Текст книги "Путь в рай (СИ)"

Автор книги: Джон Дори

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 10 страниц)

Глава 19. Клубок распутывается

В придворной жизни много своих скрытых опасностей и ловушек. Есть там и зыбучие пески, к которым тебя подталкивают медленно, но верно, есть шакалы, смело нападающие стаей на одного и рвущие жертву, поедая её заживо и развлекаясь криками боли, есть бесплодные участки, на которых как ни бейся – толку не будет.

Много чего есть.

И предусмотрительный человек хочет знать обо всём, особенно о том, во что его не посвящают, хочет иметь глаза и уши при дворе, даже если сам он прозябает в столице мелкого нищего вилайята, вроде забытого богом Хорама. Вали* Гянджуф-бек и был таким предусмотрительным человеком.

А как иначе? И с более спокойным правителем без этого не обойтись, а уж с Джаванширом, сидящем ныне на троне, – и подавно! Вспыльчив, гневлив, женоподобен (совсем обабился со своим гаремом! Вот что бывает с мужчиной, пренебрегающим суровой мужской любовью…) и не помнит себя в исступлении, может отдать приказ, а потом… Ну если не пожалеет о содеянном, то будет недоволен и уж точно начнёт искать виноватого, хоть во всём виновата лишь его собственная опрометчивость. Но обвинит он других. Разум у него изворотлив, советчиков под рукой много – каждый рад уловить, в какую сторону ветер дует, да указать Непобедимому Солнцу Бахрийяра на заведомо неугодного, выискать жертву. И так снова-здорово! Половину дельных людей выкосил гневливый эмир, никаких врагов не надобно, никаких войн.

Потому и шпионили при дворе все за всеми.

Захолустные беи и беки покупали сведения мелкими порциями, от случая к случаю. Наместник Джянгуф же имел постоянных осведомителей и платил им твёрдую ставку плюс премиальные за особо горячие новости.

И такая новость однажды пришла к нему.

Аль-Фатлум, Фатлум-ихшид*, первый маг эмира, был не только отстранён от должности, но и исчез в неизвестном направлении. Впрочем, направление сие неизвестно только дуракам, а умные указывали на бессветные казематы, на страшные каменные мешки под дворцом Несокрушимого Царя царей, эмира Дашдемира (да хранит его Создатель, ибо он практически родной сын этого самого Создателя и наместник на земле – кого и хранить, как не его?).

Другие робко намекали, что первого мага так просто не ущучить, может, направление, в котором он скрылся, и впрямь неизвестно и ведёт в более благополучные места, не такие страшные, как зиндан эмира?

Как бы то ни было, известие было важным.

Кто станет новым первым магом?

Аль-Хаят-ихшид? Прекрасно гонит глистов у собак эмира, шьёт раны и рвёт гнилые зубы, знает травы, составляет яды и бальзамы, но честолюбив не в меру: лезет во внешнюю политику. Да и в магии слабоват.

Нуреддин-эфенди? Весьма хорош! Лечит и усмиряет буйных, облегчает страдания и как провидец недурён. В точёном хрустальном шаре видит будущее, замечательно предрекает несчастья, войны и неурожаи, находит воров по чёрным следам… Всем хорош, да вот беда – жаден до власти и денег. Постарается подгрести всё под себя, интриган, каких мало, а зачем Великому визирю Акбану такой конкурент у трона?

Аббас-ихшид? Собой очень красив. Образован. Лекарь изрядный и провидец неплохой. Однако излишне самолюбив и злонравен. Такой и яду подсыплет и наговор устроит. Клиенты у него мёрли как мухи, едва расплатившись. Подпускать такого к вспыльчивому эмиру нельзя.

Пуран-ихшид? Тих и покорен, но маг из него, как из кизяка ятаган – никакой. Впрочем, лечит, лечит простые болезни: понос, золотуху у детей, лихорадку у рожениц. Вот только у Дашдемира желудок как у крокодила (да продлит Всевышний его годы!), и он не дитя и не женщина на сносях.

И так во всём. Талантливые – самолюбивы, умные – упрямы, мягкие – слабовольны.

Один Аль-Фатлум был хорош и ровен, что в магии, что в лекарской науке. И языки знал. Учеников брал, не таил знания под спудом. Да вот последний, этот… Как бишь его? Смазливый такой, глазастый… Свис? Янгиз? Нет, не вспомнить. Ну да ладно, потом, потом, не убежит.

Что делать сейчас? Кого предложить несравненному Дашдемиру? Кого подвести к божественному трону?

* * *

– Так ты жил при дворе, да? Ты был этим учеником главного мага – этого Аль-Фатлума?

– Да.

– А что потом? Ты сбежал?

– Сбежал, – легонько вздыхает Сарисс.

– И до солончаков добрался?

– Добрался, – улыбается Сарисс.

Улыбается, потому что там судьба настояла на своём и повернула так, что встретились те, кто никак иначе встретиться не могли.

* * *

Бободжон-бей – комендант маленькой крепостцы при соляных копях близ Тара обладал двумя пороками: трусостью и жадностью. Постоянным он тоже не был, и в зависимости от обстоятельств верх брал то один, то другой порок.

Бободжон-бей очень боялся начальства. Любого.

Очень сильно он не боялся эмира Дашдемира, потому что в глаза его никогда не видел и не рассчитывал увидеть, а не то б, конечно, испугался до полусмерти. А так он спокойно боялся Джака-Вытеснителя, Сурхана-Саяды и великого наместника Гянджуф-бека из Такаджи.

Вот с последним дело обстояло худо. Привычно бояться его не получалось, особенно после прошлогоднего визита, когда саджак* Бободжон-бей едва не обделался, завидев во дворе своей крепости группу гарцующих всадников в таких блестящих нарядах, что стало ясно: начальство и неприятности пожаловали.

Страху вали Гянджуф-бек (да пребудет он в Вечности!) навёл немало. Бободжон в жизни так не трясся, как тогда, когда ползал за сапожками наместника, подбирая пыль с ковра. Он даже растёр себе нос о старый ворс, но слава Всевышнему, смилостивился страшный человек – не пытал и не посадил на кол тут же во дворе родной крепости, только погрозил да изволил пнуть самолично, но так, для порядка. Это Бободжон понял.

Потом дозволил резать барана, остался на ночь и, пока пил чай, велел служить верно и даже посулил перевод в другое место, где сытнее и безопаснее.

И теперь нет более преданного Гянджуф-беку вояки, чем славный Бободжон. В огонь и в воду пойдёт – не он сам, конечно, а каждый из вверенных ему аскеров, – умереть за благороднейшего из наместников.

Наказ Гянджуфа касался не только аскеров, но и всяких новостей. Велено было докладывать о событиях.

Бободжон и рад бы доложить о чём-нибудь, но не случалось ничего важного. Не будешь же писать о сломанной лодыжке Акиф-наиба*: тот, вспомнив молодость, полез на алычу и застрял там, а после свалился. Или напишешь разве о пропаже малинового с золотом халата, забытого кем-то из свиты наместника и надеваемого ныне по торжественным случаям? Со временем в легенду о том, что бархатный наряд был пожалован коменданту лично Гянджуф-беком со своего плеча, поверили все, в том числе и сам рассказчик. Но халат пропал – прямо со двора. Как так? Ветром, что ли, унесло?

Или вот ещё: сдох любимый верблюд, но разве такое событие заинтересует великого сердара*? Конечно, нет.

Но теперь, казалось, наступил тот самый случай, когда есть что сообщить.

Мальчишка, доставленный аскерами, на лазутчика не походил: держался надменно, на расспросы не отвечал, сверкал глазами не пойми какого цвета и был так непрост, что Бободжон сначала почесал нос, потом затылок и уж потом зад, что означало самую напряжённую работу мысли.

Писать!

«Писать!» – к такому выводу пришёл Бободжон-бей. Кому? С этим вопросов не возникло: писать следовало наместнику Гянджуфу, в Такаджи. Во-первых, он, в отличие от тарских хедивов*, помнит о нём, о Бободжоне, а во-вторых, именно он оставил в крепости почтовых голубей.

И озабоченный саджак сел за письмо. Следовало писать коротко – послание должно уместится на лапке у голубя. Но чем короче он старался писать, тем больше бумаги у него уходило. Изведя три листа, два калама и выпив литр чаю, он сочинил следующее: «Господин! Тут мальчишка с глазами. Может, удрал из столицы? На нём пуд золота: пояс и цепки. Я не брал! Отправляю его в Тар, ибо долг. Ваш покорный!»

Голубь милостиво согласился улететь домой, в Такаджи, а Бободжон-бей с облегчением перевёл дух: пусть теперь тарские и такаджийские хедивы собачатся меж собой и решают, что за принц к ним попал и что с ним делать, а он, Бободжон, сделал всё как надо – отвёл от себя грозу.

И довольный саджак отправился на боковую.

–

Примечания:

* Вали – наместник

* Ихшид – (сияющий) титул мага. При получении маг должен был продемонстрировать свечение тела или какой-либо его части.

* Саджак – (букв. «знамя») здесь использовано в значении «начальник крепости, комендант».

* Сердар – начальник

* Хедив – вождь, военачальник

* Наиб – сельский староста

Глава 20. Конец рассказа

Меж тем в столице разгорался скандал.

Великий Визирь, правая рука эмира, был крайне недоволен.

Чем больше он узнавал о смазливом ученичке Аль-Фатлума, тем больше убеждался, что с ним всё запутанно и мудрёно.

Маги, знавшие мальчишку, брызгали слюной и верещали о зазнавшемся юнце, о наглом спесивце, пригревшемся под крылышком Аль-Фатлума (совершенно справедливо покаранного и низвергнутого ныне!), у него только глаза красивые – тем и берёт, нахал, невежа! А сам-то он ничего особенного из себя не представляет!

Меж тем особенное было.

Неправильно сросшуюся ногу Селим-бея сломал – сам! – и срастил снова, уже правильно, всего за неделю! Селим целовал землю и отсыпал золота. Золото проклятый бессребреник раздал нищим, с согласия учителя, разумеется.

Два сапога пара!

Толстого Бахрома пытались отравить, он выжил, потому что умолил Сарисса прийти к нему. Тот вылечил пострадавшего и виновного указал: Бахром-то думал на одну из жён и уже зашил её в мешок, чтобы закопать подальше от города, где-нибудь в пустыне, но мальчишка сказал, что мужчина виноват. Черноволосый и кривой на один глаз. Бахром-ага узнал торговца Сукхара, что живёт неподалёку от кладбища и там наверняка занимается всяким непотребством; жену везти в пустыню не стал, велел честно удушить и прикопать неподалёку, ведь она как-никак была его первой женой, и достойна лечь в ногах Бахрома в мавсолее, когда сам он туда переберётся, а этого ещё долго не случится – дай-то Всевышний! В утешение себе купил толстый Бахром ещё одну жену, потому как человек он нестарый и теперь здоровый, и потребности у него… Вот, правда, с потребностями стало что-то не то, ослабление наступило, а противный ученик мага не хочет больше приходить в дом уважаемого купца. Несчастный Бахром-ага!

Но несчастный или счастливый – Бахром жив и бегает на своих двоих, не сомневайтесь! Ругает всех жён, плохо служат, говорит.

И так во всём – там вылечил, тут вправил, там указал на вора.

Велел в одном доме поставить бочку с водой у крыльца, и когда через два дня занялся было пожар, бочка очень пригодилась – едва успели обгореть резные столбики веранды, а уж огонь потушили. Вот так-то! А ведь мальчишка просто проезжал мимо!..

И чем больше Визирь Акбан размышлял обо всём, что услышал, тем более привлекательной казалась кандидатура бывшего ученика. А что нужно для перехода из учеников в маги? Ну посветит там руками, излечит что попроще, и готово – вот вам новый маг-ихшад!

Мальчик юн – очень хорошо, жизни не знает, значит, им легко управлять. Способен на многое? Отлично! Долгие годы эмиру Дашдемиру обеспечены. И ему, и его верному Визирю.

Но когда Акбан-эфенди потребовал доставить к себе юную знаменитость, то оказалось, что мальчик исчез.

Вот просто два дня назад ещё был, а сейчас нету нигде!

* * *

Счетовод Кабиль задержал караван ненадолго. Всего-то надо было отправить брату в Тар партию списанных халатов. Чего пропадать добру, когда его ещё можно продать в городе? Ждали халатов всего день, что по солончаковским меркам – очень быстро. К вечеру уже стоял во дворе крепости навьюченный ослик, из-под поклажи едва копыта были видны.

Ещё денёк прибавил к ожиданию управляющий солеварней. У него обнаружился избыток соли, которую тоже можно было продать в Таре. Он задержал выход всего на день, что тоже было немного.

Потом наиб Акиф со сломанной лодыжкой добавил денёк – а что ж, пропадать первосортному изюму, которому место только на столичном базаре? Нет, конечно. Из уважения к калеке ждали его хурджины – ох и пахучие!

И так по мелочи накопилось задержек дня на три. Ко всему тому ещё и вышел караван в неурочное время – не с раннего утра, а ближе к полудню, на припёк, и пришлось дневать среди барханов, а уж только к вечеру, когда жара отпустила, пошли в полную силу, на восток, в Тар.

Одному из аскеров, тому что посмышлёнее, было велено требовать встречи с самим Сурханом-Саяды, описать обстоятельства поимки юного прохвоста и сдать оного либо самому властителю, либо его чиновникам под расписку.

В расчёте на грозное имя правителя Тара и отправил Бободжон-бей всего двух солдат охранять небогатый караван. А какой ещё выйдет из солончаков? Соль, виноград да пленник. Солдат и так мало!

* * *

– Теперь понятно. Но всё-таки, что с этим, с Гянджуфом? Чего он хотел?

– Сообразил, кто попался саджаку. Решил, что по получении Сурхан-Саяды отправит меня обратно, в Анджар. Как ещё удобнее это сделать, если не с налоговым караваном? Я бы всё равно попал в Такаджи, но совсем иначе, официально. А ему это было не нужно. Вот и напал.

– А зачем ему ты?

Сарисс раскрыл свои невозможные глаза, сейчас они чуть не светились – столько удивления!

– Как «зачем»?

– Он хотел отдать тебя потом, за отдельную награду? Как будто он тебя спас, да?

– Какая награда ему была бы слаще самой жизни? Гянджуф имел всё. Власть, богатство, силу. Он хотел только одного – сохранить всё это навеки. Для того я и понадобился.

Сарисс умолк, задумался на несколько тяжёлых, как ртуть, мгновений, потом добавил, глядя в пустоту:

– Он забыл, что человек рождается слабым и голым. Очень слабым.

Амад почувствовал, как по спине ползут мурашки.

– А что с ним теперь?

Молчание. Потом медленно, через силу, проталкивая слова сквозь гортань:

– Он лежит… Лежит на боку…

Это было так страшно, что Амад примолк. Страшно. Но и пожалеть Гянджуфа нельзя – из-за него жестокой смертью погибли дадаши. Но и они – не сказать, что вовсе невинны: убили стражника и оставили где-то других детей сиротами. И он тоже убивал… Зачем всё это? Почему так?

– Почему так? – прошептал он.

Сарисс собрал горсть песка, зажал в руке, пустил струйкой обратно. Ветер разбросал, раздул песчинки.

Не умеет он сказать то, что чувствует.

Песок… Ветер. Рука, сгребающая горсть. Жест придающий форму. Песчинки сейчас сложены так, потом рассыпаются, струятся в горку, и её разровняет ветер.

Все мы когда-то были скалой.

Все мы стали песком.

Песок не знает ни руки, ни ветра.

Но как это скажешь?

Быть может, глядя на печальное лицо Сарисса, и вспомнил Амад ту ночь на площади в Таре? Неподвижность, его странные, устремлённые во тьму глаза… Он-то думал, что женщина боится.

– Ты видишь будущее? Ты тогда, в Таре, тоже что-то видел? Да?

– Это обрывки, – говорит Сарисс. – Картины. Чужие чувства. Видишь, а сделать ничего не можешь. Не понимаешь – откуда? Просто возникло. Рядом. Где-то совсем близко. И тёмное. Тёмное висит…

– Ты пытался отвести? Да?

Совсем глухо, склонив голову:

– Пытался. Но невозможно.

Амад подползает к Сариссу, обнимает его колени.

Столько страданий!.. Столько…

– Но почему так?! – вырывается у него, – почему?

– Песок…

Амада осеняет:

– Это всё пустыня виновата, да? Если бы везде были сады, как там… – Амад вспоминает Сад Жизни и осекается.

Сарисс смеётся.

Амад сначала улыбается в ответ, но потом хохочет тоже.

Над пустыней проносится ветер.

Глава 21. Свет Сарисса

Амад не собирался расставаться с Сариссом как можно дольше. Если судьба не сыграет злой шутки, то их связь будет долгой. Амад хотел бы сказать – вечной, но в его реальности вечности было совсем мало – разве что песок да небо, но и они всегда менялось.

Он понимал, что рано или поздно Сарисс потребует равноправия на ложе. И думал, что готов к этому. Чем может удивить его неопытный партнёр?

Поэтому однажды, когда с застенчивой настойчивостью Сарисс потянул его под куст, Амад снисходительно улыбнулся.

Член Сарисса не пугал размерами, хотя на худеньком теле смотрелся внушительно. Никаких разляпистых крыльев, грибных шляпок и прочих излишеств в нём тоже не наблюдалось, ровный, стройный стержень с маленькой острой головкой – то что нужно для необременительного секса. Амад был согласен.

Всё с той же улыбкой он позволил уложить себя на спину, так же с улыбкой принял первые, немного робкие ласки…

А дальше началось нечто непредставимое.

Любовь Сарисса была похожа на любовь диковинного насекомого – она была медленной, цепкой, со странным застыванием на одной точке, с оцепенением, которое вначале казалось проявлением неуверенности, но которое на самом деле было настройкой, «прозвоном» тел. Он зависал, как богомол, в паутине бесчисленных сигналов, подстраивался, продвигался дальше.

Его касания, вначале казавшиеся безобидными, невинными, медленно, но неуклонно перетекали во что-то большее. Он действовал, как в бою: наращивал, подтягивал неведомые силы, неторопливо изучал жертву. Неспешно, едва дыша. Заглядывал в глаза. Припадая к лежащему.

Когда, в какой момент Амаду начало казаться, что пальцы Сарисса проникают сквозь кожу? Гладят уже не покров, а голые мышцы? Что его язык скользит по самым венам, пенит кровь, будоражит, вызывая мучительные сладкие судороги?

Поднимался, взвивался на дыбы огненный конь.

Каждое поглаживание, каждое невесомое прикосновение на самом деле жесточайше снимало кожу, обнажало мясо и нервы, пробивая их огненными вспышками, заставляло биться от острого страдания. Или это было наслаждение? Невозможная близость тел, срастающихся сквозь кожу, сшиваемых светом – в одно?

Амад потерял волю, ещё успев ужаснуться тому, что ему предстоит. Сарисс на этом не остановится, ему мало просто тела. Ему нужно прикоснуться к самой сути Амада, к самой его жизни, сколько бы её ни было. Он поведёт его дальше по волшебным тропам своей любви.

Но ведь я просто человек! А там невозможно, невозможно выжить! Я не выдержу! – пытался крикнуть Амад, прожигаемый потоками ярчайшего света, уже ворвавшимися в его тело.

Он плавился под ладонями Сарисса, плавился изнутри, теряя сознание, но не теряя восприятия. В нём просыпались вихри жара, раскручивались огненные колёса каких-то спавших прежде сил, отзывались, натягивались струны неведомых ощущений, запредельных и невозможных и всё-таки проживаемых им. Проживаемых только благодаря отчаянной нежности Сарисса («Я помогу, помогу тебе…» – шёпот, грохот с неба?).

«Поверь»

И он поверил. Скользнул, как капля крови скользит по нити неизбежного.

Он был музыкальным инструментом в безжалостных руках виртуоза, он стонал и плакал, сотрясаемый чудовищными аккордами. Он был горячим горлом соловья, поющего в свирепой тишине…

Он был…

Он парил…

Зависал в бесконечном пространстве, отчаянно теряя своё тело и так же отчаянно его ощущая.

Он плыл, подвешенный, распятый, насаженный на световую иглу, пронзённый ею – весь, сквозь всё тело и дальше, из бездны в бездну, и только эта мука властным рваным ритмом напоминала ему о бедной человеческой плоти.

И тогда он понял, что не вынесет этой последней светоносной, смертоносной ласки.

Свет Сарисса…

Он канул и исчез в этом свете.

Лопалась огнедышащая земля, умирали возродившиеся драконы, и сам он был певучей птицей, снова взлетевшей в бесконечное небо.

– Что там?

– Вечность…

Но таяли звёзды на далёком перевале. Рассвет омыл изувеченные горы. Всё пало.

Взметнувшуюся пыль прибил весенний дождь.

Он пережил.

Глаза открылись, впитывая мир. Ветхий, как старые одежды. Юный, как новорождённый оленёнок.

Кажется, он хотел что-то спросить…

– Разве можно днём увидеть звёзды?

Сарисс рассмеялся, слизывая каплю.

Глава 22. Вечерний чай

– А на востоке вы были?

В светильниках трепещет рыжее пламя, холщовые стены то вздуваются, то опадают – последнее время ветры всё чаще и всё несут какой-то неуловимый запах, тревожный, манящий…

Амад и Сарисс приглашены в палатку главы рода. Это большая честь – пить вечерний чай с Агроном Бар-Генти. Пусть род мал и беден, глава остаётся главой, особенно в своей палатке.

Агрон-ата провёл сухой коричневой ладонью по реденькой бороде.

– Были, Вадрин-джан.

– И что там?

– Там пустыня, друг моего друга.

– Пустыня везде, – с мудрой печалью говорит Амад в надежде, что его опровергнут.

Но Агрон-ата не слышит.

Он углубился в воспоминания, отыскивает там что-то, подходящее беседе. И в запасниках однообразной памяти находит эпизод из почти забытой зари жизни.

– Давно, в дни моей молодости, я ходил далеко на восток. С братом ходил. Брат был такой, как ты сейчас, а я был младше. Совсем немного младше. Месяц мы шли на восток. Потом ещё полмесяца. Там тоже пустыня. Другая, но всё равно пустыня. Песок. Такыры. Людей совсем мало, колодцев нет. От последнего оазиса мы шли уже два дня, и я хотел идти назад. Брат уговорил ещё день идти. Мы пошли. Утром собрались повернуть назад, но я увидел облако на горизонте, длинное облако – это были горы. Мы пошли ещё. Увидели белые шапки на вершинах. Это был лёд.

Агрон-ата умолк, ожидая реакции слушателей. Ещё бы! Глава рода не может лгать, но его рассказ очень похож на сказку. Лёд на жаре!

Но молодые люди внимают, рты у них открыты. Тот, что с глазами как звёзды, великий лекарь, кивает и говорит:

– Да, я тоже видел такое, лёд лежит высоко в горах и не тает никогда.

– Высокие горы! – соглашается Бар-Генти. – У их подножия лежит большая зелёная долина. Там растут высокие деревья и трава зелёная круглый год. Эту траву едят чёрные коровы, огромные, красноглазые, с толстыми рогами и очень злые. Но люди их всё равно укрощают, ездят на них и пашут землю. Я видел их. Там ходят стада дзёргов с тонкими шеями и хрустальными чёрными очами. Они щиплют траву и много их, очень много…

– Вот здорово! И вы там были? Там все счастливы? А за горами – край земли?

Старик пожевал губами, отхлебнул крепкого чая.

– Совсем остыл. – Покачал головой. – Нет, мы не пошли туда. Нам рассказали об этом люди, которых мы встретили. Счастливы ли они были? Не знаю. Они бежали от страшной болезни. Мор стоял в долине, великая река была так полна трупами, что чёрные толсторогие коровы не могли войти в воду и нежиться там, как они любят.

Амад затаил дыхание.

Агрон-ата долго смотрел в опустевшую чашку, словно забыв о собеседнике.

– Они говорили, что от этой болезни люди покрываются пузырями, гниют заживо и умирают в страшных муках.

– Чёрная оспа, – подал голос Сарисс.

Старик поднял на него выцветшие глаза.

– У нас по-другому это называют. Охъя.

– И что было потом? – спросил Амад.

Агрон-ата ответил без всякой охоты:

– Они просили проводить их до ближайшего оазиса. У них была с собой свежая вода, но я не стал пить. Пил свою, старую. А брат пил с ними. Я заметил, что лицо у одного из них очень красное, и сказал об этом Гушани. Только он не захотел слушать. Он всегда был очень здоровый. Сильный и благородный. Он сказал, что люди нуждаются в помощи, что нужно проводить их до Кашха. А я могу возвращаться один, если боюсь заразы. Я боялся. Я вернулся. Один.

В палатке наступило молчание.

– А что стало с этими людьми?

– Не знаю, что с ними стало. Но про Гушани больше никто не слышал. Так что далеко на восток мы не заходим. Не знаем, есть ли там край земли.

* * *

Генти кочуют по пустыне не бесцельно. Иногда бывает хороший повод оставить насиженное место – свадьба или рождение первенца в дружественном клане. Иногда плохой – появились разбойные люди, кончилась еда – надо идти дальше.

Сейчас клан спешил на юг, к оазису Яран, где каждое полнолуние собираются местные племена, устраивают торг, чаще обмен – денег у пустынников немного. Но бывает, что приходят в оазис купцы издалека, и тогда на ярмарке много товаров, много новостей, весело!

Оазис Яран большой, в несколько озёр-узбоев, соединённых протоками. Место красивое и безопасное. Потому что держит его Минуш – пожилая богатая вдова, у которой там большая усадьба и своё воинство. Порядки она блюдёт строго, несмотря на то, что женщина в возрасте.