Текст книги "Год багульника. Тринадцатая луна"

Автор книги: Джен Коруна

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 11 страниц)

– Вот и я не слышал, а видишь, как все обернулось! Ну и ладно – думаю, я смогу дать отпор, если кому-то вдруг приглянется моя душа, – последние слова он произнес заносчиво, вскинув голову, точно норовистый жеребец.

Моав снова улыбнулась. Кому, как ни ей, было знать о том, что солнечный эльф с детских лет мечтал о славе: одинаково искусный в борьбе, плавании, беге, езде верхом, он всегда делал все возможное, чтобы быть первым во всем. Кравой заметил эту улыбку и тут же смутился своей горячности.

– Я ведь, правда, уже многому научился!..

– Да я верю тебе, верю, – рассмеялась Моав. – За такую прилежность ты заслужил вкусную награду.

И, выбрав самое красивое пирожное, она аккуратно положила его на тарелочку и протянула Кравою. Их пальцы соприкоснулись, жрец солнца вспыхнул и опустил взгляд в пол.

– Ты слишком добра ко мне, – сбивчиво проговорил он, беря тарелку – надо же, Моав не забыла, что он любит сладкое!

– Я-то уж знаю, что такое жить без сладостей! Ты не представляешь, как я страдала без пирожных, пока была за горами… – произнесла она. И тут же осеклась.

Кравой замер, не донеся пирожное до рта, и удивленно взглянул на нее.

– Ты была в Галлемаре? Что ты там забыла?!

Она смутилась.

– Да надо было сделать одно дело.

– Ну и как, оно уже кончено?

– Почти…

– Ну вот и хорошо, а то мало ли что там с тобой может случиться, – облегченно сказал Кравой и принялся уничтожать пирожное.

Моав занялась тем же – таких двух сладкоежек, как эти двое, надо было еще поискать. В комнате воцарилась сосредоточенная тишина. Разламывая ложечкой шоколадную глазурь, маленькая эльфа то и дело взглядывала на друга детства. Произошедшая за время их разлуки перемена впечатлила ее – они оба были еще в том возрасте, когда за каждый год во внешности происходят заметные преображения.

Из непоседливого юноши Кравой превратился в полного сил воина, прекрасного, как ясный летний день, горячего, как само солнце. Соки жизни пьянили его, бурлили в крови, выплескиваясь обжигающим взглядом и веселым смехом. Он жил, вдыхал полной грудью, радовался каждому ясному дню и безмерно желал: долгие годы желал тонкого тела Моав, ее губ и глаз, вздохов и поцелуев. Желал с того с самого дня, как впервые заметил, что смешливая девчонка превратилась в красивую стройную девушку – этот день стал началом пытки Кравоя.

Теперь же, когда она была так близко, его одолевала странная робость. Его, Душу Огня, о смелости которого ходили легенды. На праздновании в честь летнего солнцестояния он первым из всех краантль вызывался прыгнуть на спину огромному жертвенному быку, и ни одна жилка в нем не трепетала при виде мчащегося на него грозного животного. При одном же виде синих глаз Моав его сердце начинало колотиться, грозя выскочить из груди, а язык точно прилипал к небу. Даже намеком не смел он поведать ей о своих чувствах – лишь восхищенно смотрел на нее и ел пирожное…

Наконец, сладости были съедены, и друзья разговорились. Сидя на подушках, Моав жадно расспрашивала краантль обо всем, что произошло в Рас-Сильване за время ее отсутствия. О себе же она говорила мало, несмотря на настойчивые расспросы Кравоя. Намного охотнее она интересовалось его судьбой.

– Неужели ты теперь старший жрец солнца! Никак не могу привыкнуть к этому.

– Я и сам еще не привык, – признался он. – Я даже не ожидал. Это ведь у вас, в Лунном круге, все просто – дочь старшего веллара становится старшей велларой и так далее… Солнце же само выбирает, кто будет ему служить – каждый раз это становится неожиданностью.

Моав рассмеялась.

– Да брось ты! Думаю, все уже давно знали, кого оно выберет – ты только посмотри на себя. Тоже мне, неожиданность!

Солнечный эльф не знал, что ответить – похоже, он и впрямь еще не совсем свыкся со своим новым положением.

– Ну не скажи! Этого никогда нельзя предугадать. Моя мать, например, могла зажечь факел виденьем на расстоянии пятидесяти шагов, а вот у отца вообще не было магических способностей, зато ему не было равных в борьбе и езде верхом…

– Ты взял лучшее от них обоих, – с любовью проговорила Моав, но тут же покраснела и, быстро выдохнув, перевела разговор на другую тему. – Выходит, ты теперь – самый главный среди краантль?

– Выходит, что так… – почти растеряно ответил Кравой.

Оба звонко рассмеялись, сами не понимая чему.

– Ну и когда же мы будем прощаться с твоей тенью? – закончив, наконец, смеяться, спросила Моав, но Кравой только махнул рукой.

– О, наверное, еще нескоро! Настолько приблизиться виденьем к солнцу, чтобы его лучи стали проходить сквозь тебя – это под силу лишь очень опытным и могучим магам! Мне пока еще далеко до такого. Конечно, она уже немного бледнее, чем у остальных, но это еще почти ничто. Даже великий Иорлай, и тот отбрасывал тень, пусть и практически незаметную…

При этих словах Моав встрепенулась.

– Да, кстати – а как же Иорлай? Сколько я себя помню, он был старшим над жрецами! Куда он делся?

– Ах да, ты ведь ничего не знаешь… – сказал Кравой, накладывая еще по одному пирожному себе и Моав. – Уже полтора года, как он ушел.

– Куда?

– В Рас-Кайлал, – лицо краантль стало задумчивым, его карие глаза, казалось, были устремлены куда-то далеко за горизонт. – Иорлай всегда бредил городом Солнца – там прошла его юность. И вот, наконец, он решил вновь отправиться на родину, туда, куда звало его сердце.

– И как, он дошел? – спросила притихшая Моав.

– Надеюсь… С тех пор как он выехал за ворота Рас-Сильвана, от него не было вестей.

Солнечный эльф умолк, погруженный в неожиданно нахлынувшие воспоминания. Молчала и маленькая веллара. Через несколько мгновений она снова заговорила:

– Стало быть, теперь ты командуешь воинами краантль, как старший в Солнечном круге?

Словно очнувшись от сна, Кравой отвел со лба волосы большим и средним пальцами правой руки. Моав невольно улыбнулась, узнав этот характерный жест – солнечный эльф часто делал так, когда над чем-то задумывался.

– Не то чтоб я ими командовал… Попробуй ими покомандовать! – тень улыбки скользнула по его красивому лицу. – Скорее, рассказываю им то, что великий воин некогда говорил мне самому. Я учу их нападать без злобы и ненависти, бесстрастно, словно огонь!

Карие глаза Кравоя заблестели – было видно, что искусство сражения волнует его гордое сердце.

– Ненависть – плохой союзник… – продолжал он. – Она выпивает силы души, ослабляя ее, притупляет взгляд и делает нетвердой руку.

– Никогда не думала, что ты так любишь воевать… – удивилась Моав.

– Это не война! Точнее, война, но не с противником, а с самим собой.

Он говорил страстно и увлеченно, уже как будто не замечая ни подруги, ни пирожных.

– Умение атаковать рождается здесь! – он указал рукой себе на грудь. – Победа – это равновесие души, которое не способна поколебать целая армия врагов! Само солнце учит краантль этому равновесию, чередуя день с ночью, холод с теплом… Этому же я хочу научить и своих воинов.

Моав удивленно глядела на него, словно не узнавая. В преддверии Великой битвы его слова звучали почти зловеще… На некоторое время в комнате воцарилось молчание – каждый размышлял о своем. Наконец, Кравой поднялся с пола и подошел к окну. Высунув голову, он бросил взгляд на небо, расцвеченное всеми оттенками алого.

– Солнце село, скоро соберется Круг песен – думаю, там все просто горят нетерпением снова увидеть тебя! Я так давно не слышал, как ты поешь, – добавил он.

– Ну, так идем скорее! – с улыбкой отозвалась Моав.

– Не идем, а бежим, пока не заняли лучшие места!

Он схватил ее за руку и увлек за собой. Смеясь, они в три прыжка скатились с витой лестницы, с топотом промчались по коридорам замка и выскочили на улицу, все еще держась за руки. Вот уж и впрямь был прав Кравой – он частенько поговаривал, что все краантль немного чокнутые от яркого солнца!

Глава 11. Листья дуба и перья орла

Вечерние посиделки у костра были не просто главным ежедневным развлечением Рас-Сильвана – это была тщательно оберегаемая, почти священная традиция города. Лишь только садилось солнце, эльфы всех мастей начинали стекаться в замковый сад, неся с собой подушки, пледы, музыкальные инструменты. Кто-то шел для того, чтобы насладиться пением других, кто-то – с целью покорить слушателей своим талантом.

Сам Круг песен представлял собой довольно большую утоптанную площадку под кроной древнего дуба, растущего в парке. С того времени, как это место облюбовали поклонники песен – а было это настолько давно, что никто уже и не помнил когда – к нему успели протоптать едва ли не десяток тропинок с разных сторон, так что теперь оно стало похоже на маленькую площадь. По вечерам в центре пространства разжигали большой костер – вокруг него и рассаживались пришедшие, кто просто на земле, кто на принесенных с собой покрывалах или подушках. Так как слушателей было много, садились в несколько кругов, расширявшихся по мере удаления от костра. У завсегдатаев были свои места, как правило, в первом ряду; остальные же старались прийти пораньше, чтобы занять место поближе к центру.

Не был исключением и этот вечер – как ни торопились солнечный эльф и маленькая веллара, когда они добежали до священного дуба, под его ветвями уже и яблоку было не упасть. Эльфы радостными криками приветствовали Моав, в мгновение ока в ближайшем от костра ряду образовалось место, достаточное, чтобы усадить двоих гостей. Моав счастливым взором окинула море направленных на нее синих, голубых, карих глаз. Среди пришедших было много краантль – общительные от природы, дети солнца никогда не упускали возможности повеселиться; были и скромные лесные эльфы с каштановыми волосами и глазами, зелеными, точно молодые листья – но большинство гостей составляли все же эллари.

Наконец, все уселись, и первый певец вступил. Моав жадно впитывала каждое его слово. Сколько же лун она не слышала задумчивых эльфийских баллад! Закончив, певец встал с места и, подойдя к Моав, с поклоном протянул ей гнутую арфу. Все присутствующие затаили дыхание – давно уже не звучал голос Суотэллар под ветвями священного дуба… В тишине Моав вышла в центр круга.

Она пела звонко и страстно, как всегда, четко выговаривая слова своим резковатым голосом. Пущенной стрелой летел он над головами притихших эльфов, то снижаясь почти до шепота, то звеня холодной сталью, проникал в сердца детей солнца и луны, срывая их, словно двери с петель, пробуждая неведомые чувства. Много песен спела веллара, а слушатели все требовали продолжения. Влюблено глядел на нее прекрасный сын солнца, и сердце его таяло. Когда же она, наконец, запела о лесной деве, взгляд Кравоя стал особенно теплым и бархатистым – ему всегда нравилось, как Моав поет эту старинную песню. Слушая ее страстный голос, он ясно ощущал печаль покинутой красавицы, превратившуюся в грусть самой природы, чувствовал, как год за годом проходит ее жизнь. Чувствовал так, словно это была не чья-то далекая судьба, а жизнь его любимой Йонсаволь!

Взгляды их встретились – на какой-то миг Кравою показалось, что синеглазая эльфа поет лишь для него одного! Пульс забился в нем, как сумасшедший – всем телом он ощущал, как звуки протягиваются между ними тонкой звенящей нитью. Любимый голос коршуном когтил горячее сердце Кравоя, и от этих ран ему становилось так сладко, как никогда в жизни… Ему казалось, что после подобной песни нельзя продолжать жить обычной жизнью, есть, пить, спать, как обычно, что все должно перемениться раз и навсегда! Но это длилось всего миг – в следующее мгновение Моав быстро опустила глаза, а в ее голосе зазвучала злость. Совсем сбитый с толку, молодой краантль не мог понять, что так разозлило его подругу. С горящими щеками и колотящимся сердцем он тоже потупился и больше не смел взглянуть на нее.

Наконец, утомившись, Моав отняла пальцы от струн и отдала арфу подошедшему молодому краантль. Кравой бросил недовольный взгляд на певца, с робкой улыбкой принявшего инструмент, но в следующее мгновение его лицо снова стало открытым и веселым – он любил песни своих братьев не меньше, чем звонкий голос Моав! Точно в ответ на песню синеглазой эльфы, солнечный певец запел любимую всеми краантль балладу о Хелеме, молодом князе солнечного города, много тысяч лет назад покинувшем престол и свою кейнару – прекрасную дочь луны – Совиле, ради странствий по просторам Северного моря. Ясной и чистой была ее мелодия, юная удаль сквозила в каждом ее слове:

Уж сколько лет скитался свет, со светом заодно

Скитался Хелем, солнца сын, ища добро и зло.

Корабль плыл по воле волн, не ведая куда,

Но всколыхнула тишину высокая вода.

Канаты, струпья, паруса, команда, рулевой

Все в диком вихре унеслось с соленою волной.

Но через страх и крик друзей, отчаянье и вой

Прекрасной девы голос вдруг позвал: «Вернись домой!»

И Хелем из последних сил вбил острый меч в корму,

И, зацепившись, прокричал: «Любимая, приду!»

К утру все стихло, и вода спокойна и нежна

По воле волн уже несла остатки корабля.

И окровавленной рукой за лезвие меча

Держался краантль молодой на кончике плота.

«О, дочь луны, о Совиле, залог мечты моей,

Чей образ чище и нежней самой Эллар лучей!

Прошу тебя, ты песню спой, любимая моя,

Чтоб разобраться в море волн, где милые края».

И зов его услышан был там, где шумят ручьи,

И песня нежная вела его, как свет в ночи…

Певец допел, слушатели благодарно зааплодировали – эту песню всегда хорошо принимали. Но вот краантль откинул назад золотистые волосы и снова положил пальцы на струны. На этот раз его напев был не о подвигах на морях и не о любви. Он пел балладу о далеком городе – Рас-Кайлале, пел на языке солнечных эльфов, звонком и смелом, как крик сокола. Пел о славе великого города, и о том, кто когда-нибудь придет спасти его, и каждое слово его было отчетливо и звонко, точно удар клинка:

Не вечна тьма, не вечен сон, и то, что скрыто до поры,

Явится вновь навстречу дню, пройдя незримые миры.

Наступит день, и он придет, и будет тень его светла,

И будет взор его очей – как пламя, и рука тверда;

Сияя золотом волос, разрубит цепи прежних дней

Тот, кто узреет лик Его в сияньи солнечных лучей;

Рука коснется янтаря, и золото яв?ит свой блеск

Глазам, что смотрят, не таясь, в огонь, струящийся с небес.

И солнца луч порвет туман, играя в золоте шпиля,

И сам Кайлал воздест тогда фиал заздравного вина.

Из крови прорастет цветок, и жизнь со смертью сменится местами,

Покой и свет вернутся на восток, и смерть последняя настанет.

И звоном разольется медь, когда вернется он домой -

Тот, кто разорванную нить связал меж небом и землей.

В звенящей тишине раздавался его голос – гости Круга умолкли; притихла и Моав. Она тоже всегда охотно слушала гордые баллады о городе на востоке, чьи башни из желтого, словно солнце, камня вздымаются в небо, острыми шпилями ловя первые лучи рассвета, а со стен можно видеть море. Пламенная удаль солнечного города оживала в песнях краантль, хранивших его в своей памяти.

Задумавшись, внимал этим напевам Кравой. Давным-давно, еще совсем ребенком, он тоже видел город Солнца – стройные башни Рас-Кайлала с нанизанным на них синим небосводом навсегда пронзили его сердце. Через много лет они являлись ему во снах – бесконечные, как сияющие нити, натянутые между небом и землей. Да еще колокола – ах, какие колокола были в Золотом городе! – на центральной башне, на сторожевых вышках у ворот, на каждой, даже самой тесной площади! Каждый день в полдень они оживали, и их оглушающий, гулкий звук мчался по улицам города, врывался в каждый дом, славя солнце в пике своего света, и вместе с колокольным звоном разнося эту славу далеко за пределы города… Но не только их звук помнил Кравой: до сих пор в его сердце звучал другой звон – звон мечей, а вместе с ним – крики убиваемых эльфов, среди которых был и крик его матери – златокудрой Хаисэль. Все это было до боли живо в молодом краантль – оттого-то так и волновалось его сердце при звуке гордых песен, а их слова еще долго звучали в его душе после того, как певец умолкал!

«И солнца луч порвет туман, играя в золоте шпиля, и сам Кайлал…» – солнечный эльф вздохнул и с досадой взъерошил свои золотые волосы, тщетно стараясь скрыть волнение. «Он верит, – верит! – что когда-нибудь это произойдет, и его город оживет, и лучи солнца будут снова сиять на его золотых башнях, и звон колоколов Краана вновь разольется по бескрайним равнинам!..»

***

Но молодость не умеет долго грустить. После полуночи песни умолкли, и старшие эльфы покинули круг. Словно сбросив неудобные парадные одежды, юные дети луны и солнца сразу почувствовали себя намного свободнее. Все громче звучал заливистый смех, все чаще сыпались шутки, молодые воины хвастались успехами в учениях, кто-то присматривался к будущим кейнарам, в задних рядах раздавались звуки поцелуев. Больше всех веселилась Моав. Она звонко смеялась, шутила, слушала последние городские новости. Словно и не было долгих лет разлуки. Так же, как и раньше, она сидела у огня рядом с Кравоем, то и дело отворачиваясь от едкого дыма, шедшего в их сторону.

– Плохой вечер – хорошая ночь! – кричали с другой стороны круга, так всегда утешали тех, кому не повезло с местом у костра, вероятно, подразумевая, что те, на кого веяло дымом, уходили домой раньше остальных.

Молодой жрец солнца смеялся, утирая слезящиеся глаза, и тайно мечтал, чтобы на этот раз поговорка обернулась правдой… Улучив минуту, он незаметно взял Моав за руку. Почувствовав прикосновение, она замерла, затем быстро продела свои пальцы сквозь его и сжала их с такой силой, что Кравой чуть не вскрикнул от неожиданности. Ее ладонь была непривычно горячей и влажной. В следующее мгновение она вздрогнула всем телом – резко и как-то судорожно, и быстро выдернула руку. Солнечный эльф удивленно воззрился на нее – она теперь сидела, отвернувшись, и часто дышала. Он уже вообще ничего не мог понять. Густой столб дыма взвился в их сторону, заставив Кравоя уткнуться лицом в рукав.

– Да это же огонь тянется к своей душе! – предположил кто-то, но развить эту тему не успел.

За спинами сидящих послышалась какая-то возня. Молодой эллари с утонченным лицом испуганно махал рукой, словно его укусил дикий зверь. Рядом с ним, возмущенно сверкая большими голубыми глазами, сидела красивая белокурая девушка.

– Илайна, ты чего! Я же просто так! Уже и обнять нельзя… – обижено вскричал юноша.

Взрыв смеха громом раскатился под ветвями векового дуба. Неудачливый кавалер смутился.

– А ты попробуй позагорать! – раздался из толпы чей-то задорный голос. – Илайна еще вчера говорила, что предпочитает солнце луне… Она и так вон какая розовая – точно с краантль поцеловалась!

Щеки девушки и впрямь сияли ярким здоровым румянцем. Все взгляды, словно по команде, обратились к сидящему подле Моав Кравою – ни для кого не было секретом, что голубоглазая красавица давно благоволит к молодому жрецу солнца. Но тот лишь рассмеялся.

– Смотри, Илайна, как бы огонь не обжег твои прелестные крылышки! – весело крикнул он, оборачиваясь назад.

Все снова рассмеялись. Все, кроме Моав – весь вечер такая веселая, она вдруг умолкла, зардевшись не хуже бойкой Илайны. К счастью, ночная темнота скрыла ее смущение… В кругу еще некоторое время подшучивали над укушенным эллари, но вскоре все о нем забыли, отвлекшись на что-то не менее увлекательное.

Любители посиделок разошлись лишь под утро. Тепло попрощавшись со всеми, Моав побрела к замку, ее провожал неизменный Кравой. У лестницы они остановились, дальше им было не по пути. Жрец солнца потупился, лихорадочно придумывая, что сказать. Ему так не хотелось отпускать Моав в этот вечер. Усилием воли он поднял на лунную эльфу умоляющий взгляд – одно лишь ободряющее слово, один теплый взгляд, и он откроет ей свое сердце, скажет все нежные слова, теснившиеся в нем столько лет! Но юная веллара молчала, не поднимая глаз, и лишь нервно перебирала кружева у себя на рукаве. Кравой хотел было что-то сказать, но не смог выдавить из себя ни звука. Слова комом встали у него в горле, в груди и под ложечкой занемело. Полыхнув смущенным румянцем, он быстро поцеловал Моав в щеку теплыми губами и пожелал спокойной ночи.

***

Так же, как и предыдущий, весь последующий день Моав провела в компании Кравоя. Он зашел к ней, лишь только она проснулась; разумеется, он не признался, что уже несколько раз подходил на цыпочках к ее двери, дожидаясь, пока за ней послышится хоть малейшее движение – как и все эллари, Моав терпеть не могла ранних подъемов.

Упаковав в коробку пирожные – вдруг прогулка затянется – друзья отправились в сад. Свежий весенний ветерок трепал их волосы, на небе, будто специально, ни одной тучки. Кравой то и дело взглядывал на Моав – в этот ласковый мартовский день она казалась ему особенно прелестной. Плотное голубое платье с ткаными узорами нежно подчеркивало стройную фигурку, поверх него был накинут серый шерстяной плащ, тонкие волосы стягивала лента. Кравой же был одет намного легче. Несмотря на то, что дни были еще прохладными, он был в одной лишь тонкой шерстяной котте, обшитой золотом по запястьям и горловине – сколько его знали в Рас-Сильване, он никогда не мерз.

Петляя между деревьями, они вскоре зашли в самый дальний конец сада. Когда-то здесь проходила городская стена, однако с тех пор город разросся, и от нее остался лишь небольшой кусок каменной кладки. Моав и Кравой еще в детстве облюбовали этот заброшенный уголок – летом здесь водились зеленые ящерицы, ползали неторопливые жуки, а в густых кустах прятались гнезда зябликов и сорокопутов.

Кравой помог подруге взобраться на стену и, ловко запрыгнув, уселся рядом. Голубая коробочка с пирожными тут же была вскрыта, настроение у обоих эльфов было самое радужное. Они смеялись, как и много лет назад, говорили обо всем на свете, сидя на полуразрушенной стене, и даже молчать рядом друг с другом было легко и приятно. Кравою казалось, что они продолжают давно начатый разговор – годы разлуки как будто стерлись для этих стройных детей солнца и луны; как цветы на одном лугу, они смотрели в одно небо, радовались одному ветру, и не было в мире сердец ближе и теплее… Яркая тень от стены ползла по траве, становясь все длиннее; на ее краю, точно прильнувшие друг к дружке воробышки, темнели две тени поменьше – одна потемнее, другая – чуть более прозрачная.

– Я так счастлив видеть тебя снова, – не удержался Кравой. – Сначала мне показалось, что ты стала совсем другая, а теперь мне кажется, как будто мы и не расставались вовсе. Вот только глаза у тебя стали совсем взрослые…

Моав с улыбкой подняла к нему нежное лицо. Жрец солнца умолк, нервно облизнул губы – было видно, что он хочет что-то сказать, но все никак не может решиться. Наконец, он собрался с духом. Привычным жестом откинув волосы со лба, он быстро проговорил:

– Лагд хочет, чтобы Эллар, наконец, приняла тебя в свой круг – тебе, наверное, скоро надо будет выбрать себе кейнара…

Моав резко опустила взгляд.

– А если я уже выбрала? – тихо произнесла она, не поднимая глаз.

Кравою показалось, что сердце у него в груди сейчас разорвется от волнения. Голос не слушался его, дыхание сбивалось.

– Значит, скоро в Риане появится самый счастливый из смертных, – дрожащим голосом ответил он.

На некоторое время стало тихо – оба были слишком взволнованы, чтобы продолжать. Солнечному эльфу хотелось кричать от радости, чтобы весь Риан узнал о том, как ликует его сердце, хотелось кружить маленькую веллару, пока мир вокруг них не сольется в единый поток яркого света, но что-то останавливало его – он боялся разрушить то трепетное, полное смысла молчание, что установилось между ним и его любимой. Не в силах совладать с нахлынувшими чувствами, он схватил руку Моав и, прежде чем она успела что-либо сделать, быстро поцеловал нежную кожу с внутренней стороны запястья. Эльфа дернулась, опустила глаза, затем снова подняла, снова опустила. Кравой, наконец, отпустил свое сокровище – его щеки пылали, а сердце норовило выпрыгнуть из груди. Он сидел на стене, болтая в воздухе ногами, и не было в Рас-Сильване никого, кто был бы более счастлив, чем он. Моав тоже молчала, а, встретившись с краантль взглядом, лишь отводила глаза и вспыхивала бледным румянцем. Наконец, она заговорила:

– Слушай, я давно хотела у тебя спросить, – начала она, не глядя на Кравоя. – А почему Хелем покинул свою кейнару? Зачем уехал от своего счастья?

Жрец солнца потер лоб.

– Не знаю. Мне кажется, в его душе было что-то, что постоянно толкало его вперед, не давало успокоиться…

– И откуда же оно взялось?

– Наверное, оно всегда было с ним. Такой уж у него был характер… Он ведь был краантль, а краантль бывают странными. Они много лет правили Рианом вместе со своей кейнарой, а потом… Потом ему стало скучно, и он покинул все и отправился в плаванье по Северному морю.

– Ну а как же Совиле?! Она ведь была эллари и, наверное, очень страдала, когда он уехал…

Кравой потупился.

– Наверное, да.

– А он, правда, вернулся? – тихо спросила Моав, немного помолчав.

– Мне очень хочется в это верить, – так же тихо ответил он, – иначе это была бы слишком грустная история…

На этом их разговор и закончился. Чтобы хоть как-то развеять грустные мысли подруги, Кравой предложил подкрепиться. Предложение было тут же принято…

Время бежало незаметно. Припасы были уже давно подъедены, когда Кравой стал все чаще посматривать на солнце, словно ожидая чего-то. Наконец, он словно белка, соскочил со стены и протянул руки вверх, к Моав.

– Идем, я кое-что тебе покажу, – заговорщицки произнес он.

Карие глаза светились каким-то особенным блеском. Эльфа легко скользнула в его объятья.

– А что?

– Там увидишь, идем!

Пожав плечами, Моав двинулась за ним. Они покинули сад и, пройдя по улицам города, вскоре вышли за ворота. Жрец солнца молча шагал, показывая дорогу. Довольная улыбка ни на миг не сходила с его красивого лица – его просто распирало то ли от гордости, то ли от радости, то ли от того и другого одновременно.

Перейдя небольшой луг, солнечный эльф вошел в лес, Моав удивленно следовала за ним. Так они дошли до круглой поляны. Она была гладкой и ровной, точно кто-то специально расчистил ее. Кравой остановился – это и было местом их назначения. Он запрокинул голову, выглядывая что-то в прозрачной синеве, его темные глаза были широко раскрыты – как и все краантль, он мог, не щурясь смотреть прямо на солнце. Вскоре высоко в небе появилась темная тень – в ней можно было разобрать силуэт большой птицы. Моав изумленно ахнула.

– Я и забыла! Он ведь теперь с тобой! Всегда мечтала посмотреть вблизи на Ктора!

Огромный орел размером с хорошего теленка кругами снижался над поляной. Солнце золотом играло на его оперении, отдельные маховые перья на концах крыльев были растопырены, точно пальцы. Когда же он почти долетел до земли, Моав испуганно отступила за спину Кравоя. Молодые листья на деревьях затрепетали от взмахов могучих крыльев, как от сильного ветра. Наконец, орел приземлился, подняв в воздух тучу прошлогодней листвы… Широко улыбаясь, Кравой бесстрашно подошел к нему и почесал перья над грозным клювом. Орлу это пришлось по нраву – он наклонил голову, подставляясь под руку эльфа; круглый глаз насторожено косился в сторону Моав…

Веллара с восторгом смотрела на птицу. Чувствуя, что им восхищаются, орел веером распустил роскошный хвост в белых пестринах, раскинул невероятного размера крылья, загребая сухую листву длинными тонкими перьями. Его спина сияла насыщенно-медным цветом, вокруг крутой шеи тянулся золотистый воротничок, крылья и хвост с внешней стороны были почти бурыми, при этом их внутренняя сторона сияла тысячью оттенков золота. Солнечные эльфы называли его Ктор, или «друг»: уже много сотен лет он сопровождал старших магов солнца, верно служа каждому из них, умирая и вновь возрождаясь, чтобы зорко следить за ходом солнечного круга. Эллари же называли его краанинсваль – «орел с солнцем в глазах» из-за цвета радужки – она была золотисто-коричневой, и казалось, что оттуда светит солнце.

Моав, не отрываясь, смотрела на красавца-орла завороженным взглядом.

– Говорят, он может долететь до самого солнца!

– Говорят, – улыбнулся Кравой. – Надеюсь, он когда-нибудь покажет мне его… Я ведь могу видеть его глазами – правда, у меня еще не всегда получается, надо тренироваться… Мы с ним большие друзья, – довольным тоном добавил он, гладя Ктора по блестящим, отливающим медью перьям. – Иди сюда, я вас познакомлю!

Моав с опаской подошла, ее маленькая рука коснулась огромного крыла. Но стоило орлу пошевелиться, как эльфа тут же отскочила в сторону. Кравой звонко рассмеялся.

– Ктор, это – старшая веллара Рас-Сильвана. Между прочим, у нее тоже скоро будет своя птица – надеюсь, вы подружитесь с Оком Богини…

Стараясь выглядеть спокойной, Моав решительно подошла к гордой птице и погладила ее по лоснящейся шее.

Глава 12. Беда не приходит одна

Эльфы вернулись домой веселые, довольные и голодные.. Еще на подходе к замку они обратили внимание на странную суету: обычно такие спокойные лунные маги с непривычной торопливостью сновали между храмом Эллар и замком, быстрые как ветер конные гонцы один за другим покидали Рас-Сильван. Один из них едва не сбил с ног Моав и Кравоя.

– У нас что, намечается праздник? – недовольно поинтересовался солнечный эльф. – Или мы выступаем к Ин-Ирилю на год раньше, чем планировали?

Моав ничего не ответила, лишь ускорила шаг, точно предчувствуя недоброе. Попасть в замок оказалось не так просто. Казалось, все эльфы Рас-Сильвана по какой-то загадочной причине оказались вдруг в одном здании; эллари, краантль – все ходили с озабоченными лицами. Кравой остановил пробегавшего мимо молодого краантль.

– Ты можешь объяснить мне, что тут происходит?

Тот испуганно посмотрел на него и, не говоря ни слова, кивнул головой в сторону зала для совещаний, где Лагд обычно собирал старших магов луны на повседневные советы. Дверь в зал была широко распахнута, внутри наперебой звучали громкие голоса, среди них ясно выделялся голос Лагда. Моав решительно протиснулась между загородившими проход эльфами и подошла к отцу. Он выглядел непривычно мрачным. Рядом с ним стояли лунные маги, на их фоне резко выделялась высокая фигура Рогдвэна – лицо человека было полно такой решимости, как будто он в одиночку собирается идти войной на укрепленный город. Моав улучила момент тишины и поинтересовалась:

– По какому поводу такая суета?

– Плохие новости, Моав, – произнес Лагд; его ясный взгляд потемнел, точно небо перед грозой. – Сегодня ночью из храма Луны пропали свитки с именами Непробуждаемых. Похоже, твоя идея пришлась кому-то не по нраву.