Текст книги "Переулки страха"

Автор книги: Джек Лондон

Соавторы: Герберт Джордж Уэллс,Чарльз Диккенс,Брэм Стокер,Клапка Джером Джером,Мэри Шелли,Фитц-Джеймс О'Брайен,Урсула Дойль,Роберт Чамберс
сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 11 страниц)

Приличные и благоразумные туристы, которые предпочитают не рисковать и полностью препоручают себя господам вроде Кука или Геза, «осматривая все достопримечательности» за три дня, не могут понять, как же так получается, что за обед, который в Лондоне стоит не дороже шести шиллингов, с них в любом кафе Пале-Рояля сдерут три франка. Они бы не удивлялись, если бы принимали во внимание неуклонную централизацию Парижа и задумывались, откуда в нем столько помоечников.

Париж 1850 года ни в чем не походил на нынешний, и те, кто знает этот славный город лишь как произведение барона Османа и Наполеона, вряд ли могут представить себе такое положение вещей сорок пять лет назад. Цивилизация всегда так поступает, перестраивая старое под нужды современности. Но те районы, где копится мусор, не изменились ничуть. Помойка есть помойка – вне зависимости от времени и пространства, и всякий знает, что представляет собой городская свалка. Итак, путешественник, оказавшийся в окрестностях Монружа, без труда возвращается в 1850 год.

В этом году я задержался в Париже. Голову мне вскружила некая очаровательная юная леди, которая тем не менее оказалась настолько покорной дочерью, что обещала своим родителям не видеть, не слышать и даже не переписываться со мной в течение целого года. Мне пришлось согласиться с этим жестоким условием, поскольку я смутно надеялся, что такая уступчивость понравится родным моей красавицы. На все время испытательного срока я поклялся покинуть страну и никак не напоминать о себе целый год.

Естественно, время для меня текло ужасающе медленно. Ни моя семья, ни мои друзья, разумеется, не могли ничего рассказать мне об Алисе, а ее приятели и близкие отнюдь не торопились любезно утешить меня, хотя бы сообщив о ее здоровье и благополучии. Полгода я путешествовал по Европе, но сердце мое страдало и никакого удовольствия от странствий я не испытывал. В конце концов я остановился в Париже, чтобы держаться недалеко от Лондона – и броситься туда по первому же зову, если бы благосклонная фортуна вдруг сократила срок моего изгнания. Фраза «долго ждешь – больнее страдаешь» в моем случае была абсолютно верна, ибо в дополнение к острой тоске и желанию увидеть личико моей возлюбленной я денно и нощно терзался, поверит ли Алиса, что все это время я был достоин ее любви, храня ей безусловную верность. Поэтому каждое приключение, в которое я влипал, доставляло мне гораздо более острое удовольствие, чем обычно, поскольку последствия в прилагавшихся обстоятельствах могли бы стать для меня гораздо серьезнее, чем обычно.

Как полагается приличному путешественнику, за первый месяц жизни в Париже я посетил и перепробовал все что можно и на второй месяц должен был сам изыскивать для себя развлечения. Досыта наездившись по всем прославленным предместьям, я открыл для себя, что во всех путеводителях между отмеченными точками, обязательными к посещению, расстилается terra incognita, абсолютно не охваченная гидами. Итак, я приступил к собственным исследованиям и, отыскав что-нибудь любопытное, возвращался туда же и на следующий день.

Со временем мои путешествия привели меня в Монруж, и я увидел, что вокруг меня просто Ultima Thule – абсолютно нетронутые и девственные социальные джунгли, столь же неизведанные, как страна у истоков Белого Нила. Оттого-то я и решил глубоко и всесторонне исследовать популяцию помоечников: их среду обитания, повадки и способы выживания.

Труд этот был неприятен, тяжел и не сулил ни малейшей награды в будущем. Тем не менее упорство победило здравый смысл – и я погрузился в свое исследование с настойчивостью, достойной лучшего применения, и если бы ту энергию, которую я вкладывал в изучение быта обитателей свалки, я тратил на что-то полезное, успех был бы мне обеспечен.

Однажды в сентябре – день уже клонился к вечеру – я вошел в святая святых города отходов. Очевидно, именно там в большинстве своем и обитали помоечники, или, как их звали в Париже, шифонье, поскольку именно тут груды мусора у дороги громоздились в некоем своеобразном порядке. Я прошел мимо этих груд – они высились вдоль тропки, как часовые. Меня переполнял азарт ученого: я желал во что бы то ни стало дойти до самого сердца помойки и проследить, куда же девается весь этот гнилой хлам.

За хребтами мусорных гор я заметил несколько фигур, которые сновали то тут, то там, с интересом поглядывая на чужака, осмелившегося проникнуть на их территорию. Район этот более всего напоминал помойную Швейцарию, и, когда я шел вперед, извилистая тропка петляла вокруг вонючих холмов так, что осмотреться не было никакой возможности.

Вскоре я попал в некое поселение шифонье. Вокруг громоздились расползающиеся на глазах лачуги, какие встретишь разве что на Алленских болотах: грубые домишки с плетеными стенами, обмазанными глиной, а крышей служила наваленная поверх стен засохшая дрянь. Ясно, что никто в здравом уме и твердой памяти не совался в эти места, – впрочем, возможно, что, зарисуй эти трущобы какой-нибудь акварелист, поселочек помоечников оказался бы даже миленьким, но, конечно, для этого пришлось бы немало потрудиться над рисунком. Среди этих лачуг было одно… образование – потому что назвать это домом у меня язык не поворачивается, – и оно было самым странным из всего, что мне довелось повидать в жизни. Огромный старинный шкаф, вероятно, украшавший чей-то будуар во времена Карла VII или Генриха II, был превращен в жилище. Двойные двери были распахнуты, так что внутренние интерьеры были выставлены на всеобщее обозрение. Открытая половина гардероба размером четыре на шесть футов, судя по всему, служила гостиной, и в ней вокруг жаровни сидели, куря трубки, не менее шести ветеранов Первой республики в рваной и изношенной униформе. Все они, очевидно, принадлежали к городскому дну, их мутные глаза и отвисшие челюсти свидетельствовали о пристрастии к абсенту, а в глазах читалось то томное, страдальческое выражение, которое свойственно пьяницам в худшие их минуты, или суровая жесткость, которая маркирует неотвратимое похмелье, следующее за долгой пьянкой. Другая половина гардероба сохранила свой первоначальный вид – с шестью полками, правда урезанными на половину своей глубины, и на каждой из них ютилась постель из тряпья и соломы. Полдюжины мужей, достойных своего обиталища, с любопытством осматривали меня, когда я шел мимо, и, оглянувшись, я увидел, как они сгрудились вместе и шушукались. Скажу сразу, мне это не понравилось, поскольку место было весьма уединенным, а мужчины выглядели очень, просто очень неприятно. Однако я не испугался и последовал далее, углубляясь в свою Сахару. Тропинка виляла и юлила, и, описав несколько полукругов, как будто бы выполняя некое подобие «голландского шага» в мусорном фигурном катании, я запутался настолько, что и компас не мог бы мне помочь.

Пройдя еще немного и обогнув очередную помойную кучу, я увидел старого солдата в поношенной грязной куртке, восседающего на груде соломы.

«Ну привет, – сказал я себе. – Вся армия Первой республики здесь практически в полном составе».

Старик даже не взглянул на меня и продолжал с флегматичным видом смотреть себе под ноги. «Вот к чему приводят войны, – подумалось мне. – Все отпущенное ему любопытство он давно уже растратил».

Однако, обернувшись, я понял, что ошибся: любопытство вовсе не покинуло старого солдата, он не сводил с меня глаз – с крайне странным выражением лица. Я не мог не заметить, что он весьма смахивает на давешних шестерых обитателей шкафа. Когда наши глаза встретились, старик потупился, я пошел дальше – и единственная моя научная гипотеза состояла в том, что все они тут похожи.

Вскоре я столкнулся с еще одним ветераном – и наша встреча прошла по тому же сценарию, что и предыдущая. Он не обращал на меня внимания, пока я проходил мимо.

Начинало смеркаться, и я подумывал, что пора бы завершать прогулку. Но, когда я повернул назад, сразу несколько цепочек следов тянулись в разные стороны, и определить, какая из них моя и где выход, я не сумел. В замешательстве я попытался отыскать хоть кого-нибудь, чтобы спросить дорогу, но не тут-то было. Помойка была пустынна. Делать нечего, я решил поискать хоть кого-нибудь из здешних жителей – главное, чтобы не одного из этих солдат.

Мне повезло, и вскоре я увидел одну-единственную хижину, которую определенно уже встречал, хотя это и нельзя было назвать жилищем – жить в ней было нельзя, просто навес, открытый всем ветрам. Исходя из наиболее распространенных занятий туземцев, я решил, что это некий пункт для сортировки собранной дряни. Под навесом сидела старуха, скрюченная и морщинистая, я подошел к ней и спросил дорогу.

При моем появлении она встала. Разговор завязался немедленно, и мне пришло в голову, что тут, в сердце царства отбросов, я мог из первых рук получить уникальные сведения об истории парижского помоечничества, тем более что собеседница моя явно казалась здешним матриархом. Я немедля изготовился к сбору материала, и старуха одарила меня интереснейшими сведениями – просто бесценными, поскольку она оказалась одной из тех кумушек, которые дневали и ночевали возле гильотины, этих кровавых менад террора. Пока мы беседовали, она вдруг покачала головой: «Да ведь месье, наверное, утомился стоямши» – и обмахнула тряпкой для меня какую-то старую ветхую табуретку, на которую я и опустился. Это не совсем входило в мои планы и слегка обеспокоило меня, но огорчать добрую старушку мне не хотелось, а кроме того, не каждый день удается пообщаться с очевидцем штурма Бастилии, так что разговор продолжался. Пока мы болтали, из-за навеса вышел старик – еще старше и еще сгорбленнее, чем моя собеседница. «Это Пьер, – представила его моя визави, – и, коли месье желает, Пьер ему понарасскажет вдвое, он же всюду побывал – от Бастилии до самого Ватерлоо». Я согласился, мой новый знакомый сел на другую табуретку, и мы погрузились в волны революционных воспоминаний. Хотя старик и был одет как пугало, все же и он был чрезвычайно похож на тех шестерых старых солдат.

Мы сидели в центре этого убогого строения, по правую руку мою был древний Пьер, а по левую – старуха. Вокруг были навалены всякие интересные деревяшки, а также штуки, от которых хотелось бы держаться подальше. В одном углу куча тряпья слегка шевелилась от количества обитающей в ней живности, а в противоположном углу были свалены кости, неописуемо смердевшие. Время от времени, оглядываясь по сторонам, я видел блестящие крысиные глазки – крысы здесь заполонили все. И тряпье, и кости были достаточно отвратительны сами по себе, но еще хуже был старый мясницкий топор с железной рукояткой, прислоненный к стене справа; его лезвие было вымазано засохшей кровью. И все же я не слишком опасался. Воспоминания стариков были столь захватывающими, что я и не заметил, как наступили сумерки и от мусорных куч потянулись длинные темные тени. Через некоторое время я понял, что меня снедает внутреннее беспокойство: невозможно было сказать, по какой причине, но все происходящее мне не нравилось. Тревожность – это что-то из разряда инстинкта, и смысл ее – предупредить нас. Эти наши душевные состояния стоят на страже, служа интеллекту, – и когда они бьют тревогу, мозг наш приступает к действиям, даже если мы еще не успели ничего толком понять.

Именно это сейчас и происходило со мной. Я вдруг впервые подумал о том, где и с кем нахожусь, а потом меня внезапно постигло озарение: да ведь я, кажется, серьезно влип. Благоразумие дало мне добрый совет: сиди как сидел и не дергайся; что ж, я и не дергался, словно бы и не замечая, как четыре глаза хитро поглядывают на меня. Четыре – это в лучшем случае, а вдруг их куда больше? Господи Боже, какая ужасная мысль! А ну как лачугу со всех сторон окружают злоумышленники?! Вполне возможно, что рядом со мной – шайка головорезов, воспитанных полувековой революцией.

Грозящая опасность подстегнула мой разум и внимание – и я внутренне собрался. Я заметил, что старуха нет-нет да и взглянет мне на руку. Только тут до меня дошло, что ее привлекло: на левой руке был массивный перстень с печаткой, а на правой – кольцо с крупным брильянтом.

Я подумал, что если действительно угодил в серьезную передрягу, то лучше всего мне отвести от себя всякие подозрения. Я продолжил болтать о сложностях ремесла старьевщиков, перешел к обсуждению канализации и удивительных вещей, которые некоторые счастливцы обнаруживают в отходах или сточных водах, и таким образом мы плавно перешли к разговору о драгоценностях. Я спросил старуху, слышала ли она о чем-нибудь подобном. Ее ответ был уклончив: мол, что-то такое она слыхала. Я протянул правую руку с бриллиантом и спросил ее мнение о кольце. Она посетовала: дескать, зрение у нее все хуже, – и низко наклонилась над моей рукой. Я беспечно ухмыльнулся, снял кольцо и со словами: «Так вам наверняка будет удобнее его рассмотреть» – передал ей украшение. Старческое лицо вспыхнуло скверным светом, когда мадам тряпичница вцепилась в брильянт. Она украдкой бросила на меня быстрый и проницательный взгляд.

Мгновение старуха с невозмутимым видом разглядывала кольцо. Старик смотрел в сторону, извлекая притом из кармана кисет с табаком и набивая трубочку. Я воспользовался краткой передышкой – старик был занят трубкой, старуха увлечена брильянтом и они не сверлили больше меня взглядами – и наскоро огляделся. Груда вонючих нечистот, тот же ужасный окровавленный топор, стоящий в углу, – и всюду из темноты зловеще сверкали крысиные глазки. Крысы были везде, даже сквозь щели досок у самой земли горели их сатанинские глаза. Но постойте… Те, что внизу, казалось, были существенно больше, светились ярче и выглядели куда страшнее.

На миг у меня сердце остановилось, все поплыло перед глазами, и если я не рухнул в обморок, то лишь потому, что тут бы мне и конец. В следующую секунду я пришел в себя, собрался с духом и впредь был в высшей мере спокоен.

Теперь я окончательно убедился, что опасность весьма велика и за мной и вправду следили совершенно отчаявшиеся люди. Я не мог даже представить себе, сколько их там залегло под настилом этой лачуги в ожидании момента, когда они набросятся на меня. Я отлично понимал, что я большой и сильный, – и они тоже это учитывали. Кроме того, они уяснили для себя, что я англичанин – а наша нация предпочитает сражаться до конца, – так что мы все замерли в ожидании. За последние несколько секунд, четко определив для себя расстановку сил, я получил некоторое преимущество. Ну что же, в данный момент мои нервы проверяют на прочность, а до рукопашной дело пока не дошло – и хорошо бы не доходило и дальше.

Старуха наконец оторвалась от брильянта и не без удовольствия заметила:

– Хорошее кольцо, просто прекрасное! Эх! В прежние-то времена и у меня такие колечки водились, и сережки, и браслеты. Хорошие были времена, я танцевала на славу! Теперь-то меня все позабыли! Позабыли меня! Нынешним про меня откуда и знать, обо мне даже не слышали! А вот деды их, может, и вспомнят, – и она резко и хрипло расхохоталась.

Старуха, признаться, меня удивила, потому что вернула мой перстень жестом, не лишенным некоей старомодной грации.

Старик свирепо уставился на нее и, привстав с табурета, прохрипел:

– Дай-ка глянуть! Посмотреть дай.

Я было протянул ему кольцо, но старуха решительно воспротивилась:

– Нет, не давайте его Пьеру, он у нас малость чудак, все теряет. А кольцо-то красивое.

– Кошка ты драная! – яростно фыркнул старик.

Старуха продолжила – и явно куда громче, чем требовалось.

– Погодите! Я вам кое-что расскажу про это колечко.

Было в ее голосе что-то, что меня зацепило. Может, нервы мои были на пределе и я уже был готов к чему угодно, но мне вдруг показалось, что старуха обращается вовсе не ко мне. Я оглянулся – крысы по-прежнему кишели в отбросах, однако в спину мне уже никто не глядел. Но не успел я взгляд отвести, как в щелях снова сверкнули глаза. Похоже, старухино «Погодите!» отменило атаку, и преследователи вновь вернулись в засаду.

– Однажды я потеряла колечко – хорошее такое, с алмазом, раньше оно принадлежало королеве, а мне его дал налоговый сборщик – он потом перерезал себе глотку, потому что я его отшила. Я подумала, что его свистнули, и заставила слуг перевернуть весь дом, но даже следа его не нашли. Полицейские решили, что колечко смыло в канализацию. Мы туда и пошли – я была в своем нарядном платье, – потому что разве можно доверять полиции, если речь идет о колечке с алмазом? О, я многое тогда узнала – и про сточные трубы, и про крыс, и никогда не забуду, какой там был кошмар – живой ужас с горящими глазами. Их там была куча за кругом света от факелов. Мы добрались до канализации под моим домом, перерыли груду нечистот – и пожалуйста, отыскали колечко и пошли восвояси.

Но встретили мы еще кое-что, пока не выбрались наружу. У самого выхода нас окружили крысы – на сей раз двуногие. Они сказали, что один из них ушел вглубь очистных сооружений да так и не вернулся. Он отправился туда перед самым нашим появлением и вряд ли успел зайти далеко, даже если и заблудился. Нас попросили помочь его отыскать – и мы повернули обратно. Полицейским это не понравилось, они были бы не прочь вернуться, но не тут-то было, я твердо решила пойти: это было интересно, да и колечко мое уже нашлось. Не так уж и далеко мы прошли, когда наткнулись на… сейчас скажу, на что. Воды там было немного, потому что дно сточного канала было забито кирпичами, мусором и всем таким. У бедняги погас факел, но он не желал сдаваться. И все же крыс было слишком много. Времени даром они не теряли. Кости были еще теплыми – а их уже обглодали дочиста. Они и тех крыс сожрали, каких он раздавил: рядом с человеческими костями валялись крысиные. Рабочие не особенно церемонились и отпускали всякие шуточки в адрес покойника, хотя, будь он жив, они бы его выручили. А в общем – живой, мертвый, разница невелика.

– И вам совсем не было страшно? – спросил я.

– Страшно? – засмеялась старуха. – Чтобы я да испугалась? Вон у Пьера спросите. Тогда я была молода, и мне, конечно, было не по себе, когда мы шли по сточным каналам в свете факелов, а по стенам копошились тысячи этих тварей и сверкали глазами. Ну я-то шла впереди мужиков – уж я такая. Никогда не уступала мужикам. Все, что мне надо, – это шанс и возможность. А крысы-то его слопали, ни следа не осталось, только косточки, и никто об этом бы и не узнал, он ведь даже пикнуть не успел.

Тут старуха захихикала – и ничего страшнее этого смеха я в жизни своей не слышал. Одна великая поэтесса так описывала свою поющую героиню: «О! Видеть или же слышать ее голос – неизвестно мне, что было бы божественнее». Про старуху эту я могу сказать примерно то же самое, с одной поправкой: о божественности и речи не было, потому что трудно сказать, что было инфернальнее – ее резкий, злой, довольный смех или хитрая ухмылка и отвратительное квадратное отверстие рта, как у античной маски, с редкими желтыми зубами, торчащими из бесформенных десен. Ее смех, эта ухмылка и довольное хихиканье сказали мне с ужасающей ясностью, что участь моя решена, смерть неизбежна и убийцы только и ждут подходящего момента. Я словно бы читал между строк в ее жутком рассказе инструкцию для сообщников. «Не торопитесь, – как бы говорила она, – не высовывайтесь. Первый удар за мной. Ваше дело – предоставить мне оружие, а уж я своей возможности не упущу! Никуда молодчик не денется! Не вспугните его – догадается еще. И пикнуть не успеет – а уж крысы поработают на славу». Темнота сгущалась, наступала ночь. Я снова огляделся – все было как раньше. Окровавленный топор, груды всякой дряни, крысы и глаза в щелях на полу.

Пьер набил наконец трубку, раскурил ее и попыхивал. Старуха проворковала:

– Божечки, темно-то как, Пьер, будь умничкой, зажги-ка лампу.

Пьер коснулся зажженной спичкой фитиля лампы с отражателем, висевшей сбоку у входа, и свет залил все кругом. Ясно, что эта яркая лампа служила для того, чтобы по ночам сортировать свою добычу.

– Да не лампу, дурачина, не лампу, а фонарь! – крикнула старуха. Пьер тут же задул огонек и со словами «Ладно, мам, поищу, где он там» метнулся куда-то в дальний угол. Старуха затянула в темноте:

– Не лампу, а фонарь! Фонарь – вот это для нас, бедных, самое милое дело. Фонарь нам по карману, фонарь – друг революции, старый фонарь – вот помощник шифонье. Он наша последняя надежда, когда все прочее отказало.

Едва она договорила, раздался скрип, как будто по крыше что-то упорно волокли.

Мне опять показалось, что ее слова были предназначены не мне. Я понял, к чему было это восхваление фонаря: если что-то пойдет не так, один из них заберется на крышу, набросит на жертву петлю и придушит ее хорошенько. Я выглянул наружу и увидел свисающую веревку, четко обрисованную на фоне неба. Теперь мое положение действительно становилось фатальным.

Вскоре Пьер отыскал фонарь. Я вглядывался в старуху сквозь тьму. Пьер зажег огонь, и я заметил, как старуха молниеносно подхватила с пола невесть как оказавшийся там длинный нож, а может, кинжал – и мигом спрятала в складках платья… Лезвие было острым, отточенным, настоящий мясницкий нож.

Зажгли фонарь.

– Тащи его сюда, Пьер, – велела старуха. – И поставь в дверях, чтобы все было видно. Глянь-ка, красота какая – наш дружочек фонарь защищает нас от тьмы, какой же он хороший!

Да, для нее и того, что она задумала, фонарь был хорош. Я был весь как на ладони, а старуха и Пьер оставались в глубоком сумраке. Я почувствовал, что скоро придется перейти к активным действиям, но при этом уже знал: сигнал подаст старая ведьма, а потому и наблюдал именно за ней.

Оружия у меня не было, но я уже примерно сообразил, как мне быть. Схвачу топор, стоящий в углу, и буду прорываться. Ну, по крайней мере, дорого продам свою жизнь. Я быстро обернулся, чтобы точно знать, где стоит топор, и сразу же завладеть им, поскольку второго шанса, ясное дело, мне никто не предоставит.

Боже правый, топора не было! Я похолодел, поняв, что тут мне, очевидно, и конец, но горше всего была мысль, что моя смерть разобьет сердце Алисы. Либо же она решит, что я обманул ее и подло бросил, и каждый, кто любил, понимает, насколько мучительно оказаться таким без вины виноватым, либо же она будет хранить верность мертвецу – и тогда ее жизнь будет сломана, а душа постепенно иссохнет и озлобится. Но мысль о подобных перспективах меня подкрепила и дала силы спокойно выдерживать зловещие переглядывания заговорщиков.

Видимо, я ничем не выдал себя. Старуха посматривала на меня, как кошка на мышку, запустив правую руку в лохмотья, очевидно, готовясь всадить в меня спрятанный нож. Улови она на моем лице хоть малейшую досаду, наверняка ринулась бы на меня, как тигрица.

Я бросил взгляд в ночную тьму – и увидел новую угрозу. Перед хижиной в некотором отдалении маячили какие-то фигуры – люди стояли неподвижно, но я-то знал, что они бросятся по первой команде. Этот путь к бегству тоже был отрезан.

Я снова украдкой осмотрелся. В моменты наивысшего возбуждения или смертельной опасности (что, согласитесь, тоже возбуждает) мозг наш начинает работать особенно четко и активно, выдавая молниеносные решения, и острота способностей, зависящих от разума, возрастает в разы. Так случилось и со мной. Картина происходящего полностью сложилась в моей голове. Я понял, что топор вытащили через небольшую щель между досками. Изрядно же они должны были сгнить, чтобы можно было проделать такой фокус совершенно бесшумно!

Значит, лачуга эта была самой обычной смертельной западней – и ее охраняли. На крыше притаился удавочник, готовый набросить на меня веревку и задушить, если старая ведьма промажет. Спереди меня тоже караулили – уж не знаю, сколько их там собралось. А в арьергарде ожидало сколько-то самых отпетых – я видел их, когда оглянулся в прошлый раз: они лежали ничком и ждали сигнала к нападению. Ну, теперь – самое время.

Как можно более безмятежно я уселся поудобнее на табуретке, чтобы поднять правую ногу. Затем, внезапно выпрыгнув и прикрыв голову руками, я осенил себя именем моей дамы на манер рыцарей минувших дней и рванулся к задней стенке хижины.

Пьер и старуха держались настороже, но внезапность моего маневра застала их врасплох. Проломив гнилую стенку, я видел, как старуха вскочила и яростно выдохнула от изумления. Я почувствовал под ногами что-то живое и понял, что наступил на хребет одному из тех, кто лежал в засаде. Я был весь исцарапан гвоздями и сломанными досками, но в общем серьезно не пострадал. Задыхаясь, я мчался вверх по холму, а за мной с глухим треском обрушилась лачуга, придавив банду помоечников.

Это был кошмарный подъем. Холм этот был невысок, но очень крут – я оскальзывался, и из-под ног у меня взвивались тучи пыли и золы. Я задыхался от вонючей тошнотворной пыли, но на кону стояла моя жизнь, и я забирался все выше и выше. Секунды казались мне часами, но я получил пусть и крохотное, но преимущество своим внезапным прыжком, а кроме того, был молод, здоров и силен, и несколько негодяев, что погнались за мною, остались далеко позади – они бежали, сохраняя полную тишину, и это молчание было страшнее любых воплей. Когда изрядное время спустя я поднимался на Везувий, то в момент сражения с этим унылым провалом среди серных испарений воспоминания об ужасной ночи в Монруже нахлынули на меня с такой силой, что я чуть не потерял сознание.

Холм был самой высокой точкой в этом пыльном царстве помойки, я взобрался на него задыхаясь, сердце бешено колотилось в груди, и слева от себя разглядел красноватый отблеск неба, а чуть ближе мелькали огни. Слава богу, я понял, где нахожусь и как мне выбраться на дорогу в Париж.

На какую-то пару секунд я задержался, чтобы взглянуть назад. Мои преследователи все еще были далеко, но погоня не прекращалась и они преодолевали пространство в решительной и смертельной тишине. Возле рухнувшей лачуги копошились какие-то фигуры. Я разглядел это, поскольку все было озарено пламенем – очевидно, от фонаря загорелись тряпки и солома. И по-прежнему тишина. Ни звука. Ну, пусть умрут как герои.

Больше времени на сочувствие я уделить им не мог, потому что, осмотревшись, заметил несколько темных фигур, готовящихся отрезать мне путь. Теперь это была настоящая гонка не на жизнь, а на смерть. Они пытались перехватить меня и не пустить на дорогу к Парижу, я шарахнулся вправо – и успел в последний миг. Хоть мне и казалось, что сбежал я с этого помоечного кургана в три прыжка, старые сволочи, что не спускали с меня глаз, метнулись назад – и я чудом прорвался между ними к двум холмам спереди, едва увернувшись от того самого мясницкого топора. Второго такого топора точно не существовало в природе.

Затем погоня стала просто адской. Я несся впереди старой гвардии, и даже когда к охоте присоединилась молодежь и какие-то бабы, мне все равно удалось оторваться от них. Но я не знал, куда бежать, и на бегу не мог ориентироваться. Я слышал, что те, за которыми гонятся, инстинктивно поворачивают налево, и, если судить по моей траектории, это было правдой, но, похоже, мои преследователи тоже знали об этой теории. А может, и не теории – они все же были ближе к животному миру, чем к человеческому, и многое могли поведать о древних инстинктах. Так или иначе, я только собрался перевести дух после хорошего рывка, но не тут-то было: справа за насыпью две-три фигуры уже намеревались преградить мне дорогу.

На сей раз я попался. Но при мысли о близком конце у меня открылось второе дыхание – и на следующем повороте я устремился направо. Несколько сотен ярдов я мчался так, а потом свернул еще раз, решив, что уж теперь-то точно избежал опасности попасть в окружение.

Но погоня продолжалась: целая толпа преследовала меня – неумолимая, упорная и хранящая гробовое молчание.

В темноте холмы казались несколько меньше, чем раньше, но мрак делал их массивнее. Я далеко оторвался от своих убийц – и потому решил залезть на холм впереди.

О радость и восторг! Я уже был практически на краю этого вонючего ада. Позади меня в небе красновато сияло газовое зарево Парижа, темным силуэтом возвышался Монмартр – тусклое свечение с вкраплением отдельных сверкающих искр, похожих на звезды.

Почувствовав прилив сил, я миновал еще пару мусорных холмов и оказался на ровной поверхности за ними. Но и сейчас перспектива продолжала оставаться неутешительной. Вокруг было темно и уныло, очевидно, я оказался на огромном пустыре из числа тех, что окружают большие города. Эти места обескровленны и безжизненны, поскольку там копится вся дрянь, извергаемая городом, а почва там настолько истощена и отравлена, что самый небрезгливый сквоттер трижды подумает, прежде чем поселиться здесь. Глаза мои привыкли к темноте, и смрад помойки уже не ел их, поэтому я мог видеть гораздо лучше, чем раньше. А может, отблеск ночного зарева над Парижем доносился сюда, хотя сам город был в нескольких милях от этого места. Как бы то ни было, мне хватало света, чтобы худо-бедно ориентироваться.

Передо мной расстилалась мрачная плоская пустошь, которая казалась абсолютно необитаемой, кое-где посверкивали стоячие лужи. Далеко справа среди скопления огоньков высилась темная громада форта Монруж, а слева в полумраке, освещенном горящими окошками коттеджей, располагался Бисетр. Наскоро прикинув свои шансы, я решил свернуть направо и попытаться достичь Монружа. По крайней мере, там можно было почувствовать себя в безопасности, и рано или поздно я бы оказался на каком-нибудь знакомом перекрестке. Где-то неподалеку должно лежать шоссе, соединяющее форт и предместья.

Я оглянулся. Перебравшись через мусорные кучи, ясно различимые на фоне сияющего Парижа, несколько фигур разворачивались цепью справа, отрезая меня от дороги. Ну что ж, мой выбор резко сократился: прямо или налево. Я опустился на землю, чтобы увидеть своих врагов на фоне смутного зарева, окутывающего небо над городом, – так их можно было разглядеть довольно ясно. Но путь налево был чист, никто из преследователей туда и не сунулся. Это настораживало: возможно, слева было что-то такое, что соваться туда не имело смысла. Оставалось идти вперед.

Ничего хорошего впереди не было, и чем дальше я шел, тем отчетливее это понимал. Почва становилась зыбкой и ненадежной, под ногами хлюпало, и тошнотворная болотина подо мной прогибалась все сильнее. Мне казалось, что я опускаюсь все ниже, и это в том месте, что издали выглядело плоской равниной. Я огляделся – никого. Они не пошли следом. Удивительно, потому что всю ночь они гнались за мной с такой же неотвязностью, как будто дело было днем. Я ругал себя последними словами за то, что отправился на прогулку в модном светлом костюме. Ни видеть, ни слышать их я не мог, но знал, что они, конечно, были тут, и это сознание сводило меня с ума – в конце концов я не выдержал и заорал что есть сил в надежде, что хоть кто-то отзовется и поможет мне. Ни малейшего ответа, даже эхо не откликнулось. Я остановился и уставился в одну точку. На невысоком холме недалеко от меня скользила какая-то темная тень. И еще одна. И еще. Они заходили слева, чтобы перехватить меня.