Текст книги "Свидетель или история поиска"

Автор книги: Джон Беннетт

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 33 страниц)

Он добавил, что через день-два собирается обсудить со мной свои планы на будущее и скажет мне, какое место смогу я в них занять, если захочу. Я не задавал вопросов. В эти мгновения я потерял всякое желание узнать больше и продолжал жить тем событием, которое так чудесно произошло со мной. Гурджиев ушел, не сказав больше ни слова, а я продолжал гулять по лесу.

Я вспомнил лекцию Успенского. Он говорил об узких рамках, ограничивающих наши функции и добавил: «Легко убедиться, что мы не контролируем свои эмоции. Люди воображают, что злятся или радуются по своему желанию, но никто не может по желанию удивиться». Вспомнив эти слова, я подумал: «Я удивлюсь». Мгновенно меня захлестнула волна изумления не только перед собственным состоянием, но и перед всем, что я видел или о чем думал. Каждое дерево было столь уникальным, что я чувствовал, что смогу гулять и гулять по лесу и никогда не устану удивляться. Затем я подумал о «страхе». Тут же я содрогнулся от ужаса. Страхи, которым не было названия, окружали меня со всех сторон. Я подумал о «радости», и мое сердце забилось от восторга. Затем ко мне пришло слово «любовь», я наполнился столь тонкими ощущениями нежности и сострадания, что я понял, что и представления не имел о глубине и силе любви. Через некоторое время ощущение стало слишком сильным, словно я все глубже погружался в тайны любви, и наконец, показалось, что еще чуть-чуть и я откажусь от этого существования. Я хотел освободиться от этой силы, чтобы понять, что я выбираю, и в тот же момент она покинула меня. Тут я вновь стал видеть своими глазами и думать по-своему и мне припомнилось двустишье Блэйка:

Grown old in love, from seven till seven times seven, I oft have wished for hell for change from heaven. Выросший в любви, с семи до семижды семи лет, Я часто желал, чтобы этот рай сменился адом.

Я понял, что для Блэйка здесь была не игра слов, но выражение реального переживания. Я знал, что в мире, куда я попал, не было одиночества, поскольку все, входящие в Источник Вечности, становились братьями. Я чувствовал себя спокойным, мысли были ясными, я осознавал свое тело, но был полностью «вне его». Я прекрасно помнил свои ощущения 21 марта 1918 года – меня так же не волновала возможность разрушения моего тела.

Вечером в Доме Обучения мы работали над тем же сложнейшим упражнением, которое сбило меня с толку днем. Теперь я понимал, как его следует выполнять. Один ритм должен исполняться только моим телом. Для другого нужно слушать музыку и отдаться ей. Третий я должен был удерживать в уме. Единство движений возникало от того чувства, которое они вызывали. Я смог разделить все три силы в себе, поэтому легко выполнил упражнение. Я не хотел, чтобы кто-нибудь заметил, что я могу сделать упражнение, что также меня удивило, поскольку я хорошо знал о своем глупом тщеславии и желании похвастаться своими успехами перед другими.

Вскоре Гурджиев остановил упражнение и велел принести большую черную доску. Он начал рисовать диаграмму, представляющую человеческое тело и его основные функции. К этому он добавил ручки и блоки различных видов и размеров. Затем он начал объяснение по-русски, и я обнаружил, что могу с легкостью следовать за его словами и даже замечал ошибки перевода Пиндера. Я понял, что Гурджиев показывал, как способность работать зависит от связи с источниками энергии внутри и вовне нас. Все, что он говорил, проясняло мой опыт. Объяснения' Гурджиева доходили до меня прямо, как если бы шли изнутри меня, а не с помощью слов и слуха. Значимость его слов далеко превышала мою ситуацию: я увидел все человечество, жаждущее ту энергию, которая текла через меня. Гурджиев говорил о Великих Вечных Накопителях, с которыми связаны священные существа, приходящие на землю для помощи человечеству. Затем он перешел к другой диаграмме, показывающей, как Воля Бога в творении работает с энергиями различной плотности и тонкости. Я мог видеть, что такие источники действительно существуют, и осознал великую ошибку человечества, потерявшего связь с ними.

После лекции слушатели разошлись и отправились спать. Я вышел в сад. Стояла жаркая сверкающая ночь. Уснуть казалось невозможным. Вновь неожиданно передо мной возник Гурджиев. Он произнес по-английски: «Время спать». Я возразил по-турецки, что спать не могу. Он ответил, что могу и ничего не потеряю, уснув. Я вернулся в свою комнату, лег в постель и тотчас же заснул. На следующее утро от моего опыта не осталось ничего, кроме воспоминаний и уверенности, что однажды я не только попробую, но и овладею силой, связывающей меня с Великим Накопителем, наделяющим человека столь потрясающими способностями.

Лекция Гурджиева имела одно интересное следствие. На следующий день ко мне подошли Морис Николл и остальные, сказав, что не поняли, к чему вчера клонил Гурджиев, но как-то догадались, что я следовал за его словами. Я попытался объяснить и обнаружил, что не помню из лекции ни слова и не могу рассказать о том, что пережил за вчерашний день. Это был наиболее потрясающий и важный день моей жизни, но я не мог поделиться этим с другими. Я смог воспроизвести диаграмму, которая помогла мне тридцать лет спустя в «Драматической Вселенной» дать описание процессу творения, который, в противном случае, остался бы за пределами моего понимания.

Два или три дня спустя после этого потрясающего опыта, Гурджиев как-то утром пригласил меня поехать с ним в Мелун по делам. На обратном пути он поехал через лес, и мы выехали на расчищенный участок в сотне или более футов над замком Prieure. Он сказал, что здесь его любимый вид, мы сели, и он стал говорить о своем желании купить еще землю и построить обсерваторию. Он рассказывал, как много интереснейших фактов о движении планет проглядела современная астрономическая наука, поэтому он хочет продолжить исследования, начатые им в Центральной Азии тридцать лет назад. Я не имел понятия о его возрасте, полагая, что ему должно быть шестьдесят или семьдесят, хотя выглядел он гораздо моложе. Он говорил о себе то как о старике, то хвастался своей молодостью и жизненной силой. Невозможно было с уверенностью сказать, когда он говорил серьезно, а когда шутил.

Как бы там ни было, я совершенно серьезно воспринял его планы об обсерватории и научных исследованиях. Они запали мне в душу и я задумывался, не подшучивает ли надо мной Гурджиев.

Возвращаясь в Prieure, я был преисполнен гордости от того, что Гурджиев посвятил меня в свои тайные планы. Меня ждало письмо с новостью, которой я давно ожидал, – миссис Бьюмон приезжала через два дня. Гурджиев спрашивал меня о ней и заверил меня, что она будет желанным гостем, но почему-то она долго не могла решиться. Оказалось, что я так живо описал суровые условия жизни в Prieure, что она засомневалась, выдержит ли она их и не хотела стать причиной моего преждевременного возвращения.

В конце августа она наконец приехала. Гурджиев сам встретил ее и сказал, что она может остаться так долго, как пожелает. Однако, увидев меня, она очень встревожилась. Ее потрясло, что русский врач, делавший мне инъекции, не соблюдает элементарнейших правил гигиены, приходит прямо из коровника и грязными руками и нестерилизованным шприцем делает мне укол. Вся обстановка в Prieure ужаснула ее. Обнаружив на кухне мириады мух, она направилась прямо в деревню и, купив дюжину листков липкой бумаги, развесила ее повсюду.

Помнишь ли Ты себя СЕЙЧАС?

Английские посетители поглядывали на нее косо. Считалось, что мухи на кухне – испытание, которое нужно пройти. Она настроила против себя и русских явным отсутствием почитания Гурджиева. Он, со своей стороны был доволен, и специально зашел поблагодарить ее за достаточную чувствительность для борьбы с мухами.

Через несколько дней после моего потрясающего опыта дизентерия вернулась, и я стал еще слабее, чем раньше. По настоянию миссис Бьюмон я отправился на отдых в Париж. Через пару дней, почувствовав себя лучше и за неимением другого занятия, я решил попробовать метод Гурджиева для изучения русского языка. Однажды за обедом он упомянул о том, что учил языки путем запоминания двухсот слов в день, каждое утро проверяя, не забыл ли он слова, выученные ранее. В то время на Елисейский полях были скамейки от Круга до Звезды. Их оказалось двадцать штук, и я решил выучивать по десять слов на каждой и затем переходить к другой. Выбрав двести слов из «Русской грамматики» Бондара, я приступил к делу. В первый день я выучил весь список за два часа. Во второй – за шесть. На третий день, с разламывающейся от боли головой, я отказался от своей затеи, выучив всего пятьсот слов. Однако, к собственному удивлению и удовольствию, я обнаружил, что могу читать по-русски и понимать разговор.

Тем временем пришло письмо от Джона де Кэя, настоятельно зовущего меня в Лондон, где, по слухам, лорд Карсон покидал Министерство Иностранных Дел, и ожидалось значительное потепление отношений с турками. На следующее утро я вернулся в Prieure, гораздо лучше чувствуя себя физически, но с внутренним беспокойством. Я переживал реакцию после изумительного опыта, испытанного неделю назад. Гурджиев встретился со мной на следующий день. Я рассказал ему о надеждах Джона де Кэя и добавил, что если дело наследников султана Хамида выгорит, то у меня будет достаточно денег на строительство обсерватории. Пока же у меня не было ничего. Я должен был помогать матери, ведь отец умер без гроша в кармане, прожив ее деньги так же, как и свои. Были у меня и другие обязательства и все они требовали денег. Я бы хотел остаться в Prieure, где я увидел то, что значило для меня больше всего в жизни. Он сказал мне: «Вы приехали сюда попробовать. Вам дали нечто. Но если Вы решите работать, то поймете, что ничего не получили. Хотите приобрести что-нибудь свое – научитесь воровать. То, что даю я, не имеет цены: это бесценно. Следовательно, если Вам оно нужно, украдите его.

У Вас есть возможность научиться работать. По правде говоря, очень немногие из ныне живущих людей имеют такую возможность, так как у большинства из них есть непреодолимые препятствия. Препятствия есть у всех – это заложено в человеческой природе. Вы узнали, что можно напрямую подключиться к Великому Накопителю Энергии, источнику всех чудес. Сможете постоянно поддерживать с ним связь– преодолеете все барьеры. Но Вы не знаете, как это сделать и не готовы это узнать. Вся работа еще впереди, но Вам показали, что это возможно. Пройдет двадцать, тридцать, может быть сорок лет прежде чем Вы овладеете силой, одолженной Вам на один день. Но имеет ли время значение, если такое возможно? Еще в юности я знал о существовании этой силы и барьеров, препятствующих человеку обладать ею, и я искал, пока не нашел способ смести все препятствия. Это величайшая тайна человеческой природы. Множество людей хотят быть свободными и знать реальность, но они не знают о барьере, не дающем им достичь этой реальности. Они приходят ко мне за помощью, но не хотят или не могут платить за нее. И если я не в состоянии помочь им, то не по своей вине».

Он вновь заговорил о Бытии и Знании, об опасности потерять все, если я буду опираться только на Знание. Его слова звучали беспощадно: «При излишке знаний, внутренний барьер может стать непреодолимым».

Я спросил: «Если я останусь с Вами, сколько потребуется времени?».

Учитывая то, что я только что услышал, я ожидал, что нужно по крайней мере лет двадцать, но он ответил: «Посвятите все свои силы работе, и, возможно, через два года Вы сможете работать самостоятельно. Но пока Вам нужен я, поскольку Вы не можете создать для себя подходящие условия. Впоследствии я Вам уже не понадоблюсь. Но в течение этих двух лет Вы должны быть готовы ко всему».

Я напомнил ему, что денег у меня нет, а оставаться здесь без оплаты я не мог, тогда он возразил: «Мне нужны не Ваши деньги, а Ваша работа. Множество людей могут дать мне деньги, но очень мало тех, кто может работать. Я дам Вам деньги. Вскоре я еду в Америку, и если Вы выучите русский, то будете моим переводчиком. Вскоре Вы научитесь читать лекции так, как мне нужно. Сейчас Вы должны брать, потому что Вам нечего отдать. Потом Вы будете готовы снять с себя последнюю рубашку во имя работы – так, как я готов сейчас».

Гурджиев давал мне возможность принять великое решение, но я знал, что не смогу принять его предложение. Я сказал себе, что должен уйти и заработать денег и вернуться. Он не просил меня решать: высказав свое предложение, он, казалось, потерял ко мне всякий интерес. Я даже не смог найти его, чтобы попрощаться. Начинался сентябрь 1923 года. В последний раз я поднялся вверх по холму к станции Фонтенбло и сел на парижский поезд. Эта глава была закончена, и, покуда я не вернусь, писать было нечего. Я и представить себе не мог, что пройдет двадцать пять лет, прежде чем я вновь увижу Гурджиева. Только после смерти Гурджиева я понял, что паттерн его жизни требовал отсылать прочь всех наиболее близких подходящих ему людей. Он прогнал П. Д. Успенского, Александра де Зальцмана и даже самого преданного из всех – Томаса де Гартмана. Он порвал отношения с А. Р. Орагом, Морисом Николлем и многими другими. Никто так и не смог вернуться к нему, хотя некоторые пытались. Мне повезло больше. Но моей заслуги в этом не было, просто я был моложе остальных и через двадцать пять лет все еще мог предпринять еще одну попытку.

Глава 11
Противоположные влияния

Вернувшись в Лондон больным и измученным, я быстро поправился. Успенский при встрече принялся меня расспрашивать. Я хотел, но не смог рассказать ему о том, что я пережил. То, что произошло со мной, предназначалось тому Беннетту, каким я должен был когда-либо стать. Поэтому рассказывать мне было неловко, словно я хотел показаться кем-то, кем в действительности не являлся. Я пересказал, как мог, лекцию Гурджиева об энергиях и изменениях скорости. Успенский не проявил особого интереса.

Миссис Бьюмон очень огорчилась из-за того, что так и не смогла понять Гурджиева. Гурджиев ускользал от ее проницательного ума. Привыкнув составлять определенные и, как правило, очень точные заключения о людях, она как-то пришла к Успенскому и попросила: «Вы должны рассказать мне правду о Гурджиеве. Он необычный человек, я это знаю, но никак не пойму – очень хороший или очень плохой? Мне он нравится и я его ненавижу. Я бы не хотела подпасть под его влияние. Скажите откровенно, что думаете Вы?» Успенский ответил просто и без раздумья: «Уверяю Вас, Гурджиев – хороший человек. Но Беннетт совершенно правильно ушел: он еще не готов к такой работе».

В течение осени и зимы 1923 года я регулярно посещал собрания Успенского и работал с маленькими группами. Нас завораживали рассказы Успенского. Я упорно практиковал основные психологические методы самонаблюдения, самовоспоминания и борьбы с привычками. В группах мы искали связи между космическими идеями Гурджиева и современными научными открытиями. Эта работа занимала почти все мое свободное время. Днем я продолжал вести дела Лондонского представительства султана Абдула Хамида. Джон де Кэй занимался одновременно множеством дел, и всегда находились люди, которых нужно было принять. Группа лондонских финансистов заинтересовалась проектом. Я запрашивал информацию из Турции, чтобы быть готовым ответить на их вопросы.

Двадцать второго января 1924 года было сформировано первое лейбористское правительство, премьером и министром иностранных дел которого стал Рамсей МакДональд. Хендерсон, секретарь лейбористской партии, считался всемогущим серым кардиналом. Филип Сноуден был назначен канцлером. Джон де Кэй решил вернуться в Англию, полагая, что эти его друзья, для которых он столько сделал во времена Первого Интернационала в Цюрихе и Амстердаме, помогут ему обеспечить разбирательство в третейском суде княжеских земельных притязаний на английских арабских территориях в Месопотамии и Палестине.

Он просчитался. Лейбористское правительство следовало гражданским интересам во всем, кроме основных разногласий. Министерство иностранных дел долгое время находилось во враждебных отношениях с Турецкой правящей фамилией, и МакДональду посоветовали отклонить просьбу об арбитраже. Джон де Кэй не сдался и изложил свои требования Артуру Хендерсону, который по природе своей всегда с готовностью выслушивал жалобы обиженных. Турецкая правящая фамилия была недавно выслана из Турции национальным правительством, которое провозгласило Республику. Многие оказались без средств к существованию, практически без гроша в кармане, в разных европейских столицах. Таким образом, Джон де Кэй оказался защитником побежденных. Он был настолько убежден в правомочности княжеских притязаний, что просил только о назначении арбитража в любом из английских судов. В середине апреля 1924 года дело вроде бы сдвинулось, но тут законники иностранного отдела обратили внимание на тот факт, что им приходится иметь дело не с наследниками Абдула Хамида, а с американской компанией. Об этом стало известно в Государственном Департаменте в Вашингтоне, а заодно и о пребывании Джона де Кэя в Англии. Старая неприязнь к Джону де Кэю, связанная с его деятельностью в Мексике, вспыхнула вновь. По навету мошенника, в Лондоне было сделано новое заявление о выдаче де Кея в связи с продажей мексиканских правительственных облигаций. Он был арестован и препровожден в Брикстонскую тюрьму. Я поспешил навестить его. Миссис Бьюмон, ярая противница его приезда в Англию, уже сожалела, что я оказался втянут в эти сомнительные дела. Однако она не унывала и работала, не покладая рук. В основном благодаря ее усилиям, Джона де Кея сразу же выпустили под залог, и началась изнурительная борьба против его выдачи Соединенным Штатам. Сэр Джон Кембелл, главный судья на Боу-стрит, относился к нам не без сочувствия, но де Кэй настроил его против себя, обрушившись на так называемую лояльность американского посольства.

Естественно, дело основывалось на документальных свидетельствах. Я окунулся в него с головой, словно моя собственная свобода была под угрозой. До сих пор я не подозревал об обаянии юриспруденции. Это был новый мир, и я должен был в нем разобраться. Часами я просиживал с законоведами, бившимися над нелегкой задачей – доказать, что данный случай не относится к prima facie. Думаю, мы все были уверены, включая главного судью, что де Кэй был обвинен ложно: несомненно, это оптимизм заставил его взять на себя обязательства, которые невозможно было выполнить. Де Кэй утверждал, что он – жертва политических гонений, и рассчитывал на помощь МакДональда и друзей из Второго Интернационала.

Мне приходилось донимать членов правительства просьбами вмешаться и отклонить запрос о выдаче без слушания дела. Тщетно я объяснял де Кэю, что это противоречит английским законам. Его положение было двусмысленным, поскольку британское и американское правитесльства не признавали президента Хуэрту, в то время, когда де Кэй был его агентом. Дело тянулось четыре месяца; я усвоил более чем горький урок о малодушии хороших людей в затруднительной ситуации. Сер Джон Кэмбелл был справедливыми и терпеливыми явно озабочен тем, что от американской настойчивости в этом деле попахивает политикой. Но в конце концов он отдал приказ о выдаче. Джон де Кэй был вновь арестован и вывезен в США. Больше я его не видел. Озлобленный, он запил. Не доверяя американскому правосудию, он не сомневался, что его засадят до конца дней. На самом же деле, заполучив его обратно в штаты, Департамент правосудия счел дело недоказанным, и де Кэя вскоре освободили.

Мое общение с де Кэем продлилось чуть более двух лет, и я многому у него научился, в особенности широкому взгляду на любую проблему. Он обладал редкой способностью просто излагать свои мысли. Именно он наглядно объяснил мне, что в этой жизни следует рассчитывать только на себя. Мне было только двадцать семь, когда его депортировали, и в то время я слишком сильно на него полагался. Во многом он являл собой полную противоположность мне. Его сердце, отнюдь не ледяное, вспыхивало при малейшем намеке на несправедливость, но он страдал практически безнадежной болезнью – верил, что он не такой, как все. Его слабости были особенно очевидны в свете того, чему учил Успенский. Миссис Бьюмон и я очень хотели, чтобы эти двое встретились. Однажды нам удалось свести их, но из этого ничего не получилось. Джон де Кзй, горевший желанием помогать другим, не смог понять, насколько ему самому нужна помощь. Вдвоем с миссис Бьюмон мы гадали, что бы сделал с ним Гурджиев. Но теперь Гурджиев был далеко, в Америке, с русскими учениками. Однажды вечером Успенский пригласил меня на собрание в дом Ральфа Филлипсона на Портландской площади. Нас было не более десяти человек, и планировалось явно не обычное занятие. Успенский сразу сказал: «Я попросил вас прийти, чтобы сообщить, что решил порвать все отношения с мистером Гурджиевым. Вы можете уйти и работать с ним или остаться со мной. В последнем случае вы должны пообещать, что не будете тем или иным способом общаться с Гурджиевым или его учениками».

Хотя я и знал о разногласиях между Успенским и Великим Жрецом, столь прямое объявление ошеломило меня. Большинство из нас трепетало перед Успенским, поэтому только Филлипсон, грубоватый северянин и очень богатый человек, от которого Успенский зависел, осмелился задать вопрос, вертевшийся у всех на языке. Успенский был явно готов к этому и заговорил медленно и осторожно: «Мистер Гурджиев – человек экстраординарный, и его возможности намного превышают таковые любого из нас. Но и он может ошибаться. По-моему, он сейчас переживает кризис, последствия которого невозможно предвидеть. Большинство людей обладают многочисленными «Я». Если все эти Я перессорятся, большой беды не будет, потому что они слабы. Но у мистера Гурджиева только два «Я» – очень хорошее и очень плохое. Я верю, что хорошее когда-нибудь одержит победу. Но сейчас, в разгар битвы, находиться рядом с ним крайне опасно. Мы ничем не можем помочь ему, равно как и он, в его теперешнем состоянии, ничем не может помочь нам. Поэтому я решил порвать все связи. Но это не значит, что я против него или что я считаю его поступки плохими».

Кто-то спросил: «Если он пойдет по неверному пути, что может случиться?»

Успенский ответил: «Он может сойти с ума или навлечет на себя несчастье, в котором пострадают все окружающие».

Помнится, я ничего не сказал. Я был много моложе других собравшихся, и во всем этом было нечто, чего я не мог понять. Я, безусловно, хотел быть с Гурджиевым. Он был особенным и внушал мне доселе неведомое чувство любви. Ему я обязан удивительным опытом. Но при этом я знал: к Гурджиеву я не поеду. Я был обречен продолжать жить так, как жил.

Годы спустя меня спрашивали, почему я не последовал за Гурджиевым. Не думаю, что причиной тому предостережение Успенского. Было похоже, будто Гурджиев сам уходил от меня, запретив следовать за собой.

Позднее я узнал, что незадолго до этого Гурджиев попал в ужасную аварию: сидя за рулем, он на огромной скорости врезался в дерево по дороге из Парижа в Фонтенбло. Этот удар обрушился и на всех живших в то время рядом с ним. Особенно тягостными были дни, когда Гурджиев с тяжелой травмой головы, без сознания, был между жизнью и смертью. Он сам подробно описывает это происшествие и его причины в потрясающей автобиографической главе его неопубликованной книги «Жизнь реальна только тогда, когда Я Есть." В этой книге показано воздействие разрушительных сил, препятствующих изменению хода человеческой истории, на которое направлена Гурджиевская система обучения.

В течение 1924 года я много работал с Успенским, помогал ему переводить его книги с русского на английский. Хотя я часто отлучался из Англии, мне удавалось активно работать в группах. Я считал эту работу крайне важной и был готов пожертвовать всем ради достижения цели – сознательной индивидуальности, – которую Успенский поставил перед нами. Двухлетнее упорное самонаблюдение давало мне основание полагать, что я знал самого себя и свои слабости. Теперь, почти треть века спустя, я понимаю, что тогда даже не приблизился к желаемому результату.

Внешние обстоятельства моей жизни не были блестящими. Джон де Кэй вышел из игры. Его Американская корпорация не смогла выполнить обязательства перед наследниками, и их отношения прервались. Нужно было либо вообще отказаться от проекта, либо начинать сначала. Я чувствовал, что должен предпринять еще одну попытку. Впервые в жизни я был действительно одинок: ни совета, ни поддержки ждать было неоткуда.

Старый приятель миссис Бьюмон свел меня с нужными людьми – так, чуть ли не спонтанно, сложилась группа разбогатевших во время войны дельцов, ищущих применения своим деньгам в новых странах. Мне доверили вновь связаться с наследниками. Я побывал в Париже, Ницце, Риме и Будапеште. Все мои расходы, включая встречи с наследниками и выдачу им небольших авансов, были оплачены. Последующие полгода, успешные внешне, не были плодотворны для внутренней жизни. Я обошел все кабаре и ночные клубы в полудюжине городов. Слишком много пил, общался с женщинами того странного полусвета, который раньше был мне неизвестен. Наконец все контракты были подписаны, и я с триумфом вернулся в Англию. Свой образ жизни я объявил необходимой составной частью моего опыта, но до сих пор не знаю, так ли это. Мы не в состоянии понять то, чего сами не пережили, но это вовсе не означает, что так уж необходимо понимать людей, живущих немедленным удовлетворением любых своих желаний. Я не вижу смысла в публичном покаянии, но признаюсь, что "с июля 1924 по февраль 1925 мой образ жизни был далек от высоких идеалов.

Заключение контрактов пришлось на благоприятный момент. Ратификация Лозанского договора позволила вести переговоры со странами-победительницами. В Будапеште один из наследников познакомил меня с мэтром Симосом, бывшим министром юстиции Греции, который заверил меня, что правительство Греции признает частную собственность султана. По его мнению, чтобы получить землю, нужно было вложить британские деньги в развитие сельского хозяйства, добычу минералов и недвижимость в городах Македонии.

Это звучало заманчиво. Моя связь с Грецией упрочилась встречей в Ницце со старым знакомым, мэтром Аристиди Георгиадесом, греческим юристом, в прошлом членом мабейна Абдулы Хамида, известным в качестве непревзойденного посредника. Он вызвался добиться от греческого правительства официального признания прав наследников, основываясь на предложении мэтра Симона. Греческий посол в Лондоне подтвердил его статус в правительстве, и мои патроны решили предпринять попытку договориться о земле в Греции.

Меня попросили вести переговоры. Я оказался перед выбором. Мои предыдущие отлучки из Лондона не превышали нескольких недель, и я мог работать с группой Успенского. Теперь же предстояла поездка на месяцы, а может, и годы. Я отправился к Успенскому за советом. Уклонившись от прямого ответа, он рассказал мне такую историю. «Есть такая русская сказка. Один богатырь отправился в поход. Спустя какое-то время дорога, по которой он ехал, разделилась на три. Раздумывая, куда направиться, он вдруг увидел старика, который рассказал ему, что на правой дороге он потеряет коня, на левой – себя, а на той, что прямо перед ним, – и себя, и коня. Рассудив, что богатырь без коня беспомощен, а конь без богатыря бесполезен, он поехал прямо. После отчаянных приключений, когда сбылось предсказание старика, он наконец достиг цели». Успенский добавил: «Вы сейчас в таком же положении. Но, послушайте, если бы богатырь выбрал любую из двух оставшихся дорог, результат был бы тем же. Быть настойчивым и никогда не сдаваться – вот единственное условие».

Этот разговор врезался мне в память. Многое было за то, чтобы остаться в Англии. Мадам Успенская только что приехала в Лондон. Я учил ее английскому и учился у нее русскому. Успенский позволил мне больше участвовать в работе. Вместе с доктором Морисом Николлом я отвечал на вопросы на собраниях в отсутствии Успенского. Я был крайне заинтересован и видел возможность собственного вклада в обучение. Но, оставаясь в Англии, я лишался средств к существованию.

Я сказал Успенскому: «Уверен, эта работа может привести к достижению осознания и бессмертия, но, сомневаюсь, смогу ли я это сделать. Чем больше я думаю о себе, тем кажусь себе менее способным достичь чего-либо. В самом деле, за последний год я скорее отступил, чем продвинулся вперед».

Мы сидели в его маленькой гостиной на Гвендвр-роад, в западном Кенсингтоне. Он стоял спиной к огню, как обычно, вглядываясь в меня через мощное пенсне. Глубоко вздохнув, ответил: «Вы уверены, что эта работа даст Вам осознание и бессмертие. Я – нет. Я ни в чем не уверен. Но знаю, что у нас ничего нет и нам нечего терять. Для меня это вопрос не надежды, а уверенности в том, что другого пути нет. Я многое испробовал и многое повидал, чтобы во что-то верить. Ноя не сдамся. Принципиально, да, я верю, что можно найти то, что мы ищем, – но я не уверен, движемся ли мы по верному пути. Но ждать сложа руки бессмысленно. Мы знаем, что у нас есть нечто, пришедшее из Великого Источника. Возможно, из него придет и что-нибудь еще».

Я был глубоко тронут искренним признанием Успенского. Оно придало мне гораздо больше сил, чем любое твердое уверение. Вернувшись к миссис Бьюмон, я все ей рассказал. Она считала, что не вправе ни советовать мне, ни вообще высказывать какое-либо мнение. Мне решать. Если я отправлюсь в Грецию, сказала она, она последует за мной, пока мое положение не определится.

С ее стороны это было героическое предложение. Я только что развелся с Эвелин. Процедура была болезненной для нас обоих, поскольку мой тесть разыскал в моей комнате ее письма ко мне в тот последний раз, когда я навещал жену и ребенка. Письма зачитывались в суде и широко цитировались в газетах. Со своей стороны, я не сомневался, что хочу жениться на ней, что и собирался сделать при первой же возможности. Друзья всячески предостерегали ее от этого шага, говоря, что брак с мужчиной 22 годами младше, не может продлиться долго. Как ни странно, моя мать, всего шестью годами старше миссис Бьюмон, стала ее близким другом и полностью поддерживала наш брак.

Все эти «за «и «против» не волновали меня. Я знал, что хочу разделить свою жизнь с этой женщиной. Я прекрасно понимал, что она умрет раньше меня и я останусь один. Но я был уверен, что никогда ее не покину. Так оно и случилось.