение, исходящее явно из того же источника, что и идеи Гурджиева. Это письмо предваряло сообщение, что Регги и еще три-четыре его старых друга по ученичеству встретили Идриса Шаха, приехавшего в Англию в поиске последователей Гурджиева, намереваясь передать им знания и методы, необходимые для завершения их обучения.

Я отнесся к этому очень осторожно. Только я решил идти вперед сам, как появляется новый «учитель». Несколько бесед с Регги убедили меня, что я должен сам увидеть Шаха. Мы с Элизабет отправились на ужин к Хоаресу, чтобы познакомиться с Шахом, оказавшимся молодым человеком едва ли сорока лет. Он ужасно говорил по-английски, но его бородка и некоторые жесты делали его похожим на ученика английской публичной школы. Первое впечатление было неблагоприятным. Беспокойный, беспрерывно курящий, он слишком много говорил и явно старался произвести хорошее впечатление. Но во второй половине вечера наше впечатление сменилось на противоположное. Мы разобрались, что перед нами не только необычайно одаренный человек, но и человек, несомненно много и серьезно работавший над собой.

В первые несколько месяцев я не поддерживал с ним отношений. Осенью Регги Хоар убедил меня вновь встретиться с ним, заверив меня, что тщательно «проверил его верительные грамоты» и убедился, что Шах послан на Запад афганской эзотерической школой, возможно, из тех, что описывал Гурджиев в последней главе «Встреч с замечательными людьми». Особое значение Регги придавал тому, что Шах рассказывал ему о символе Эннеаграммы, подчеркивая, что это выходит далеко за пределы того, что нам рассказывал Успенский. Зная Регги как человека очень подозрительного, с навыками оценки информации, приобретенными в многолетней разведывательной службе, я принял его уверения и веру в то, что Шах послан на Запад с очень важной миссией, которую мы должны помочь ему исполнить.

Я оказался в новой для меня ситуации. Шах не был и не претендовал на звание учителя, но утверждал, что его послал учитель и что его поддерживают «Хранители Традиции». Он дал мне документ, поручив ознакомить с ним моих учеников и всех, кого я сочту нужным. Здесь я привожу его основные положения с разрешения мистера Шаха.

ДЕКЛАРАЦИЯ ЛЮДЕЙ ТРАДИЦИИ

У всех народов во всех странах есть предание о тайном, скрытом, особом, высшем знании, доступном человеку после преодоления определенных трудностей.

Данная декларация касается этого вопроса.

Мы заявляем, что подобное знание существует, и что в настоящее время есть возможность его передачи тем людям, которым адресована эта декларация.

Это знание и его воздействие отличаются от привычного знания, поэтому попытки найти его и воспользоваться им всегда тщетны. Оно откликается и действует, только если добыто особым образом. Вот первая трудность, встречающаяся на пути.

Людей, живущих достаточно долго, чтобы путем проб и ошибок подобрать нужные условия для «поиска», немного. Требуются специальные знания и техники. Массовое стремление не может компенсировать неспособность или невежество индивидуума.

Это знание концентрируется, управляется и контролируется тремя типами людей, присутствующих в каждый данный момент времени. Их называют «Невидимой иерархией», поскольку обычно они не общаются с ординарными человеческими существами.

В каком-то смысле, путь к знанию лежит через «цепь поколений», в которой восприимчивость обычного человека получает помощь в установлении высших связей. Религия, фольклор и т. д. заполнены скрытыми примерами этого процесса.

Многие религиозные, магические, алхимические, психологические и другие проявления реальности входят как часть в то знание, о котором мы говорим. Часто то, что считается «Путями к Истине», является не больше чем техниками, применяемыми в прошлом, чтобы достичь вышеупомянутой связи.

Наличие и неправильное использование этих пережитков представляют одну из огромных «трудностей» в поиске высшего знания. То, что было коконом для бабочки, для гусеницы становится тюрьмой, если она пытается использовать его, чтобы стать самой бабочкой. Она совершенно не понимает, что должна сделать собственный кокон. Затем у нас есть привязанности в виде ритуалов, убеждений и особенностей характера, когда-то бывшие особой и высшей функцией, но ставшие «обусловливанием», чувственным или интеллектуальным. Если бы действительно осознавалось истинное величие и важность таких институтов, людей и процедур вместо патетических попыток их внешнего копирования, приверженцы этих методов смогли бы распознать подлинную красоту, величие и важность вещей, которым, как они думают, угрожают замечания, подобные представленным здесь.

Таким образом, человек совершенно не видит истину, хотя знает, что она должна быть где-то здесь. Он должен увидеть ее. Сделать это он может только сформулировав свой собственный вопрос, лишенный каких-либо связей с прошлым. Вот в чем причина многочисленных интерпретаций Пути к Истине.

Не следует думать, что человек должен отбросить существующие у него ассоциации и автоматизмы, чтобы на их месте построить новые; потому что здесь и теперь существует возможность проскользнуть за завесу обусловленности к восприятию той областью ума, которая в действительности не используется.

Вот цель, на которую сейчас направлены наши усилия.

Условия в обществе изменяются так, что работа такого типа может быть выполнена. Нет необходимости в данный момент обсуждать причины возникновения таких условий. Подобное обсуждение упражняет ум, что бесполезно без параллельного опыта.

Задачей хранителей Традиции является общение на любом языке с теми, кто может извлечь из сказанного пользу. Хранители частично связаны способностями людей, к которым они обращаются, и способностью самой по себе. Опыт, возраст и психологические особенности адресатов не имеют значения.

Опыт свидетельствует, что подходящие кандидаты обнаруживаются среди последователей любой традиции.

Еще одна трудность на Пути к Истине состоит в том, что знание, о котором идет речь, обнаруживается в местах и у людей совершенно неожиданных. Поэтому его появление всегда не совпадает с ожиданиями.

Все, что сказано о «трудностях», показывает, что они больше кажущиеся, чем реальные. Трудностей всегда больше у того, кто не может реально оценить ситуацию.

Кроме объявления и помещения определенных идей в определенные области ума и указания некоторых факторов, окружающих эту работу, авторы декларации имеют также и практическую задачу.

Эта задача состоит в выявлении людей, способных получить особые знания, составить из них группы особым, неслучайным образом так, чтобы каждая группа являла собой гармоничный организм; выполнить это в нужном месте и в нужное время, обеспечить внешние и внутренние условия для работы и представить идеи соответственно конкретным особенностям группы; уравновесить теорию и практику.

Эта Декларация была зачитана группам в Кумб Спрингс и в Лондоне. После стольких лет разговоров о Традиции и о «Внутреннем Круге Человечества» они были потрясены, услышав, что здесь, в Англии, находится человек, говорящий от имени «Невидимой Иерархии». Я довольно узнал Шаха, чтобы убедиться, что он не шарлатан и не бездельник, а чрезвычайно серьезно относится к полученному заданию. Он всегда настаивал, что действует не по собственной инициативе, но по инструкциям своего Учителя, который доверил ему миссию, указанную в последнем параграфе Декларации.