Текст книги "Свидетель или история поиска"

Автор книги: Джон Беннетт

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 33 страниц)

Пока я был в тюрьме, меня регулярно навещали жена и мать. Моя мать была очень огорчена. Она ничего не понимала в происходящем, и ни у кого не находилось времени толком все ей объяснить. Один из моих содиректоров Ширли X. Дженкс прибыл из Лондона для соблюдения интересов Эгейского треста. Он посоветовал моей матери немедленно возвращаться в Англию. Она решила отправиться к сестре во Флоренцию, и он посадил ее на пароход раньше, чем моя жена успела вернуть ей уверенность. Она была расстроена не фактическим событием, а потому, что боялась, как бы я не унаследовал слабость моего отца, который вечно влипал в разные истории, когда мы были еще детьми.

Мои адвокаты предлагали различные способы освобождения. Один из них предполагал, что греческие власти закроют дело, если я покину страну. Это было неприемлемо, так как подразумевало отказ от наших притязаний безо всякой веской на то причины. Другой, еще более дикий путь – обвинить беднягу Нико, томившегося в тюрьме в Кавалле, во взяточничестве и коррупции, а меня объявить невиновным как находящегося в неведении относительно действий моего агента. Не было никаких данных в пользу того, что Нико действовал с помощью взяток, поэтому было бы несправедливо взвалить на него всю вину. В действительности, я был убежден, что Нико скорее прибегал к помощи бутылки вина или другой столь же невинной плате. Он даже не получал от меня денег, достаточных, чтобы платить взятки.

Затем было предложено, чтобы я был освобожден под залог. Казалось, что это просто, но тут на сцене вновь появился Аристиди Георгиадес. Он осознал совершенную им ошибку и настаивал на использовании того замешательства, в котором находилось греческое правительство, для того, чтобы форсировать признание подлинности спорных документов. Он горячо Доказывал, что я должен быть освобожден без всяких условий. Несколько недель переговоров не принесли желаемого результата. Жена взяла ситуацию в свои руки. Ее греческая приятельница, работница Красного Креста, заверила ее, что я легко могу имитировать болезнь, власти испугаются и тут же освободят меня. Я не хотел соглашаться с предложенным ею способом. Мне нужно было сделать вид, что у меня приступ аппендицита, описать соответствующие признаки, и желательно иметь высокую температуру. Последнего можно было добиться без труда, выпив немного йода за несколько часов до врачебного осмотра.

Единственным местом, где тайно можно было выпить йод, была уборная, о которой я не упоминал, поскольку нет слов для ее описания. Предполагалось, что заключенные должны чистить уборную, но их никогда не проверяли, и оставалось только удивляться, как те заключенные, которые ее посещали, не подхватывали серьезные болезни. Признаюсь, я боялся. Меня предупредили, что несколько первых минут будут неприятными, но в целом йод не принесет никакого вреда, но я слабо верил в успех нашего предприятия. Однако я обещал попытаться и при первой возможности спустился в ужасное отхожее место и выпил нужное количество. Казалось, йод сжег слизистую глотки, я задохнулся и с минуту не мог дышать. Меня зазнобило, и, когда я с трудом добрался до кровати, у меня были все признаки острой лихорадки. Доктор должен был приехать ко мне через два часа, но, прождав четыре, я узнал, что ему что-то помешало и он придет только на следующий день.

Мысль о повторении представления подкосила меня, и, должно быть, я действительно выглядел больным, так как начальник тюрьмы встревожился и послал за тюремным врачом. Поскольку было задумано, что меня должен осмотреть независимый врач, я отказался и провел пренеприятнейшую ночь. Однако к утру действие йода прекратилось, и я смог выйти к своей жене, пришедшей навестить меня. Она ужаснулась моему виду, но вышла и вскоре вернулась с еще одним пузырьком йода, чувствуя, что любой ценой должна вытащить меня из тюрьмы.

Нелегко хладнокровно подвергать себя физическим страданиям, и я все еще боялся, что что-нибудь сорвется. При мысли о том, что я вновь окажусь в том отхожем месте, я испытывал непреодолимую тошноту. Но и такой опыт также до некоторой степени способствовал отделению внутреннего от внешнего. Я начал ощущать внутреннюю невовлеченность в страдания физического тела, с которым столь скверно обращались, и к тому времени был способен относиться ко всему происходящему так, словно бы это меня не касалось. Уловка удалась. В тот же вечер было выдано заключение о необходимости медицинского лечения, и меня перевели в больницу. Моя жена, в те дни перенесшая тяжеленный бронхит, ни разу не пропустила времени посещения тюрьмы и скрывала от меня свои страдания, так что я узнал о ее болезни только после освобождения. Моя мать уже уехала во Флоренцию к сестре на виллу Лемми.

Затем начались длительные маневры, чтобы начать судебное разбирательство. Греческие чиновники делали все, чтобы затормозить движение дела. Пока они тянули время, невозможно было продолжать переговоры, и, хотя Министерство Общественных работ благосклонно относилось к ирригационному проекту, оно не могло действовать без учета интересов беженцев, которые осели на нескольких фермах.

Эксперт закончил свои исследования и не нашел никаких свидетельств в пользу подделки. Тем временем Нико Николопулюс умер в Кавалльгкой тюрьме при невыясненных обстоятельствах, по официальной версии, от сердечной недостаточности, что вполне могло быть и правдой. Я был очень опечален сообщением о смерти Нико, так как не смог добиться его освобождения под залог и дал себя убедить адвокатам, которые утверждали, что ему лучше оставаться под стражей как жертве несправедливости.

Для оказания давления на греческих влиятельных людей мне посоветовали пожить в Кавалле, где в малом суде должно было слушаться дело. Мы с женой провели в этом маленьком греческом порту шесть-восемь недель. Греки обладают изумительными способностями грезить о великом, даже когда факты свидетельствуют о нищете и бессилии. Это было их силой, как, например, во времена Байрона, когда они первыми из покоренных султаном народов сбросили турецкое иго. Но иногда это выглядит просто смешно. Как-то раз мы с женой проходили мимо маленького чистенького домика в пригороде Каваллы, на котором висела огромная доска, гласившая: «Панкосмическая школа танца!» Имея дело с греками, нужно всегда учитывать их панкосмические притязания и не принимать их слишком всерьез.

В Кавалле делать было совершенно нечего, и я принялся за Упанишады. У меня был санскритский текст и английский перевод шести основных Упанишад, и, работая по несколько часов в день, я привел их в соответствие, которым пользуюсь и по сей день. Я также увидел некоторое психологическое значение особой последовательности идей в Упанишадах. Мне кажется, что западные студенты, которые, вслед за Шопенгауэром, относят Упанишады к проявлению вульгарного монизма или опираются на комментаторов, подобных Шанкарахарии, представивших свои трактовки через тысячи лет после Упанишад, потеряли связь с психологическим значением ритуала и пропускают многое из того, что можно узнать из этих древних работ.

Кавалла лежит в широкой бухте позади острова Тасос с самой высокой горной вершиной, сверкающей в лучах заходящего солнца. К юго-востоку находится священная гора Атоса, видимая почти каждый день в ясную погоду. Я хотел съездить к горе Атоса, но, неделя за неделей, откладывал поездку, ожидая, что задержусь в Кавалле до холодных осенних дней. Однажды я получил телеграмму, приглашающую меня в Лондон на совещание с моими хозяевами. Я выехал на следующий день, так и не посетив гору Атоса, но обогащенный тем уроком, что надо использовать открывающиеся нам возможности сегодня, не ожидая более удобного «завтра».

В Лондоне я обнаружил группу встревоженных людей, которые явно хотели от меня избавиться. Я не ошибался в оценке моего положения. Я ничем не согрешил против закона или морали, но привел весь проект к провалу. Я порекомендовал воспользоваться услугами Николопулюса, кроме того, Аристиди не преминул напомнить свой совет оставить в запасе документы о праве владения до достижения соглашения. Человеку присуще давать противоречивые советы, но вспоминать только те, которые оказались верными. Я ушел с поста управляющего директора, а Председатель согласился выкупить долю в компании, принадлежавшую мне. Компания взяла на себя расходы по моей защите. До Рождества 1928 года я оставался в Лондоне, чувствуя, как внезапно все смешалось в моей жизни, и понятия не имея, что мне делать дальше. Я убивал время, играя в шахматы, принял участие в Рождественском Съезде Гастингса, а также играл в команде за Кент. Играя на второй доске, я мог сразиться с лучшими игроками Англии. Этот опыт позволил мне увидеть свой серьезный недостаток. Я оценивал позиции так же, как и лучшие игроки, но из-за нетерпеливости проигрывал партии, которые явно мог бы выиграть. Таким я был, таким я и оставался. Увидеть собственные недостатки не означает наполовину их исправить. В большинстве своем люди не учатся на своих ошибках, как и на ошибках других. В некоторой степени мы приобретаем из опыта условные рефлексы, как собаки Павлова, но не учимся.

Шел 1929 год, мировую экономику сотрясали кризисы. Я мог позволить себе не зарабатывать на жизнь, и мы с женой спокойно жили в Лондоне. С Успенским я не общался по причинам, описанным в следующей главе. Вернулась моя мать, восстановившая свое обычное спокойствие и присутствие духа. Во время месяцев ожидания я начал писать, пытаясь выразить свое убеждение в том, что невидимый мир вечностных потенциальностей постоянно связан с миром актуальных событий. Таким образом я вернулся к изучению математики, заброшенной мною на восемь лет.

Зима сменилась весной, весна-летом, когда наконец я получил телеграмму, в которой сообщалось, что слушание дела назначено на 27 сентября в суде второй инстанции в Салониках, столице Македонии. Мы с женой вернулись в Афины Восточным Экспрессом, на котором так много путешествовали. Слушание длилось шестнадцать дней, три из которых я провел на месте для свидетелей. Я решил, вопреки советам своих адвокатов, не пользоваться услугами переводчика. В то время я очень хорошо владел современным греческим, но они очень боялись, что я попадусь в какую-нибудь ловушку. На открытии дела стало ясно, что за все эти месяцы не появилось никаких новых свидетельств против меня, и основная опасность исходила от меня самого. Но я настоял, уверенный, что смогу справиться. Допросы и перекрестные допросы длились много часов, пока наконец общественный обвинитель, мистер Георг Экзархопулюс, не поднялся и не заявил, что не может представить никаких доказательств моей вины и предлагает закрыть дело. Суд присудил греческое правительство выплатить нам издержки, и наделавшее много шума «Дело о подделке документов» закончилось.

Одним из следствий такого решения стало усиление притязаний князей. Группа, финансирующая Эгейский Трест, ощущала, как и все в мире, начало великой депрессии. Исчезла перспектива каких-либо крупных денежных вложений в Грецию. Была потеряна замечательная возможность дать работу десяткам тысяч греческих беженцев. Греческое правительство переживало тяжелый кризис, и, когда в конце года Венизелос вернулся к власти с надеждой на стабильность, сделать что-либо было уже практически невозможно.

Тем не менее, Эгейский Трест принял решение продолжать переговоры. Было очевидно, что" от меня мало толку, и я с огромной благодарностью получил значительную компенсацию за прерывание моего контракта. Я относился к себе гораздо хуже, чем другие. Часть моей жизни, продолжавшаяся восемь лет, закончилась поражением. С двадцати четырех лет я занимался делами наследников Абдула Хамида. Теперь мне было тридцать два; полностью оправдалось пророчество Успенского, что я потеряю и коня, и себя. Начинать сызнова было не так легко: сказывалось напряжение последнего года. Физически я очень ослабел: туберкулез, поселившийся в моих легких четыре года назад, обострился, и мой изможденный вид не на шутку пугал моих друзей. Я потерял уверенность в себе, чувствуя, что все, чего бы я ни коснулся, обречено на провал. Я очень хотел вернуться к работе с Успенским, но не имел никаких перспектив устроиться в Англии.

Глава 13
Назад, в науку

Годы с 1929 по 1933 стали годами больших перемен в моей жизни. В это время тесная связь с Ближним Востоком, длившаяся четырнадцать лет, оборвалась. Из международного искателя приключений я превратился в ученого, занимающегося специализированной областью индустриальных исследований. Труднее описать изменения в моей внутренней жизни, но они были не менее определенными. До этого я искал только собственную реализации, теперь я почувствовал ответственность за благополучие других.

По древнему преданию, душа человека рождается, когда он достигает тридцатитрехлетнего возраста. Несомненно, это предание связано с таинственной причастностью к смерти и воскрешению Христа, но впервые я услышал об этом от мусульманина многими годами позже того времени, о котором сейчас идет речь. Тем не менее, оглядываясь назад, я думаю, что горькие переживания в Афинах были неким родом смерти, а по возвращении в Англию началась новая жизнь.

Мои связи с Грецией не закончились. Во время процесса в Салониках меня навестил греческий инженер, случайный афинский знакомый по имени Димитрий Диамандопулюс. Он сказал, что убежден в том, что я являюсь жертвой тайного заговора против Венизелоса, и поражен моими планами по развитию турецкой недвижимости, которые я высказывал на суде. Он был единственным владельцем концессии добычи бурого угля в Веви, но без финансовых связей у него не было перспектив развития. Он предложил мне в качестве подарка половинную долю в деле, если я съезжу туда перед отправлением в Лондон и помогу в ее разработке.

Ничто не гнало нас в Англию, поэтому мы с женой решили поехать. Признаюсь, я был очень тронут таким проявлением доверия, столь отличающимся от моего внутреннего отношения к себе. Меня также привлекала мысль сделать что-нибудь конструктивное для Греции, которую, несмотря на все выпавшие на мою долю неприятности, я начинал любить.

По окончании поездки мы с женой поездом вернулись в Эдессу, город, знаменитый событиями раннехристианского периода, находящийся в преддверии горной части Албании. Здесь нас встретил Диамондопулюс, и мы на автомобиле проехали через Боденское ущелье к озеру Острово, в сотне миль к западу от Салоников на высоте две тысячи футов над уровнем моря. Оно имеет удивительные географические особенности по многим причинам. Пятнадцать миль в длину и шесть миль в ширину, оно чрезвычайно глубокое: в действительности его дна в самых глубоких местах так и не удалось достать. В его водах водились сомы весом до двухсот фунтов. Оно замечательно умело изменять свою глубину на тридцать футов в течение семидесятилетнего цикла. Этим объясняется наличием огромных пещер в известняковой горе Голем-Реки, где я бывал раньше по пути с востока. Пещеры действовали наподобие сифона, периодически то наполняясь водами Острово, то опустевая. Само озеро не имело прямого выхода к морю. Когда в 1880 году строили железную дорогу в Тирново, уровень воды был низким. К 1910 году вода поднялась и накрыла колею. В 1929 году, ко времени моего приезда, вода вновь опустилась, и показались старые рельсы.

К северу от Острово мы въехали на дикое, едва заселенное плато, на котором близко к поверхности залегали огромные запасы бурого угля. Мы остановились в деревне Веви, крошечном поселении, насчитывающем около двадцати домов, и нас приютила крестьянская греческая семья. Для меня это был безграничный отдых вдали от городской жизни и знакомых.

Тридцать лет назад северо-западная Македония была дикой, неразвитой страной. Болота вокруг Острово служили естественным заповедником для всех видов болотных птиц. Встречались также и горные птицы. В первое утро по приезде мы наблюдали пару огромных белых орлов, летящих вниз с Албанских гор. Это были великолепные творения, способные унести взрослую овцу или козу. Жители деревни не пытались охотиться на них, несмотря на нехватку пищи, так как верили, что орлы приносят удачу.

Угольная шахта в Веви состояла из одной штольни, или горизонтальной галереи, прорытой в склоне глубокого оврага. Главный пласт толщиной около сорока футов в основном состоял из ксилита и бурого угля. Стволы деревьев, покрывавших Южную Европу миллионы лет назад, погрузились под воду и образовали отложения. Среди пластов можно было даже распознать штабеля, сохранившихся карбонизированных древесных стволов. Я впервые видел столь большие запасы угля. Картина громадного запаса энергии, хранившегося миллионы лет и ожидавшего, когда человек придет и использует его, стало своего рода вызовом, с каким я не сталкивался раньше. Я решил сделать все, что в моих силах, чтобы помочь Диамандопулюсу, и поспешил обратно в Англию.

Единственный специалист по добыче угля, которого я знал, был Джеймс Дуглас-Генри, бывший в свое время моим соперником в деле наследников Абдулы Хамида. Мы подружились, он познакомился с Успенским и очень зауважал его. Пока я был в Греции, он с женой присоединился к кружку Успенского.

Мои отношения с Успенским испортились. Осенью 1929 года я окончательно вернулся в Лондон и позвонил ему, но был встречен грубым отказом. Мистер Успенский отказался меня видеть и запретил своим ученикам общаться со мной каким бы то ни было образом. Только в 1930 году я узнал причину такого отлучения. Когда меня арестовали, Успенский прислал мне дружескую телеграмму, в которой говорилось: «Сочувствую Беннетту, подпавшему под девяносто шесть законов». Это было напоминанием гурджиевской доктрины о том, что человек живет на этой земле, при этом сорок восемь различных ограничений и запрещений связывают его свободу действий. Вследствие своей глупости и слабости он может подпасть под действие девяноста шести законов, когда теряется возможность всякого выбора.

Очень хорошо понимая справедливость сказанного в телеграмме, я не чувствовал себя изгнанным. Вскоре в Англию вернулись Ферапонтов и Иванов, и осенью 1928 года я видел их вместе с Успенским.

Однако случилось так, что во время обыска в моей квартире в марте 1928 года греческая полиция забрала все письма, которые обнаружила. Среди них были два или три письма от Успенского, и полицейские, увидев русское имя, решили, что оно означает некую связь с коммунистами. Письма ко мне не вернулись, но были отправлены в Британское посольство для выяснения их политической значимости.

В результате, пока я находился в Кавалле, Успенского вызвали в министерство иностранных дел и поинтересовались его возможной связью с большевистской Россией. Он фанатично ненавидел большевиков, и мысль о связи с ними так разозлила его, что он долго не мог меня простить. Более того, опыт жизни в России сделал его подозрительным по отношению к полиции, поэтому он счел за благо порвать с тем, кто был столь неосторожен, как я.

Поначалу я испугался. Я подумывал о возвращении к Гурджиеву. У меня была возможность поехать в Париж, и я тут же направился в Prieure и спросил о нем. Привратник – француз сказал, что русские уехали, но больше ничего не знал. Я наводил справки в Париже, но не смог выяснить что-либо. Позднее я услышал, что в то время он был в Соединенных Штатах, переживая критический период собственного развития. Закончив свои книги, он готовился к еще одной попытке применить на практике ту психокосмологическую систему, которую разрабатывал с юности. Он не поддерживал связи с учениками в Европе. Таким образом, я был отрезан от источника помощи в моей духовной жизни.

Мы с женой сняли очень дешевую квартиру в Пимлико так, чтобы не растрачивать мои скромные средства. Несмотря на депрессию или, возможно, благодаря ей, я быстро нашел спонсоров для проекта, требовавшего небольших затрат. Дуглас-Генри представил меня еврею-финансисту, который заверил меня, что предоставит все требуемое финансирование, если получит хорошие технические отчеты.

Несколькими месяцами позже мы с женой вернулись в Веви, на этот раз с Дугласом-Генри и экспертом-угольщиком. Нужно было взять несколько проб, чтобы оценить уровень залегания угля. Это не заняло много времени. Я же пока собирал информацию об угольном рынке, транспорте, доступности рабочей силы и т. д. Я был очень доволен работой, так как у нее было качество объективности, отсутствовавшее в деле наследников Абдулы Хамида.

В Веви мы стали свидетелем события, которое часто описывается, но, тем не менее, произвело на меня огромное впечатление. Болота в Острово – место летней встречи аистов со всей Европы. В Македонии аисты встречаются довольно часто, но тут они прилетали по шесть, десять, двадцать и более птиц вместе. Это продолжалось четыре или пять дней, при этом аисты становились все более и более взволнованными. Они кружили все большими и большими стаями над болотами и воздух наполнялся бесконечным клекотом их голосов. Однажды рано утром мы услышали громкий звук и, выбежав из дома, увидели ожившее болото, сплошь покрытое взлетающими аистами. Мы находились к югу от болот, тянувшихся на много миль к северу. Неисчислимое количество птиц приняло форму огромной плотной колонны, а одинокие разведчики летели на расстоянии сотни ярдов от главной стаи. Они летели прямо над моей головой, и небо буквально потемнело. Я попытался было сосчитать их, но на шестой сотне сбился со счета; впечатление оказалось слишком сильным, чтобы выражаться в числах.

Я не сомневался в присутствии разума, действующего совсем не так, как человеческий. Долго после того, как птицы улетели, я стоял в изумлении. Я понял, что существует коллективное сознание, которое помнит, видит, знает сложный паттерн жизни аистов, но при этом не мыслит и не общается с помощью слов. Коллективное сознание каким-то образом собирает, объединяя жизни и цели, десятки тысяч аистов, покидающих летом крыши домов по всей Европе. Оно собирает вместе своих членов, и на короткое время можно увидеть великое Существо Аиста, чтобы затем оно вновь рассыпалось по речным берегам Египта и Эфиопии.

Мы немного знаем о таких сообществах и о коллективном сознании, которое разделяют их члены. Стоя в молчании, провожая взглядом огромных птиц, я внезапно увидел будущее человечества. Однажды мы приобретем человеческое коллективное осознание. Возможно, нам понадобятся миллионы лет, но в конце концов мы овладеем силой, несравнимой с силой ни одного их живущих видов. В этом видении, однако, время решающего шага вперед представлялось не столь отдаленным, и вскоре человечество могло уже выйти за узкие рамки национальностей, рас и религий в стремлении к единению.

Видение на несколько дней привело меня в состояние экзальтации. Я поговорил с женой о том, что увидел, и поделился с ней желанием рассказать об этом другим людям по возвращении в Лондон. Это подтверждало многое из того, что я узнал от Гурджиева и Успенского, и, если я не мог дальше учиться у них, я должен был сам начать работать с другими. Я был убежден в бессмысленности работы в одиночку. Жена пошла даже еще дальше, чем я надеялся. «Тебе пришло это видение, поскольку у тебя есть собственная задача. Ты слишком зависел от других. Если Успенский и отвернулся от тебя, то только потому, что знал – ты должен работать самостоятельно: собрать вокруг себя учеников и основать школу. Ты совершаешь ошибку, не доверяя себе и собственным силам».

Я не мог согласиться с ней. Слишком уж бросались в глаза мои недостатки. Я помнил о видении в Скутари восьмью годами раньше, когда мне было сказано, что об истинном значении своей жизни я узнаю не раньше, чем в шестьдесят лет, поэтому был уверен, что мне необходимо готовиться и еще далеко до собственного пути в духовном развитии.

Как бы там ни было, состояние повышенного осознания имело один явный результат. На следующий день я отправился в шахту и, глядя на пласт, только что срезанный Дугласом-Генри, понял, что некоторые деревья были превращены в древесный уголь, по-видимому, лесными пожарами миллионы лет назад.

Пока я смотрел на него, мне пришла в голову мысль: «Почему бы его весь не превратить в древесный уголь, основное топливо в греческих городах и селах? Леса опустошаются для получения древесного угля, а здесь имеется его дешевый и обильный источник».

Встретив Дугласа-Генри, я поделился с ним своими соображениями, и мы немедленно обуглили немного сухого бурого угля. В результате получилось нечто, столь похожее на древесный уголь, что мы немедленно загорелись энтузиазмом. В то время Греция зависела от импорта древесного угля из Югославии, а перед нами открывалась возможность не только самообеспечения Греции, но и его экспорта в средиземноморские страны, где древесный уголь все еще использовался в качестве топлива.

Я возвратился в Англию с большим запасом образцов бурого угля и лигнита и обратился к источнику знаний, никогда меня не подводившему: библиотеке Британского музея. Я нашел там несколько книг об угле, но ни одна из них не содержала значимой информации о лигните. Я решил провести собственные эксперименты. Я был лучшим учеником в школе по химии, хотя мое сердце принадлежало математике. Я выяснил, что Северный Политехнический институт предоставляет возможность частных исследований и объявил себя студентом, исследующим химию угля. Первые эксперименты оказались разочаровывающими: хотя я и получал древесный уголь, он горел с отвратительным запахом, делавшим его непригодным для приготовления пищи. Руководитель отдела, заинтересовавшись моими изысканиями, предложил мне проконсультироваться с Департаментом исследования топлива и познакомил меня с его директором, доктором С. X. Лэндером, наиболее добрым и отзывчивым человеком, который согласился нам помочь.

Я составил предварительное сообщение, которое получило одобрение, и вскоре была основана компания по добыче угля и развитию горнодобывающей промышленности Греции, установлен капитал и я назначен главным директором. Я обратился к сэру Джону Ставриди, председателю Йонианского банка, близкому другу Венизелоса. Он воодушевился. Сэр Сидней Лофорд, друг Дугласа-Генри, генерал в отставке, стал председателем компании, и недалеко от Лондонской стены были открыты офисы.

Мы с женой переехали в комфортабельную квартиру рядом с Брайанской площадью и принялись возобновлять знакомства в надежде, что некоторые из прежних друзей захотят работать со мной. Из этих планов ничего не вышло, но две или три случайные встречи изменили картину. Жена отправилась в Швейцарию к князю Сабахеддину и повезла ему немного денег. В поезде она познакомилась с молодым человеком, Люсьеном Майером, и он так загорелся нашими идеями, что попросил разрешения присоединиться к нашей группе. Вскоре после ее возвращения в Лондон в шестнадцатом автобусе между углом Гайд-парка и Викторией она познакомилась с женщиной, миссис Бибан Доби, которая с готовностью откликнулась на ее предложение поучиться. Я повстречал молодого одаренного химика в Северном Политехническом, который хотел найти новую картину мира, более всеохватывающую, чем могла предложить наука. Сестра моей жены, оперная певица, только что приехавшая из Парижа в Англию, присоединилась к нашему кружку с несколькими друзьями.

Таким образом, постепенно и без всякого плана в 1930 году возникла первая группа, за которую я нес полную ответственность. У нас дома прошли одна-две предварительные встречи. Увидев серьезную готовность работать, я глубоко задумался над складывающейся ситуацией. Я не считал для себя правильным выступать в качестве толкователя Системы Гурджиева без разрешения его самого или, по крайней мере, Успенского. Наконец, я решил, что надо начинать, но составлять полный отчет о каждом собрании и посылать его Успенскому. Посылая свои отчеты, я указывал, что, если он не одобряет моих действий, ему стоит только сказать, и я прекращу.

Месяцы шли, но в ответ я не получил ни слова. Группа медленно росла. Наши занятия служили мне самому громадным стимулирующим фактором. Я принялся усиленно бороться с собственными слабостями и привычками, что я уже давным-давно забросил. Я сохранил копии многих отчетов, которые посылал Успенскому. То, что я говорил, было интересно и часто верно, но, читая их почти через тридцать лет, я с болью осознаю, насколько в то время был далек от настоящих человеческих чувств. Я работал и учил только своим интеллектом. Сердце оставалось холодным, и даже видение человеческого единства, открывшееся мне в Веви, не сделало меня чувствительным к теплу человеческого общения.

Я убежденно говорил о различиях между знанием и бытием. Я помнил, что каждая беседа Гурджиева со мной фактически была вариацией на эту тему. Но я так и не понял то, о чем сам рассказывал. Я не мог усвоить простую истину: мне дали почувствовать вкус бытия, но не дали его самого. Я был столь же слаб и непостоянен, как и любой другой человек, и настолько же заблуждался относительно самого себя.

Закончилось лето 1930 года. Проект по разработке бурого угля успешно продвигался. Я постепенно приобретал уверенность, потерянную в 1928 году. В начале октября я неожиданно получил телефонное послание от секретаря Успенского, мадам Кадлубовской: «Мистер Успенский просит передать, что вы и миссис Беннетт с мистером Майерсом, миссис Доби, мистером Биньоном и майором Тернером можете прийти на лекцию в Ворвик Гарденс в следующую среду». Это было первое и единственное указание на то, что Успенский получал мои отчеты.

Та лекция была первой в серии, называвшейся, насколько я помню, «Поиск объективного сознания». Они вызвали в Лондоне большой интерес. Успенский выждал почти семь лет после разрыва с Гурджиевым. Все это время он продолжал работать с сорока или пятьюдесятью учениками в условиях строжайшей тайны. Теперь, решил он, пришло время предать гласности результаты этой работы. Ни словом не вспомнив прошлое, он позволил мне не только посещать его собрания, но вскоре поручил мне читать лекции вслух в его присутствии. Зачастую одну и ту же лекцию приходилось повторять два или три раза в неделю, столь значительным был поток людей, заинтересованных или, по большей мере, любопытных.

Успенский позволил мне навещать его на Гвендвр-роад, как бывало пять лет назад. Как-то он сказал мне: «Я ждал все эти годы, так как хотел узнать, что будет делать мистер Гурджиев. Его работа не принесла тех результатов, на которые он надеялся. Я все еще уверен, что существует Великий Источник, из которого пришла его Система. У мистера Гурджиева должна быть связь с этим Источником, но не думаю, чтобы она была полной. Что-то упущено, и он не может это найти. Если мы не можем установить связь через него, остается надежда прямого контакта с Источником. Но, ища, мы ничего не добьемся: он спрятан гораздо надежнее, чем принято думать. Следовательно, остается одна надежда: Источник сам будет искать нас. Поэтому я здесь, в Лондоне, читаю эти лекции. Если те, кто имеют истинные знания, увидят, что мы можем быть им полезны, они пришлют кого-нибудь. Но надо понимать, что сами для себя мы ничего не можем сделать. Самый важный секрет все еще не раскрыт. Мы можем подготовиться и подготовить других, но не можем сделать ничего позитивного».