Текст книги "Год багульника. Тринадцатая луна"

Автор книги: Джен Коруна

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 11 страниц)

Теперь, когда они сидели рядом, было ясно видно, насколько они схожи и, в то же время, сколь разнятся меж собой. Звериная мощь, упругая грация движений, которой никогда не достичь ни людями ни эльфам, хищный взгляд – добродушно-безразличный до поры, и всего через мгновение – острый, как бритва: оба хэура несли явный отпечаток происхождения. Звери одной стаи! Однако, в отличие от приятеля, чертами Сигарт почти не походил на рысь: разве что волосы были привычного для рысьего меха пепельного цвета, а верхушки вытянутых, как у эльфа, ушей украшали чуть более темные кисточки. На этом внешнее сходство заканчивалось, ибо в его лице не было ничего кошачьего: звериная природа, столь явно проступающая в чертах большинства хэуров, почти не отразилась во внешности Сигарта – вместо этого она проявлялась в его жестах, походке, движениях.

Во всем остальном он был скорее похож на озерных эльфов из Инкра: обветренная кожа, глубоко посаженные пронзительные серые глаза… Сигарт имел привычку щуриться, будто от яркого солнца, и тогда они совсем суживались в щелочки под прямыми серыми бровями, а от уголков лучами разбегались морщины. Правда, для эльфа его черты были недостаточно тонкими, линия челюсти – слишком тяжелой, да и серая щетина, покрывавшая его подбородок и щеки, едва ли могла принадлежать эльфу, но в подобных тонкостях люди не разбирались, и винить их в этом было сложно – дабы не пугать горожан, хэурам было запрещено без крайней надобности заходить в город. Хотя, если честно, многие хэуры признавали, что людская еда ничуть не хуже свежепойманой добычи, а, возможно, даже и лучше. Именно эта мысль сейчас совершенно явно читалась на довольной физиономии Барета.

– Согласись, в этих людских норах есть своя прелесть, – отхлебнув большой глоток, провозгласил он. – Особенно когда можно набивать брюхо бесплатно…

Его слова были чистой правдой, обеспечение воинов Сиэлл-Ахэль бесплатным кровом и обедом действительно входило в обязанности каждого трактирщика, хотя порой совершенно не радовало оного.

Занятый свиным коленом, Сигарт промычал что-то неразборчивое: даже пышный бюст служанки, склонившейся над столом, чтобы поставить поднос с жареными куропатками, не смог отвлечь его от данного занятия. Зато Барет такого случая упустить не мог – улучив момент, он залепил увесистый шлепок по великолепному девичьему заду. Лицо Сигарта скривилось, пусть он и сам не отличался особой скромностью, но от грубостей товарища его коробило. Если бы он не знал, что перед ним один из самых сильных магов Серой цитадели, росх-хэур – «черная рысь», приближенная к самому князю – то наверняка бы счел, что имеет дело с обычным пошляком, неспособным ни на что, кроме болтовни да нехитрых интрижек в людских харчевнях. Но Сигарт знал, что простецкие замашки Барета не более чем прикрытие, ибо не было противника страшнее черной рыси.

Еще детенышами их отдавали в замок, под личный надзор князя, отбирая среди рысят по более темному меху и характерному взгляду. В отличие от других хэуров их глаза горели не желтым, а кроваво-красным огнем. Князь Сиэлл-Ахэль сам занимался воспитанием избранных, год за годом посвящая их в высшие тайны темной магии, закрытые для простых воинов. Росх-хэуры были гордостью и силой Сиэлл-Ахэль, встать поперек дороги черной рыси было равносильно смерти – о том, что случалось с теми, кто нарушил это правило, боялись даже говорить. И вот теперь эти непобедимые впали в немилость из-за какого-то остроухого, улизнувшего от них.

Тем временем Барет не унимался – он громко рассмеялся, увидев мрачное лицо Сигарта:

– Только не делай вид, что тебе не по нраву этот лакомый кусочек!

Сигарт отметил про себя, что облюбованная его другом часть тела девушки была несомненно хороша. Вильнув взглядом, красотка увернулась от очередной нежности росх-хэура и, потянувшись к Сигарту, обвила руками его шею. Хэур лениво отпихнул ее.

– Дай же поесть спокойно! – с досадой пробурчал он.

– Тоже мне, недотрога нашелся! – заорал Барет. – Может, еще скажешь, что это не ты улепетывал через окно, когда разъяренный муж той красотки с топором ломился в дверь, крича что-то про рысью шапку! Если бы не я…

Он не договорил, захлебнувшись самодовольным хохотом, и, размахивая кружкой с вином, фальшиво затянул:

Те-е-емная ночка, час для охоты

В теплую нору прячется зверь.

Темною ночкой, прячься – не прячься,

Нету спасе-е-енья от рысьих когтей!

Сигарт вздохнул – он уже много раз слышал этот шедевр в исполнении друга. Из-за этой песни тот даже получил себе прозвище: в Цитадели его так и называли – Барет Темная Ночка. Решив, что он еще недостаточно ознакомил посетителей трактира с разудалой жизнью рысей, росх-хэур продолжил:

Темною ночкой плачет красотка,

Порвано платье, смята постель.

Слезы напрасны, он не вернется,

В сто крат милее ему Цитаде-е-ель…

Кое-как допев куплет, Барет закашлялся так, что на глазах выступили слезы, а длинный хвост нечесаных волос затрясся в воздухе, как сумасшедший. Он поспешно отхлебнул большой глоток вина, довольно крякнул, взглянул на Сигарта пьяными глазами.

– Ну что ты на меня так смотришь! Думаешь, я не знаю, чем вы там занимались? Уж явно не песни пели!

– Да пошел ты! – рыкнул тот.

Конечно, все было именно так, но ему вовсе не нравилось, когда Барет припоминал эту старую как мир историю к месту и не к месту. Он решил сменить тему, а заодно поддеть товарища:

– А что это за слухи о том, как вы не смогли поймать остроухого?

Кошачья физиономия Барета скривилась.

– Да уж, чего скрывать, обошла она нас, стерва!..

Сигарт изумленно расширил глаза.

– Так это еще и баба была?! И вы ее упустили?!

– Ага, вот сам бы и попробовал ее поймать, – метнув в него убийственный взгляд, воскликнул Барет. – Верткая, что твоя змея! Хотя я лично думаю, не велика потеря… – он доверительно наклонился через стол к другу: – А вот Гастар, похоже, мыслит иначе – он просто взбесился, когда ему доложили об этом!

Сигарт незаметно обласкал вновь подошедшую девушку – куда нежнее, чем его товарищ – и пожал плечами.

– Ну и что же она хотела там увидеть? Авлахара своего, что ли?

– Вряд ли – с чего б тогда Турид стал шум поднимать? На авлахаров ведь смотреть не запрещено. Нет, тут что-то другое!..

Он зыркнул в сторону Сигарта, точно решая, стоит ли говорить ему, и, видимо, посчитав, что стоит, вполголоса добавил:

– Говорят, Гастар хочет отыскать меч самого Хэур-Тала – Нар-Исталь, Полночную Молнию, о которой говорит пророчество!

Он многозначительно откинулся, оценивая эффект, произведенный этими словами, но Сигарт только усмехнулся в ответ.

– Но ведь его утопили давным-давно: так написано в Книге темных путей, – он наморщил лоб, точно пытаясь что-то вспомнить, – ну, где-то там… перед пророчеством.

– Ну да, написано, – нетерпеливо бросил Барет. – Видимо, у Гастара есть причины думать, что кто-то достал клинок со дна моря и теперь прячет его.

– И кто же это?

– Не знаю, – пожал плечами росх-хэур. – Скорее всего, эльфы – эти малахольные вечно не в свое дело суются! Может, князь как раз и надеялся, что эта красотка с Озера сможет что-то дельное напеть, вот и озверел…

Сигарт с рычанием откусил большой кусок свинины в знак того, что его мало волнуют заботы князя. Барет тоже принялся за еду. Некоторое время оба с аппетитом ели; все еще жуя, Сигарт промычал:

– Кстати… я давно хотел узнать, почему Хэур-Тал выбросил Молнию в море?

Барет описал куриной ножкой в воздухе витиеватую фигуру.

– А кто его знает… Говорят, что когда он стал рысью, клинок потерял свою силу – вот он его и выкинул. Ну, ничего: Гастар достанет его и заставит работать! И тогда даже этим остроухим придется признать, что Хэур-Тал вернулся!

– Не знаю, не знаю, – покачал головой Сигарт. – Что-то кажется мне, что они будут придумывать все, что угодно, лишь бы не признать Гастара… Они ж, поди, считают, что избранный может быть лишь эльфом и никем иным, – он скривился, пытаясь придать своему лицу надменно-застывшее выражение, в его представлении соответствующее выражению лица эльфа. – И ведь доказать-то им ничего нельзя. Ну найдет Гастар меч, ну и что, думаешь, они так сразу ему и обрадуются?

Росх-хэур обреченно вздохнул.

– Темнота ты, одно слово! Интересно, чем ты занимался, пока учителя в Цитадели рассказывали вам про битву у Ин-Ириля? По горам своим лазил, как всегда?..

Сигарт фыркнул в ответ. Барет продолжил:

– Так вот, рассказываю для тех, кто безнадежно отстал – Нар-Исталь и станет доказательством истинности Гастара! Сила, заложенная в этот меч, настолько велика, что он по руке одному лишь Хэур-Талу: схвати его кто другой, он обожжет его, как настоящая молния. Потому он так и называется, усек?

Сигарт на мгновение отвлекся от еды.

– Стало быть, если Гастар – новое его воплощение, значит, он сможет справиться с этой игрушкой, и тогда остроухим не останется ничего, как смириться!

– Вот уж не ждал от тебя такой сообразительности, Окушок, – съязвил Барет. – Ну да! В Книге ясно сказано, что Хэур-Тал вернется аккурат к Кровавой луне – пусть даже и в другом обличье… Так что все сходится – и луна, и Моррог, и новый Хэур-Тал тут как тут! Все прямо как на блюдечке! Ясно тебе?

– Да ясно, ясно! Не мог, что ли, сразу нормально объяснить! А то еще и горы сюда приплел…

– Ладно, не бурчи. Жуй лучше, пока есть что.

Сигарт вернулся к еде, но новая мысль осенила его. Он быстро положил кусок обратно на тарелку.

– Слушай, а вдруг он ее не найдет? Ну, Молнию эту…

– А вот это плохо будет, – нахмурился Барет.

– А нельзя проткнуть Моррога другим мечом? Есть ведь на свете клинки не хуже этого Нар-Исталя. Ну а эльфы… Гур с ними – пусть себе не верят! Главное ведь, чтоб Моррог сдох, так?

Барет снова скроил презрительную мину.

– Сразу видно, высшей магии ты не обучен, иначе бы знал, что пророчества не могут обманывать – их ведь не такие как ты писали! Предсказание не может сбыться иначе, чем написано в пророчестве – или так, или никак. Первый вариант, как ты понимаешь, нам подходит больше… Сказано ведь: когда Нар-Исталь откроется в руке Хэур-Тала, все рыси как одна придут на его зов и будут сражаться за него, как когда-то! А нет меча – и сразу все не то. Так что придется Гастару еще поискать свою Молнию.

– Ну, найдет он ее, а если она так и не «откроется»? – не унимался Сигарт. – Ведь даже сам Хэур-Тал выбросил ее ввиду бесполезности. Почему на этот раз все должно быть иначе? Ведь Гастар тоже рысь, а уж никак ни эльф…

– Да – но рысь особенная, – выразительно изогнул бровь Барет. – Его сила под стать силе Молнии, и у него есть воля и желание владеть ею. Думаю, этого будет достаточно.

Он доел, локтем отодвинул от себя тарелку и откинулся на спинку стула.

– Хорошо, наверное, быть новым Хэур-Талом… – мечтательно протянул он.

– Чего уж тут хорошего? – пробубнил Сигарт, снова принимаясь за поросячью ножку. – Пророчество ж ясно говорит, не дожить ему до конца битвы: «прежде чем исчезнуть навсегда…» То бишь, прежде чем того… к воронам на обед пойти.

Дочиста обглодав кость, он с довольным видом утер губы рукавом.

– Грустно, наверное, знать, что ты скоро помрешь.

Барет издал нечто среднее между презрительным фырканьем и смешком.

– Это тебе грустно, а для Гастара это большая честь! Только представь себе – сам Хэур-Тал!

Некоторое время оба молчали. Сигарт – переваривая услышанное, Барет – флиртуя с вновь подошедшей служанкой. Наконец, взаимопонимание было достигнуто: усадив девушку к себе на колени, он небрежно махнул рукой.

– Да что там думать – пусть Гастар сам ломает голову, как найти Нар-Исталь. Наше дело сторона! Давай-ка лучше разузнаем, нет ли у этой красотки сестры или подружки, а то уж больно ты мрачный стал.

Он снова громогласно рассмеялся, девица смущенно хихикнула. Но Сигарту уже расхотелось щедрых ласк людских красавиц, история о Полночной Молнии неожиданно взволновала его. К тому же, в отличие от друга, он был неразговорчив по натуре – и так уже сказал за этот вечер больше, чем за последние несколько лун. Покончив с едой, он обтер руки о меховой жилет и поднялся из-за стола.

– Я, пожалуй, пойду, не обижайся, Ночка… Не люблю я этих городов, уж больно в них народу много.

Сидящая на коленях Барета девушка проследила за ним погрустневшим взглядом. Этот хэур ей нравился явно больше, чем его незатейливый товарищ.

– Воля твоя! – отозвался Барет. – Остался бы, где еще таких красавиц сыщешь? Ни дать ни взять, свиной окорочок!

– Нет, – Сигарт покачал головой, – это по твоей части. Хороших снов!

Он сгреб в охапку лежащую рядом сумку и стал медленно пробираться к выходу. Пропустив двоих солдат, с трудом вписавшихся в дверь, Сигарт вышел на воздух.

Глава 3. Чем опасен раненый дракон

Нескольких часов, проведенных в городе, вполне хватило для того, чтобы Сигарт успел затосковать по лесам. Выйдя за городские ворота, он сразу почувствовал себя вольготней. День был ясным, высоко в небе прозрачным облачком висела надкушенная луна. Он свернул с раскисшей дороги, изрытой следами колес, и упругим шагом направился в сторону темнеющего неподалеку леса, перепрыгивая через то и дело попадавшиеся канавы.

Как и все рыси, он предпочитал путешествовать в сумерках или ночью, но в краю людей было разумнее бодрствовать днем – в светлое время есть большая опасность столкнуться с людьми, и лучше встретить их во всеоружии. Правда, самого оружия у Сигарта было не так уж и много – в отличие от других хэуров, он не любил обвешиваться им: лишний металл сковывал движения, лишал тело нужной ловкости и вечно цеплялся за ветки и кусты. Из всех видов вооружения он признавал лишь ножи и меч: с таким набором вполне можно было дать отпор как конному, так и пешему противнику, а если надо, и более громоздким тварям, вроде сулунгов.

Пусть оружия было мало, в том, что все же осталось, Сигарту не было равных. Особо ему нравились метательные ножи из темного металла, которые были заложены за широкую перевязь. Сигарт гордился своими клинками – он специально ходил за ними в гномьи мастерские в самом сердце Бурых гор. Острые, словно бритва, точные как сокол, падающий на добычу, они были удобны в обращении: лезвия хэурских ножей делали такого же веса, что и ручку, чтобы их можно было метать, держа за рукоять: клинок неизменно входил в плоть врага острием вперед.

Не меньше гордился Сигарт и скромного вида мечем. В отличие от большинства хэуров, он носил его не на поясе, а в сумке за плечом, чтобы не мешал во время длинных пеших переходов. Несмотря на невзрачный вид меча, глаза знатоков неизменно вспыхивали завистью при виде светлого лезвия с квадратным клеймом мастерской самого Амарда по прозвищу Молот. Это был столь любимый гномьими оружейниками меч-восьмиручка, длиной в восемь ладоней, с прочным тонким лезвием, кромки которого слегка закруглялись к острию. Хотя обычно хэуры предпочитали более длинные мечи, Сигарт выбрал именно его за легкость и гибкость. Его лезвие было практически не тупилось – гномьи мастера довели его до бритвенной остроты на драгоценном точильном камне, истинное название которого было столь сложным, что его никто не употреблял. Вместо этого камень называли йок-ла-йок, в переводе с риани – «сталь-на-сталь» – вероятно, из-за серого металлического отблеска на сколах. За маленький брусок йок-ла-йока можно было прикупить целый табун чистокровных лошадей, но он того стоил: только с него сходили настоящие гномьи клинки – злые и долговечные.

Холодное весеннее солнце начинало постепенно катиться к горизонту, когда, миновав голые покосы и сиротливо чернеющие поля, Сигарт ступил под еще прозрачную лесную сень. Ему не очень нравилась эта местность – плоская, как стол, леса жидкие и невысокие, точно яблоневые сады. Рыси предпочитали густые чащи, где можно часами охотиться скрадом за добычей, не будучи замеченным среди деревьев. К тому же, Сигарт вовсе не горел желанием встречаться с людьми. В таких, как он, жители окрестных сел видели лишь опасность. Посему Сигарт старался держаться подальше от полей и дорог.

Войдя в лес, он успокоился и стал размышлять о предстоящем путешествии. Впрочем, размышлять-то, собственно, было не о чем – дорога к Озеру была только одна, через Галлемару, в Риан, а затем дальше, на север. За годы странствий Сигарт успел досконально изучить местную географию: населенная людьми Галлемара, где он сейчас находился, его не привлекала, куда более по нраву ему был Риан – край, раскинувшийся на север от людских поселений. Конечно, люди добирались и туда, но редко: естественной границей между Рианом и Галлемарой являлся заснеженный хребет, перебраться через который было не так уж и просто. Подобные горные цепи окружали Риан с запада и востока, образуя своеобразную круглую чашу. Горы, расположенные на западе, именовались Бурыми; за ними начинались Пропащие земли. Единственными воротами, соединявшими эти мрачные места с Рианом, был Ненастный перевал – под ним и приютилась рысья Цитадель.

Риан являлся родиной Сигарта и, по его мнению, был много интереснее и разнообразнее, нежели человечьи земли. На обширной территории уместился не один десяток городов, населенных самыми разнообразными существами – от эльфов и хэуров до гномов и странных народностей, названия которых никто даже и не знал. Так что Сигарт с радостью воспринял приказ возвращаться домой и теперь с удовольствием шагал через лес. Через четыре, максимум пять дней пути он доберется до Имрана, грязного городишки по дороге к северной границе людского края… По памяти Сигарт прикинул, что до него не более ста лиронгов. А потом до самых гор встречаются лишь одинокие постоялые дворы, призванные обеспечить путников самым необходимым. Зато какие там леса! Если все пойдет гладко, на третью полную луну он подойдет к подножью гор, перейдет Милданас – перевал, соединяющий южный Риан с Галлемарой – а там все просто! От перевала до самой Сиэлл-Ахэль тянулся основной тракт, на который неизбежно выходили все желающие попасть в земли людей или вернуться обратно. Сигарт недовольно встряхнул головой: только бы спокойно пройти через Серебристый лес, начинающийся прямо от спуска с Милданаса: об этом месте ходила дурная слава, и рыси старались в нем не задерживаться. Но до него еще была не одна сотня лиронгов и не одна луна времени…

По привычке обходя пятна рыхлого снега, чтобы не оставлять следов, Сигарт вспоминал все, услышанное за сегодня. Вспомнив воинственный азарт Барета, он невольно усмехнулся – неплохой он все-таки, хоть и пошловат. Рыси, как и всякий хищник, не сильно жалуют себе подобных, но в глубине души Сигарт был рад встрече с товарищем. Странно, что он до сих пор не сталкивался с ним в этих землях, ведь у них, похоже, было общее задание. «Да уж, скрываться рыси умеют, – подумал Сигарт, – что от чужих, что от своих!»

Из всех воинов Сиэлл-Ахэль Барет был, пожалуй, единственным, кого он мог действительно называть другом. Много зим назад Сигарт помог росх-хэуру в одной неприятной ситуации, и с тех пор их связывали приятельские отношения. Они не раз оказывались вместе в переделках, знали цену друг другу, а главное, им было нечего делить: интересы росх-хэуров пересекались с интересами обычных рысей примерно так же, как интересы медведя и волка – не тронь мою добычу, и я не трону тебя. Правда, в последнее время Сигарт видел товарища крайне редко, с тех пор как его отправили следопытом в Галлемару, он вообще ни разу толком не общался с хэурами. Разве что со скучающим начальством, словно в ссылке сидящим в людских городах – да и то, они лишь равнодушно выслушивали отчеты Сигарта и кивали головой, обещая при первой же оказии доставить их в Сиэлл-Ахэль.

Но, несмотря на вынужденную изоляцию, Сигарт был доволен своей судьбой. Путешествия были ему по нраву, еще в молодости он первым вызывался забирать заказы из оружейных мастерских в Бурых горах; постоянное движение было для него – как воздух, и нынешнее назначение не слишком тяготило. Идеальная бродяжья жизнь – никакой муштры, гуляй себе где хочешь, хоть рысью, хоть человеком, режь сулунгов для собственного удовольствия, да раз в две луны приходи в ближайший город с отчетом. Иногда, правда, Сигарт просыпался от жжения в груди – на коже проступали свежие следы рысьих когтей – значит, следовало срочно явиться в ближайший город для получения особых указаний. Обычно они ограничивались приказом зачистить окрестный лес от сулунгов, неожиданно нагрянувших из-за гор, или проследить за подозрительной магией, замеченной в городе – как бы она ни оказалась происками гарвов, воинов Моррога. Но на сей раз все было куда серьезнее: Сигарт понимал, что его беззаботному бытию пришел конец. Да и не только его… Он ясно чувствовал – то, о чем говорил Тив, изменит жизнь всего Риана. Эта мысль невольно будоражила Сигарта. «Кровавая луна! Даже в голове не укладывается! – думал он. – Столько времени все было тихо-мирно, а тут те раз, и все сразу стало по-другому! И это после тысяч зим ожидания!..»

Все хэуры знали историю возникновения своего народа. Историю, столь же давнюю, сколь и странную. Никто и не ведал точно, когда на небо взошла алая, как кровь, луна, однако она навсегда изменила судьбу Риана. В тот самый год Сын Неба – азарлар Сотт – сразил змея Катхана, вместе с бессчетными темными ордами приплывшего из-за моря на погибель всему живому. По сей день неизвестно, откуда явились на берег Ин-Ириля – Северного моря – непрошеные гости на черных кораблях с носами в виде вороньих голов. Явились, чтобы с помощью непобедимого чудища ширить свою темную власть над землями Риана, растить черные крепости и угонять в плен свободные народы. Никто из живущих ныне не знает, как выглядел монстр – его вид был столь ужасен, что и описывать строжайше запрещено. Его не брала даже смерть, ибо он сам был ее порождением! Не в силах убить монстра, Сотт силой божественного слова заточил его в воды Северного моря. Уходя, он приказал ста высшим магам оберегать это заклятие – с тех пор они пребывают в вечном сне на островах, что качаются на волнах Ин-Ириля; названные Непробуждаемыми, они берегут дыхание самой жизни.

Тяжела была борьба Сотта, но не он один тогда выступил против завоевателей. Плечом к плечу с ним сражался великий воин эльфов, избранный сын лунной богини Эллар – лучезарный Лагх. Много лет правил он Рас-Сильваном – городом лунных эльфов, и когда тьма накрыла Риан, он собрал под своими знаменами все эльфийские народы, объединив их в армию столь могучую, что слава о ней не померкла и доныне. Лагх привел эльфов, всех до единого, сражаться на берег моря. Решающий бой был дан в устье реки Айлит-Ириль, в Рысьем доле – покрытом лесами обиталище бессчетного количества рысей. Здесь, в месте, где могучие ели смыкались с широкими прибрежными дюнами, и сражался Лагх, стоя насмерть перед лицом врага. Стрелы его воинов летели стремительней ветра, заклятия ясноликих дочерей эльфийского народа были прочнее стали, а меч Лагха, прозванный Нар-Исталь – Полночная Молния – разил врагов без счета. Но воля богов жестока: когда змей, прежде чем погрузиться в пучину вод, издал последний ужасающий крик, земля на берегу моря на мгновенье раскололась, и древняя сила, некогда создавшая мир, вырвалась на свободу, смешав все в первозданном хаосе.

Прекрасные леса в мгновение ока погибли, смятые страшной силой; могучие деревья переломились, как тростинки – Рысий дол обратился в голую степь. Но еще печальней оказалась участь отважных защитников Риана. По воле злого рока Лагх и часть его отрядов угодили в разлом. А после того, как трещина закрылась, вновь вернулись в мир, но уже иными, чем ранее. Взметнувшийся вихрь сплавил в едином тигле все живое в округе, и прекрасные тела эльфов оказались навсегда слиты с телами рысей, что обитали в окрестных лесах. Их волосы стали густым мехом, руки – мощными лапами с острыми, словно бритва, когтями, а в груди каждого – билось хищное рысье сердце. Сердце, не ведающие ни любви, ни жалости… Лагх исчез: теперь его называли Хэур-Тал – Князь Рысей, а его братьев и сестер по оружию – хэурами.

Армия хэуров неистовой волной смела остатки темных сил, попытавшиеся укрыться в Бурых горах, и отбила у врага крепость Мар-Тангас. Война была окончена. Но напрасно ждали светлые города возвращения сыновей и дочерей – половина войска не пришла домой. Проклятые, потерявшие свое имя воины и воительницы Лагха не пожелали возвращаться туда, где они ныне были чужими. Большая часть ушла за Бурые горы, искать для себя новые земли и новую жизнь, с тех пор память о них рассеялась в мире, и никто и никогда не слышал более об их судьбе. Но были и те, кто решил остаться – самые непокорные, те, чей дух был дерзок, а сердца навечно впитали в себя ярость битвы. Не эльфы и не звери, они остались на севере, у подножья гор, дабы хранить покой Непробуждаемых. Вместе с ними остался и Хэур-Тал. Он переименовал Мар-Тангас в Сиэлл-Ахэль – Серую цитадель – и превратил ее в город хэуров. Так началась история нового народа, скорбная и славная в одночасье.

За сотни зим воины Хэур-Тала стали сильны и искусны, словно лесные звери, а волю, закаленную в битве, подпитывала древняя магия, открывшаяся Хэур-Талу в Бурых горах. Во всем мире не было равных сему войску – грозному и необычному! Природа хэуров, вместившая в себя черты зверей и эльфов, была столь неустойчива по своей сути, что силы мысли доставало, дабы полностью сменить обличье: схожие с эльфами в обычной жизни, воины Серой цитадели на поле брани обращались в хищников, один вид которых сеял смятение и ужас. Слава о непобедимой армии летела от моря и до гор, точно грозовая туча. Иннаррис – Северный Ветер – называли Князя Рысей в Рас-Сильване, прекрасном лунном городе, который ему более не довелось увидеть… В Книге темных путей записал Хэур-Тал историю своих побед, там же после его смерти неведомая рука начертала пророческие слова, гласящие о возвращении Полночной Молнии в час последней битвы.

Но не только умение жить в зверином теле отличало хэуров от других рас Риана. Вырванные из тел великим хаосом, их души не смогли вернуться в свои жилища – растерянные, они развеялись над полем боя, как дым. Узрев горе своих детей, утративших светлый облик и души, богиня Эллар сжалилась над ними. Она поделила души оставшихся эльфов надвое и наградила ими хэуров. Так появились авлахары – «связанные одной душой». Однако не братьями по духу, а заклятыми врагами стали хэуры для эльфов: обуянные жаждой силы, они стали разыскивать своих «душевных» близнецов, дабы, убив, присвоить себе их души, а вместе с ней силу и знание. Достигших этого величали фриннами, почитали в Сиэлл-Ахэль и боялись за ее пределами.

Вскоре эльфы возненавидели воинов Серой цитадели, и между двумя руслами некогда единой реки пролегла бездонная пропасть вражды. Снова и снова к озеру Мертвых – Синв-Ирилю – приходили и хэуры, и эльфы. Первые – узнать свою жертву, вторые – узреть в озерной глади охотника. Это единственное, что дозволено спросить у темных вод.

И вот Озеро звало Сигарта… На счастье или на беду, он не был одержим жаждой силы, но годы его обучения давно окончились, и теперь ему предстояла встреча с главным противником, равным во всем. Правда, сейчас в лесу это выглядело далеким-далеким будущим, подернутым хмельной весенней дымкой.

Сухие листья были сплошь усыпаны ягодами омелы, под ногами хлюпали лужи – почва не успевала впитывать талую воду. Остановившись, хэур зажмурился и потянул носом – он еще не разучился различать этот пьянящий запах! Влажный ветерок взъерошил пепельные волосы. В этих землях весна наступала быстро – не то, что в Сиэлл-Ахэль. В средине марта там еще все завалено сугробами, а в Галлемаре вовсю журчали ручьи, на темнеющих проталинах деловито копошились грачи в поисках съестного, а солнце даже немного припекало. Настроение Сигарта улучшалось с каждым мгновением. Несмотря на скучные безлистые деревья и неприглядную, сопревшую под снегом, прошлогоднюю траву, он чувствовал – лес полон жизни как никогда! Чувствовал, потому что по своей рысьей природе сам был его частью. Как и сонмища зверей, покидающих свои зимние убежища, он будто просыпался, заслышав звонкий зов весны. И вместе с ним пробуждался голод – тот, который не в силах утолить никакая еда. Голод тела, заставлявший хэуров чаще обычного сворачивать в придорожные трактиры, наперекор своей нелюдимости рыскать по городам и деревням в поисках удовлетворения одного-единственного желания. Сигарт ощущал приближение этой лихорадки, снедавшей его каждую весну, неуемного бурления крови, что отравляло его ядом беспокойства и, в то же время, наполняло всеобъемлющим торжеством. Сама суть этого желания являлась утверждением жизни – мощным, непреложным. Эта могучая стихийная сила всегда вызывала у Сигарта чувство восторженной покорности и безмерной радости бытия. Хотя он давно уже вышел из того возраста, чтобы бесцельно носиться, не зная, куда деть энергию, каждую весну его охватывало это знакомое ощущение беспричинного счастья. От нахлынувшего избытка сил хотелось прыгать, бегать, рычать, визжать, все что угодно – лишь бы сбросить зимнее оцепенение. Почти с жалостью Сигарт подумал о горожанах, запертых в тесных домах: нет уж, увольте – лучше смерть, чем такая жизнь! Спать в лесу, свернувшись в пахучих листьях, смотреть, как поутру перьями поднимается туман, вслушиваться в темноту, улавливая тысячи наполняющих его шорохов – это настоящая жизнь! Бесшумно красться за добычей, упрямо и честно соревнуясь с ней в ловкости, ощущать трепетание плоти в своих зубах – ради этого стоит пройти сотни лиронгов, претерпеть сотни неудач, получить сотни ран!

Не утерпев, Сигарт обернулся рысью и с торжествующим мявом пронесся несколько раз по поляне, разминая сильное тело, а потом упал на спину и покатился по земле, прижмуривая желтые, точно осенние листья, глаза. У него было короткое сбитое туловище, особенно широкое в груди и плечах, и крупная выразительная голова. Еще по-зимнему густой высокий мех шелковисто блестел на солнце. Белоснежный на груди, к спине он становился пепельно-серым с разбросанными по нему темными пятнами; вокруг янтарных глаз тянулись белые обводы, такой же цвет имели и пышные бакенбарды; кончик короткого хвоста и кисточки на ушах, наоборот, были черными, словно кто-то обмакнул их в краску.

Вдоволь поозорничав, огромный пятнистый кот перевернулся на живот и припал к земле, собираясь перед прыжком. Каждая мышца застыла, вибрируя от напряжения. Молниеносно оттолкнувшись, он взвился в воздух, точно спущенная пружина; толстые мохнатые лапы легко подняли мощное тело над землей…