Текст книги "Переулки страха"

Автор книги: Джек Лондон

Соавторы: Герберт Джордж Уэллс,Чарльз Диккенс,Брэм Стокер,Клапка Джером Джером,Мэри Шелли,Фитц-Джеймс О'Брайен,Урсула Дойль,Роберт Чамберс
сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 11 страниц)

Мы начали с ряда экспериментов в области токсикологии. Когда все было готово, меня убили лошадиной дозой стрихнина и оставили на двадцать часов. Все это время я был мертв – абсолютно мертв. Дыхание и кровообращение полностью прекратились, но ужас был в том, что, пока протоплазма коагулировала, сознание не покидало меня – и я мог прочувствовать все до мельчайших мрачных подробностей.

Аппарат, который должен был вернуть меня к жизни, представлял собой герметичную капсулу, специально рассчитанную для моего тела. Сам механизм был несложен: некоторое количество вентилей, вращающийся вал, кривошип и электродвигатель. Воздух внутри капсулы попеременно уплотнялся и разреживался, таким образом я получал искусственное дыхание без использования шланга. Я не мог пошевелиться, хотя и чувствовал, что происходило со мной. Я ощущал тот момент, когда меня положили в камеру, и хотя все мои чувства были притуплены, я четко понял, когда они сделали мне подкожную инъекцию, препятствующую свертыванию крови. Затем камеру закрыли – и аппарат начал свою работу. Я страшно тревожился, но мало-помалу циркуляция крови восстанавливалась, органы один за другим возвращались к прежним своим функциям, и уже через два часа я наслаждался превосходным ужином.

Нельзя сказать, что меня обуревал великий энтузиазм и я с радостью принимал участие в этой и двух последующих сериях экспериментов. Дважды я пытался бежать – и оба раза безуспешно. Наконец я сдался и даже начал ощущать некоторый интерес к происходящему, да и привычка постепенно появилась. Мой отец был вне себя от радости, и с каждым месяцем теории его все ближе и ближе граничили с безумием. Мы проверили три основных вида ядов: невротические, удушающие и раздражающие, притом тщательно избегали минеральных раздражителей и отказались экспериментировать с разъедающими веществами. За время этого смертельного спорта я постепенно притерпелся к процессу умирания, и лишь однажды произошло нечто, выбившее меня из колеи. Расцарапав несколько кровеносных сосудов на моем предплечье, отец ввел в ранку самый смертоносный яд, каким дикари мажут наконечники своих стрел, – кураре. Я почти сразу же впал в обморочное состояние, мгновенно прекратилось дыхание, кровообращение прервалось, и коагуляция наступила столь стремительно, что даже отец, казалось, сдался. Но в последний момент он успешно применил результаты своих недавних разработок… и это так воодушевило его, что он удвоил усилия.

В стеклянном вакууме, несколько отличающемся от старой доброй круксовой трубки, нагнеталось магнитное поле. Когда эту трубку пронзал поляризированный свет, она не фосфоресцировала и не выдавала прямолинейную проекцию атомов, но испускала невидимые лучи, подобные рентгеновским. В то время как рентгеновские лучи могли выявить непрозрачные объекты в плотной среде, эти лучи работали куда тоньше. На негативе моего снимка, сделанного с их помощью, отец обнаружил бесчисленное количество размытых теней, вызванных химическими и электрическими движениями, происходящими в моем теле. Это стало неопровержимым доказательством того, что трупное окоченение, в котором я пребывал, нельзя было счесть полным, ибо какие-то связи между телом и моим сознанием все еще оставались задействованными. Последствия прочих ядов были не настолько заметны, за исключением ртутных соединений: после них я чувствовал себя вялым по нескольку дней кряду.

Следующая серия занимательных экспериментов была с электричеством. Мы подтвердили теорию Теслы, что высоковольтные разряды не могут принести человеку вреда, пропустив через мою плоть сто тысяч вольт. Поскольку на меня это не повлияло, мы понизили разряд до двух с половиной тысяч вольт, и результат не замедлил появиться – я умер. В этот раз отец зашел настолько далеко, что я пролежал мертвым, вернее «в состоянии прерванной жизнедеятельности», трое суток. К жизни меня возвращали четыре часа.

Однажды отец вызвал у меня сильнейший спазм челюстной мускулатуры, но агония была столь мучительна, что от подобных экспериментов я отказался. Самой легкой смертью оказалось удушье, например при утоплении, повешении или отравлении газом; впрочем, смерть от морфия, опиума, кокаина и хлороформа тоже была сравнительно простой.

Однажды после удушения он держал меня в холодильнике три месяца, не допуская ни полной моей заморозки, ни разложения. Меня не потрудились поставить в известность о подробностях эксперимента, и я не на шутку перепугался, обнаружив, сколько времени прошло. В первый раз я подумал о том, как опасен становится мой отец и что он может сделать со мной, пока я пребываю в состоянии живого мертвеца. К тому же отец всерьез заинтересовался вивисекцией. В прошлый раз, когда я воскрес, то с неудовольствием понял, что отец производил какие-то манипуляции с моей грудной клеткой. Хотя он тщательно зашил разрезы и замаскировал следы своего вмешательства, урон, причиненный мне, был настолько серьезным, что пришлось восстанавливаться, лежа в постели. Именно во время этого вынужденного отдыха я и разработал план побега, наконец-то увенчавшийся успехом.

Притворившись, что я полностью поглощен нашими экспериментами, я испросил некоторый отпуск от моей смертельно интересной работы. В это время я упорно работал в лаборатории, а отец мой был слишком увлечен вивисекцией, производимой над многочисленными зверьками, которых ему во множестве наловили его черные помощники, чтобы обращать внимание на то, чем занят его двуногий «подопытный кролик».

Я построил свою теорию на двух допущениях. Во-первых, меня привлек электролиз – разложение воды на кислород и водород с помощью электричества. Во-вторых, я уповал на силу, противоположную гравитации, которую Астор нарек «апергией». Земное притяжение просто притягивает объекты друг к другу без того, чтобы совмещать их, также и апергия есть простое отталкивание. Атомное и молекулярное притяжение не только притягивает объекты, но и объединяет их. Именно противоположность этого – или воистину дезинтегрирующую силу – я желал не только открыть, но и подчинить своей воле. Потому-то молекулы водорода и кислорода, реагируя друг на друга, разделяются и сливаются в новом элементе, образуя воду. Электролиз заставляет эти молекулы разделиться и продолжить свое существование в качестве двух отдельных газов. Сила, которую я жаждал отыскать, должна была воздействовать не только на эти два газа, но и на все элементы, какие только существуют. О, если бы мне удалось заманить своего отца туда, где действуют эти силы, – он бы мгновенно расщепился на атомы и разлетелся бы по всему острову. Но следует понимать, что силы, которыми я в конце концов овладел, не уничтожали материю – аннигиляции подлежала только форма. Неорганическая материя никак не реагировала на мои смертоносные лучи, но для любой органики последствия были фатальны. Сперва меня это озадачило – хотя, будь у меня больше времени на осмысление данного феномена, я бы наверняка все понял. Поскольку количество атомов в органических молекулах куда больше, чем в самых сложных минеральных молекулах, органические соединения характеризуются нестабильностью и той легкостью, с которой их расщепляют физические силы и химические реагенты.

Я создал специальные магниты, присоединил к ним две мощные батареи – и в моих руках оказался аппарат, генерировавший обе эти огромные силы одновременно. Каждая из них по отдельности была абсолютно безвредной, но, соединившись в некоей невидимой точке, они превращались в невообразимое оружие. Проверив успешность своего изобретения на практике (и попутно чуть не аннигилировав самого себя), я устроил свою смертоносную ловушку. Установив магниты так, чтобы дверной проем моей комнаты стал зоной смерти, и положив возле кровати кнопку, запускавшую аппарат, я лег в постель, как в засаду.

Темнокожие охранники все еще стерегли мою спальню, сменяясь поочередно. Я нажал кнопку, как только вошел первый из них. Сон уже было сморил меня – как вдруг сладкой музыкой в ушах раздалось звяканье металла о пол. Посреди прохода валялся ошейник Дэна – сенбернара моего отца. Мой надсмотрщик бросился, чтобы поднять его, – и исчез как мимолетный ветерок, только одежда его кучкой валялась на полу. В воздухе еле заметно пахнуло озоном, но коль скоро ведущими соединениями его тела были кислород, водород и азот – газы без цвета и запаха, – то никаких других признаков исчезновения не было. Стоило мне выключить электричество и убрать одежду с пола, я обнаружил горстку углерода – жженого угля – и прочие твердые элементы вроде серы, калия и железа. Переустановив ловушку, я снова забрался на кровать. В полночь я встал, вымел остатки второго темнокожего – и мирно проспал до самого утра.

Я проснулся от резкого крика – это мой отец звал меня из лаборатории. Я рассмеялся про себя. Некому было разбудить его – и он проспал. Я слышал, как он шел ко мне, желая меня поднять, и сел в постели, чтобы не пропустить апофеоз моего плана. Отец на секунду замер перед входом – и шагнул в небытие. Пуфф! Это было похоже на ветер, что веет среди сосен. Отец исчез. Его одежда свалилась на пол причудливой кучкой. Помимо озона, я учуял едва ощутимый чесночный запах фосфора. Его одежду запорошила крохотная горстка твердых элементов. Это был конец. Целый мир распахнулся передо мной – моих мучителей больше не было.

Чарльз Диккенс

Сигнальщик

– Эге-гей, там, внизу!

Когда он услышал голос, зовущий его, он стоял у двери своей будки с флагом в руке, накрученным на короткое древко. Наверное, учитывая рельеф, можно было бы подумать, что человек сразу посмотрит наверх, однако вместо того, чтобы поднять голову, он развернулся и посмотрел вниз, на пути. Что-то в этой его манере было примечательно, но я, хоть убей, не мог понять что. Но так или иначе, мое внимание он к себе привлек, даже несмотря на то, что он был внизу, а я стоял на холме и закатное солнце ослепляло меня, так что мне пришлось прикрыть глаза рукой, чтобы разглядеть его.

– Эге-гей! Внизу!

Отвернувшись от путей, он поднял голову и увидел меня, стоявшего намного выше.

– Скажите, здесь есть путь, по которому я могу спуститься к вам и поболтать?

Он посмотрел на меня, ничего не ответив, а я глядел на него, но не повторял своего вопроса. Затем началась еле заметная вибрация в воздухе и земле, переросшая в дикую пульсацию, от которой я отшатнулся, словно меня силой потянуло вниз. Когда дым от скоростного поезда, что поднялся даже до моей высоты, пронесся мимо меня, начал скрываться за горизонтом и рассеялся, я посмотрел вниз и увидел, как сигнальщик накручивал флаг, который достал для машиниста, обратно на стержень.

Я повторил свой вопрос. После паузы, во время которой он оценивающе смотрел на меня, он показал свернутым флажком в сторону, примерно на двести-триста ярдов от меня. Я крикнул: «Понял!» – и пошел к тому месту. Присмотревшись, я отыскал тропинку, спускавшуюся вниз по склону, и пошел по ней.

Спуск был очень долгим и необычно крутым. Я скользил и еле удерживался на каменной тропке, пока спускался. По этой причине путь оказался достаточно долгим, чтобы я начал размышлять, с каким видом принуждения и неохоты сигнальщик показал мне дорогу.

Когда я спустился достаточно низко, чтобы увидеть его, он стоял на путях, по которым совсем недавно проехал поезд, явно ожидая моего прихода. Кисть левой руки поддерживала подбородок, а локоть ее опирался на правую руку, что лежала поперек груди. От него так веяло ожиданием и осторожностью, что я невольно задержал на нем внимание.

Спустившись к железнодорожному полотну и подойдя поближе, я увидел перед собой угрюмого темнобородого мужчину с землистым смуглым лицом и тяжелыми бровями. Он стоял на посту в самом унылом и одиноком месте, какое можно себе вообразить. По бокам полотна высились стены неуютного, влажного камня, закрывающие обзор, так что видно было лишь узкую полоску неба; с одной стороны простиралось лишь бесконечное продолжение той же самой унылой темницы, а при взгляде в противоположную сторону, совсем недалеко, красная лампочка семафора зловеще светилась у входа в мрачный черный тоннель, окаймленный варварской кладкой. Так мало солнечного света проникало сюда, что все здесь пропахло кладбищенской сыростью, а из тоннеля дул ледяной ветер, от которого меня пробрала дрожь, как от встречи с чем-то сверхъестественным. Прежде чем сигнальщик обернулся ко мне, я подошел к нему на расстояние вытянутой руки. Не отводя от меня взгляда, он шагнул назад и предостерегающе вскинул руку.

Я сказал ему, что работа у него, пожалуй, одинокая – я сразу понял это, взглянув на него сверху. Посетители тут, скорее всего, неожиданность, но хотелось бы верить, что приятная. Полагаю, я показался ему малым, который довольно долго был зажат в тиски повседневности и вдруг недавно от них освободился, – так, в сущности, и было, и теперь все явления мира вызывали во мне живой интерес. Собственно, по этой причине я и заговорил с ним, но не уверен, удалось ли мне подобрать правильные слова: признаюсь, было в этом человеке нечто, что меня отталкивало и почти пугало.

Он внимательно рассматривал красный фонарь на въезде в туннель, как будто выискивал в нем какой-то изъян, а потом перевел взгляд на меня.

Я спросил его, должен ли он следить и за семафором.

Он отозвался: конечно должен, это же очевидно.

Чудовищная мысль промелькнула у меня при взгляде на его лицо: мне померещилось, будто передо мной не совсем человек – скорее, призрак. Тогда-то я и подумал: не вселился ли в него некий дух? Я тоже отступил на шаг. Но при этом вдруг уловил в его взгляде скрытый страх. Это приободрило меня.

– Вы так смотрите на меня, – заметил я, – будто боитесь.

– У меня есть такое чувство, – вымолвил он, – словно… Словно я вас уже видел.

– Где же?

Он указал на красный огонек семафора.

– Там? В туннеле? – переспросил я.

Он смотрел на меня очень пристально и не проронил ни слова. Но я понял его ответ: да.

– Друг мой, да что бы мне там было делать? Мы оба с вами можем поклясться, это совершенно невозможная вещь!

– Да, наверняка можем, – согласился он. – Да. Совершенно точно. Можем поклясться.

Он явно успокоился. Речь его уже не была спутанной и невнятной, он отвечал мне охотно. Много ли у него работы? Ну… ответственность на нем и вправду большая, точность и внимательность должны быть отменные, но вот трудиться в общепринятом смысле приходится не слишком много. Подавать разные сигналы, следить за фонарями и время от времени поворачивать железные рычаги и рукоятки – вот и весь труд. Что же до одиночества и долгих часов на посту, о чем, скорее всего, я и хотел спросить, то… ну что ж, жизнь его приняла такой оборот, и он привык к ней. На своем посту он даже умудрился заняться самообразованием, выучил иностранный язык, если, конечно, это можно так назвать – имел самое общее представление о произношении и мог немного читать. Он даже алгеброй тут успел позаниматься и дробями, в том числе десятичными, – а ведь с детства был не в ладах с математикой. Но какой прок ему от этих познаний, когда он вечно торчит между влажных каменных стен, в сырости и духоте? Хотя здесь тоже раз на раз не приходится. Иной раз поездов на его участке меньше, иной раз – больше, ночью и днем движение тоже различается. В ясную погоду он порой улучал минутку, чтобы выбраться из своей сумрачной норы и погулять по солнышку, но поскольку в любой момент ему могли позвонить, то приходилось с удвоенным вниманием прислушиваться, так что насладиться прогулкой сполна было сложновато.

Сигнальщик пригласил меня в свою будку, там горел огонь, на столе лежал журнал, в который следовало записывать все события за время дежурства, а также был телеграф и звонок, о котором и шла речь. Я не хотел показаться грубым и очень надеялся, что мои слова не прозвучали бестактно, но все же не мог не заметить, что он, судя по всему, человек образованный, даже, можно сказать, слишком образованный для такой работы. Он охотно ответил, что и вправду, как он сам слышал, в работных домах, полиции и армии, как и на железной дороге, в основном можно найти людей совсем другого склада. Хотя и трудно было поверить, судя по его теперешней работе, но оказалось, что в юности он изучал натурфилософию, слушал лекции, а потом сбился с пути, дурно распорядился своими талантами и в результате дошел до самого дна, так что ему вряд ли суждено опять выбраться на поверхность. Он не жаловался на судьбу, отнюдь: что ж, сам заварил – сам и расхлебывет, пенять не на кого.

Все это он говорил очень тихим, почти потусторонним голосом, обращаясь не то ко мне, не то к пламени в очаге. Время от времени он называл меня «сэр», особенно когда речь шла о его юности, – и тем самым как будто давал понять, что не рассчитывает ни на какое равенство со мной, оставаясь в том же скромном положении, в каком мы и познакомились. Несколько раз нас прервал звонок телеграфа – сигнальщик должен был прочитать полученное сообщение и отослать ответ. Один раз ему потребовалось выйти махнуть флажком проезжающему поезду и перекинуться с машинистом парой слов. Пока он был занят, я отметил, насколько точно и собранно он действовал, не позволяя себе отвлечься ни на минуту от своих обязанностей, – все наши беседы мгновенно прерывались.

Одним словом, нельзя было найти на эту должность человека исполнительнее и усерднее, если бы не одно но: дважды, пока мы беседовали, он замирал, побледнев, и напряженно смотрел на звонок, который в это время не звонил, да еще порой он вставал, распахивал дверь сторожки (плотно закрытую, чтобы сырой туман не проникал в помещение) и всматривался в красный огонек у зева туннеля. Оба раза он возвращался обратно и усаживался у огня с весьма странным выражением лица – я не мог в точности определить, что выражали его черты.

Собираясь уходить, я заметил, что, кажется, вижу перед собой человека совершенно удовлетворенного.

(Боюсь, эти слова были сказаны скорее для того, чтобы поддержать моего собеседника.)

– Ну да, я был таким до недавнего времени, – ответил он тем же глубоким тихим голосом, каким беседовал со мной у входа в туннель. – Был, но теперь у меня есть определенные сложности… определенные сложности, сэр.

Кажется, это вырвалось у него помимо воли. Но слово было сказано, и я подхватил тему:

– Сложности какого рода, смею спросить?

– Мне трудно объяснить, сэр. Очень, очень трудно говорить об этом. Возможно, в следующий раз, если вы еще заглянете ко мне, я смогу найти слова.

– Хм, тогда я, разумеется, навещу вас как можно скорее. Может быть, завтра?

– Завтра я должен отлучиться с самого раннего утра и вернусь к десяти вечера, сэр.

– В одиннадцать вас устроит?

Он поблагодарил меня и вышел проводить.

– Я посвечу вам, сэр, пока вы не доберетесь до верха, – произнес он тем же странным тоном. – Но у меня будет просьба: не кричите мне, когда выйдете на тропу. И сверху тоже не надо кричать.

От этого его замечания меня опять обдало неким холодком, но я просто пообещал ему не кричать.

– И когда вы придете завтра вечером, тоже не надо меня звать. Кстати, позвольте спросить напоследок. Почему вы сегодня окликнули меня именно таким образом: «Эге-гей, там, внизу!»?

– Да бог его знает, – честно ответил я. – Что-то такое было, помню.

– Нет, сэр. Не «что-то такое». Именно так вы и позвали меня. Я хорошо знаю эту фразу.

– Ну хорошо, именно так и позвал, признаю. Просто вы были внизу, вот я и крикнул, чтобы привлечь ваше внимание.

– И не было никакой другой причины? – уточнил он.

– Да какая еще причина могла быть?

– И у вас не было ощущения, что эту фразу вас… нечто заставило выкрикнуть? Нечто сверхъестественное?

– Нет.

Он пожелал мне спокойной ночи и, высоко подняв фонарь, осветил дорогу. Я шел вдоль железнодорожных путей (испытывая противоречивые чувства по поводу приближающегося поезда), пока не добрался до подъема. Взбираться оказалось легче, чем спускаться, и я добрался до гостиницы совершенно благополучно.

На следующий день часы вдалеке пробили одиннадцать в тот самый миг, когда я спустился к сторожке. Сигнальщик уже ждал меня – с горящим фонарем.

– Я не кричал, видит бог, – улыбнулся я ему. – Теперь вы все расскажете?

– Конечно, сэр.

– Тогда доброй ночи, и вот вам моя рука!

– Доброй ночи, сэр, и вот – моя.

Мы вошли в его сторожку, закрыли дверь и расположились у огня. Он наклонился ко мне.

– Я обдумал все как следует, – сказал он мне тихо, едва слышно, – и вам не придется больше спрашивать, что меня так тревожит. Я просто принял вас вчера за другого. И перепугался.

– Вас встревожила эта ошибка?

– Нет. Меня испугал тот, за кого я вас принял.

– И кто же это?

– Я не знаю.

– Мы что, так похожи?

– Я не знаю. Я никогда не видел его лица. Он прикрывал его левой рукой, а правой махал что есть силы. Таким вот образом.

Сигнальщик принялся отчаянно жестикулировать, размахивая перед моим лицом правой рукой.

– Силы небесные, да объяснитесь же!

– Однажды, а ночь была очень лунная, – начал он, – я сидел в будке и услышал крик. Мне кричали: «Эге-гей, там, внизу!» Я вышел и увидел… его. Он стоял у красного семафора и размахивал рукой – ну вот так, как я только что показал вам. Голос был хриплый, словно бы сорванный. И он кричал: «Берегись! Берегись!» И опять: «Эге-гей, там, внизу! Берегись!» Я поднял фонарь повыше и побежал к туннелю, крича: что произошло, где? Фигура стояла прямо перед туннелем, в самой черноте. Я подошел к нему почти вплотную – и помню, еще удивился, что он так и закрывает глаза рукавом. Но стоило мне попытаться отнять его руку от лица, как он исчез.

– Исчез в туннеле? – уточнил я.

– Нет. Я забежал в туннель – почти на пятьсот ярдов. Остановился, поднял фонарь… туннель и есть: разметка, сырые пятна, потеки по стенам, лужи… Я выскочил оттуда – со всей мочи, уж очень там страшно, поверьте, – осветил все как следует собственным фонариком, вскарабкался по железной лесенке на заграждение, чтобы рассмотреть еще и сверху, потом спустился и опрометью бросился обратно к посту. Я телеграфировал по обоим направлениям: «Был подан сигнал тревоги, все ли в порядке?» Мне отозвались, что все хорошо.

По спине моей поползли ледяные мурашки, но я все равно попытался разумно объяснить моему собеседнику, что обмануться тут очень возможно: нервы, отвечающие за наше зрение, очень деликатные, и множество людей, страдающих галлюцинациями, немало помогли в исследовании этой проблемы, описав свой опыт и согласившись участвовать в экспериментах ученых.

– Что же до криков, – продолжил я, – да стоит лишь прислушаться к завыванию ветра в телеграфных проводах, вот даже и сейчас, когда мы сидим и беседуем, чтобы не слишком удивляться им.

Мы помолчали, прислушиваясь к звукам снаружи. И тогда сигнальщик снова заговорил, согласившись с моей гипотезой, а после добавил, что провел столько одиноких зимних ночей в этом диком месте, что многое мог бы поведать о вое ветра и странных звуках за стенами, но рассказ его еще не окончен.

Я извинился, что перебил его, и он, мягко прикоснувшись к моей руке, продолжил:

– Через шесть часов после его прихода на железной дороге случилось крушение. А через десять часов погибших и раненых выносили из туннеля – именно на том месте, где стояла эта… фигура.

Меня пробрала дрожь, но я изо всех сил старался не подать виду. Я возразил, что это и вправду было из ряда вон выходящее совпадение – и такой случай, конечно же, не мог не произвести глубочайшее впечатление на человеческий разум. Но все же нельзя не заметить, что самые странные совпадения в этом мире нередки, и вряд ли стоит об этом забывать. И поскольку сигнальщик явно собирался мне возразить, я поспешил заметить, что хоть мир вокруг и полон совпадений, но редко кто из здравомыслящих людей относится к ним слишком серьезно – мало ли что случается в жизни.

Он снова дал мне понять, что не довел историю до конца, и я опять извинился, что так невежливо перебил его. Он в очередной раз прикоснулся к моей руке и, глядя странным пустым взглядом куда-то в сторону, продолжил:

– Все это произошло примерно год назад. Через шесть или семь месяцев я уже несколько пришел в себя от этого потрясения, но однажды рано утром, когда я взглянул на красный семафор у входа в туннель, призрак снова был там.

Он резко замолчал и посмотрел на меня в упор.

– Он опять звал вас?

– Нет. Он молчал.

– И снова махал рукой?

– Нет. В этот раз он прислонился к семафору и закрыл лицо руками. Вот так.

Сигнальщик вновь продемонстрировал мне движения призрака. Но на сей раз жест его был воплощением глубокой скорби. Он застыл, подобно надгробной статуе.

– Вы подошли к нему?

– Я вернулся к себе. Отчасти чтобы как-то собраться, прийти в себя, в то же время я был близок к обмороку. Когда я снова вышел, солнце уже светило вовсю, а призрак исчез.

– Ну… и ничего не случилось? Ничего не произошло?

Сигнальщик дважды или трижды дотронулся до меня – и каждый раз движение его сопровождалось довольно жутким кивком.

– В тот же день, когда поезд выходил из туннеля, я заметил в одном из вагонов с моей стороны какую-то суматоху, что-то там происходило. В последний момент я успел дать машинисту сигнал остановиться. Он замедлил движение, затормозил, но поезд еще некоторое время двигался – ярдов сто пятьдесят или около того. Я побежал за поездом и услышал, как в вагоне истошно кричали и плакали. Молодая леди, очень красивая, скоропостижно скончалась в одном из вагонов, и ее принесли ко мне, она лежала на полу вот здесь, точно между нами.

Я невольно отшатнулся, услышав это, и отодвинул стул, не сводя глаз с половиц.

– Правда, сэр, истинная правда. Как я вам рассказываю, так все и происходило.

Я не мог вымолвить ничего, во рту у меня пересохло. Повисло молчание, только ветер дико выл в проводах. Наконец сигнальщик заговорил снова.

– Теперь, сэр, зная все это, решайте сами, сошел ли я с ума. Призрак вернулся с неделю назад. Он постоянно является мне – на короткое время.

– У семафора?

– У того фонаря, который зажигают, когда надо подать сигнал тревоги.

– И что он делает сейчас?

Он молча повторил отчаянную пантомиму, означающую «Ради всего святого, освободите дорогу!», затем продолжил:

– Я не могу ни уснуть, ни дух перевести. Он зовет меня, кричит как сумасшедший: «Там, внизу! Берегись! Берегись!», стоит и машет. Он звонит сюда…

Я вдруг догадался:

– А вчера, когда вы выходили из сторожки, – он тоже звонил?

– Два раза.

– Но послушайте, – сказал я. – Ваше воображение играет с вами плохую шутку. Я же видел звонок. И я не глухой. И головой могу поклясться: звонок не звонил. То есть звонил только тогда, когда все проходило обычным путем и вам звонили со станции.

Он покачал головой.

– Сэр, я еще ни разу не ошибся в этом вопросе. Спутать звонок от призрака и звонок со станции невозможно. Когда звонит призрак, в аппарате возникает некая вибрация, почти из ниоткуда, – и сам звонок при этом не двигается. Ничего удивительного, что вы не слышали. Но я-то его слышу.

– И призрак стоял там, когда вы выходили?

– Да, он был там.

– Оба раза?

– Оба раза, – подтвердил он.

– Ну, так давайте прямо сейчас выйдем и посмотрим на него вместе.

Он закусил губу (видно было, как не хочется ему соглашаться), но все же встал. Я покинул сторожку, а сигнальщик застыл в дверях. Вот сигнальный семафор. Вот зловещая пасть туннеля. Вот возвышаются отвесные влажные стены по обе стороны полотна. Вот звезды сияют над нами.

– Он там? – спросил я, не сводя глаз со своего собеседника.

Он напряженно всматривался в темноту; наверное, я и сам выглядел так же, пытаясь разглядеть призрака в ночи.

– Нет, – наконец отозвался сигнальщик. – Его нет.

– Мне тоже так кажется, – согласился я.

Мы вернулись в сторожку, закрыли дверь и снова сели у огня. Я изо всех сил пытался найти какие-нибудь неопровержимые доказательства, что призрака нет, – мне хотелось как-то поддержать и успокоить беднягу.

– Ну теперь вы понимаете, сэр, что самый главный вопрос, который меня беспокоит: что ему от меня нужно?

Я отнюдь не был уверен, что понимаю.

– О чем он меня пытается предупредить? – задумчиво проговорил сигнальщик, глядя в пламя и лишь изредка бросая взгляд в мою сторону. – В чем опасность? Где она кроется? Где-то на линии произойдет катастрофа. Грядет какой-то кошмар, сэр. После того, что случилось, в этом нет сомнений. Призрак прицепился именно ко мне. А мне-то что с этим делать?

Он вытащил платок и утер пот со лба.

– Если я пошлю сигнал тревоги в любом из направлений или в обоих сразу, я ничем не смогу подтвердить свои слова! – Он вытер влажные ладони. – У меня будет много проблем, а толку никакого. Они решат, что я свихнулся. Ну сами представьте, сообщение: «Опасность! Берегитесь!» Ответ: «Что случилось? Где опасность?» Сообщение: «Я не знаю. Но ради бога, будьте настороже». Меня уволят, конечно, а что им еще останется?

Очень грустно было видеть его душевные терзания: он мучился, потому что не знал, как исполнить возложенную на него миссию. Мысль о том, что должно произойти что-то ужасное, не давала ему покоя.

– Когда он впервые появился у семафора, – продолжил сигнальщик, нервно убирая волосы со лба и потирая виски: он был близок к панике, – отчего же он не сказал мне, где будет авария, если уж ей суждено было произойти? Отчего он не дал понять, как ее предотвратить, если ее можно было предотвратить? А во второй раз, когда он стоял, закрыв лицо руками, – отчего было не сказать: она умрет, пусть останется дома! И если оба раза он приходил лишь для того, чтобы я уверовал в серьезность его предупреждений, то почему сейчас он не может сказать мне, в чем дело? Помоги мне, Боже, я же простой сигнальщик на обычной станции. Почему он не явится кому-нибудь, у кого есть реальная власть что-то изменить, кому поверят, в конце концов?

Я смотрел на него, полностью подавленного отчаянием, и думал, что единственное, что мне надлежит, – это ради общественной безопасности и человеколюбия привести беднягу в чувство. И оттого, отложив в сторону все размышления о реальности или нереальности происходящего, я с жаром принялся убеждать собеседника, что усердное и честное выполнение своих обязанностей есть достаточно благое дело, и коль скоро он скрупулезно следует имеющимся у него инструкциям, он вправе считать себя хорошим сигнальщиком и образцовым работником железной дороги. Эта мысль оказала более благотворное действие на моего собеседника, чем попытка разубедить его в реальности явлений призрака. Он успокоился. Ближе к ночи он все чаще вынужден был прерывать наши беседы и приступать к своим обязанностям, и примерно в два часа мне пришлось его покинуть. Я предложил ему остаться с ним до утра, но сигнальщик и слушать о том не хотел.