Текст книги "Переулки страха"

Автор книги: Джек Лондон

Соавторы: Герберт Джордж Уэллс,Чарльз Диккенс,Брэм Стокер,Клапка Джером Джером,Мэри Шелли,Фитц-Джеймс О'Брайен,Урсула Дойль,Роберт Чамберс
сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 11 страниц)

Ну что ж, не буду скрывать, что, уходя, я то и дело оглядывался на семафор, что красный фонарь мерцал особенно зловеще и что я вряд ли смог бы спать спокойно, если бы кровать моя стояла в паре шагов от этого чудовищного туннеля. Беспокоила меня и череда несчастных случаев – особенно образ той умершей. Нет причины отпираться: все это меня угнетало.

Но неотвязнее всего преследовал меня вопрос: что же мне делать теперь, как распорядиться откровенностью моего приятеля-сигнальщика? Сейчас он разумен, внимателен и собран, но долго ли он сможет оставаться таковым, коль скоро его нервы и рассудок настолько расстроены? Спору нет, его должность невелика, но все же он лицо ответственное – и я бы не поручился, что он и впредь будет тем же отличным сигнальщиком, каким я его видел.

Однако я бы почувствовал себя предателем, если бы донес до его начальства все эти сомнительные истории с призраками, поскольку это выглядело бы так, словно я злоупотребил доверием собеседника, поэтому я твердо решил поговорить с ним и убедить – разумеется, анонимно и в моей компании – сходить на прием к лучшему местному врачу, который мог бы оказать ему помощь в столь деликатном вопросе, как душевное здоровье. Он предупредил меня, что с завтрашнего дня сменится распорядок его дежурства, так что он сдаст вахту примерно через час после рассвета, а вернется обратно уже после заката. Мы договорились, что я приду в указанное время.

Вечер следующего дня был чудесен, и я вышел пораньше, чтобы насладиться прогулкой. Солнце заходило, когда я пересек поле, выходя к тропинке, спускающейся к станции. Я решил пройтись еще немного – полчасика, не больше, – перед тем как встретиться с сигнальщиком.

Подойдя к краю обрыва, я почти машинально бросил взгляд на пути – ровно с того самого места, откуда впервые окликнул моего приятеля. Как описать дикий свой ужас, когда я увидел перед зевом туннеля, прямо на рельсах, человека? Он отчаянно размахивал правой рукой, а левой прикрывал лицо.

Сверхъестественный страх, объявший меня, отхлынул, когда я понял, что мужчина на путях был и вправду человеком, а неподалеку стояли еще несколько людей, и именно им отчаянно махал мужчина на рельсах. Семафор еще не горел. У семафорного столба стояла небольшая брезентовая палатка, которой я раньше не видел. Размером она была не больше кровати.

Я буквально слетел вниз по железнодорожной лесенке, терзаемый виной за то, что покинул сигнальщика одного, никого не предупредив о том, в каком он состоянии.

– Что случилось? – спросил я.

– Сигнальщик погиб этим утром, сэр.

– Который стоял на этом посту?

– Он самый, сэр.

– Мой знакомый?

– Вы можете опознать его, сэр, если он ваш знакомый, – ответил мне один из мужчин, обнажив голову и приподнимая край брезента. – Лицо-то у него не пострадало.

– Как? Как это могло произойти? – повторял я, переводя глаза с одного на другого из них, когда брезент вновь опустили.

– Его сбил локомотив, сэр. Он был лучшим сигнальщиком во всей Англии. Бог знает, почему он оказался на этих рельсах. Средь бела дня все произошло. Он стоял с зажженным фонарем, и когда поезд вылетел из туннеля за его спиной… все и случилось. Вон тот парень на рельсах – он машинист – как раз и показал, как все было. Том, покажи джентльмену еще раз.

Человек в грубой черной форме, которого назвали Томом, отошел к самому зеву туннеля.

– Поезд только повернул, сэр, – сказал он. – Я его видел, как под лупой. Времени уже не было, чтобы сбросить скорость. Но я же знал, какой он осторожный малый. Свистка он словно не слышал, я его выключил и кричал ему что есть мочи: «С дороги!»

Я содрогнулся.

– Чистый ужас, сэр! Я кричал ему, и лицо закрыл, чтобы не видеть, и рукой ему махал до самого конца – все без толку.

Я не стану более говорить об этом, чтобы не акцентировать какие-то отдельные моменты, но не могу не заметить, что именно кричал машинист. Это были не просто те же самые слова, что повторял мне несчастный сигнальщик, но и в точности такие, какими я мысленно (и только мысленно) расшифровал жестикуляцию призрака.

Чарльз Диккенс

Призрак в Гудвуд-парке

Моя свояченица, миссис М., овдовела в возрасте тридцати пяти лет, оставшись с двумя дочерьми, которых она очень любила. Ее покойный супруг занимался торговлей тканями в Богнаре, и после его кончины она сама управляла делом. Миссис М. была хороша собой, и потому за ней ухаживали несколько джентльменов. Среди всех своих поклонников она выделяла мистера Бартона. Что до моей жены, то ей, напротив, мистер Бартон никогда не был симпатичен, и она не считала нужным скрывать свое мнение, не раз говоря сестре, что этому молодчику только и нужно, что сестрин магазинчик. Мистер Бартон находился в довольно стесненных обстоятельствах, и моя жена считала, что выгодный брак был для него единственным шансом улучшить свое финансовое положение.

23 августа 1831 года миссис М. должна была отправиться с мистером Бартоном на пикник в Гудвуд-парк, резиденцию герцога Ричмондского, который любезно предоставил в этот день свои земли в публичное распоряжение. Моя жена испытывала некоторое раздражение по этому поводу и заметила, что, по ее мнению, сестрице следовало бы остаться дома, присмотреть за детьми и уделить больше внимания делам. Однако миссис М. придерживалась другого мнения: она распорядилась по поводу своего магазина и вынудила сестру пообещать, что та присмотрит за племянницами.

Группа отправилась на прогулку в четырехколесном фаэтоне (миссис М. лично управляла парой пони) и двуколке, для которой я одолжил лошадь.

Вернуться они должны были около девяти вечера или позже. Я специально упомянул об этом, чтобы стало ясно: моя жена никак не рассчитывала, что они возвратятся раньше. Это особенно важно в свете последующих событий.

В шесть часов пополудни этого злосчастного вечера жена вышла в сад позвать детей. Не найдя их, она обошла весь сад и в конце концов решила заглянуть в пустую конюшню, думая, что девочки могли играть там. Толкнув незапертую дверь, она увидела миссис М., стоявшую в самом темном углу конюшни. Встреча была довольно неожиданной, поскольку пикник не должен был закончиться так рано, но отчего-то моя жена не удивилась при виде своей сестры. Конечно, она досадовала на сестру весь день, будучи недовольной ее отсутствием, но все же чисто по-женски не могла не порадоваться, что, по всей видимости, истинный casus belli исчерпан, и потому уколола ее, в сущности, довольно невинно: «А что, Харриет, на подобного рода увеселительные прогулки непременно надобно выезжать в своих лучших черных шелках?»

Моя супруга была старше и всегда держала себя по отношению к младшей как некий ментор. В те времена черный шелк был весьма и весьма недешев, а Веслианские методисты, к каковым мы и принадлежим, вообще не слишком-то одобряют шелковые одеяния. Не получив никакого ответа, моя жена с достоинством произнесла: «Ну что ж, Харриет, если тебе и слова ни скажи, а ты сразу обижаешься, то обижайся на здоровье, не смею тебе мешать».

Она вернулась в дом и сказала мне, что вечеринка, судя по всему, завершилась и что сестра ее сейчас в конюшне – не в самом лучшем настроении. Я в тот момент вовсе не был поражен тем, что моя свояченица была в конюшне.

Я некоторое время ожидал, что мне вернут одолженную лошадь. Мы жили по соседству с миссис М., и было бы вполне естественно, если бы она или кто-нибудь еще пришли к нам рассказать, весело ли прошла прогулка. В конце концов я решил сам зайти к ней и спросить, как дела. К моему великому удивлению, слуги сказали мне, что никто еще не приезжал. Скажу по чести, я немного насторожился. Но моя жена лично встретилась с Харриет, а потому не придала большого значения словам прислуги, а предположила, что ее сестрице просто захотелось еще немного покататься на лошадке, а стало быть, ждать ее можно примерно через час-другой.

В одиннадцать вечера к нам явился мой шурин, мистер Пинок, тоже ездивший на пикник, и был он весьма взволнован. Он и слова не успел вымолвить, как моя жена, кажется, уже и так все поняла. «Что случилось? Что-то с Харриет?!» – прошептала она.

«Увы, да, – всхлипнул мистер Пинок, – и если вы хотите застать ее в живых, мы должны немедля ехать в Гудвуд».

Из слов его следовало, что один из пони был не вышколен должным образом, и хозяин его предупредил, что животное с норовом. Он бы и вовсе не решился одалживать этого пони, если бы не знал, как отлично миссис М. управляется с упряжкой. Когда компания добралась до Гудвуда, джентльмены покинули повозку, предоставив дамам возможность прокатиться в женском кругу. Этот самый пони, а может статься, и оба, вероятно, испугались чего-то, и не успела миссис М. взяться за вожжи, как животные шарахнулись в сторону. Ах, будь там довольно места, она бы смогла справиться с этой бедой, но, к несчастью, дорога была узка и путь преграждали ворота. Мужчины бросились к воротам, чтобы распахнуть их, но было уже поздно. Три леди сумели покинуть повозку почти сразу же, но миссис М. пыталась остановить бешеных пони, и лишь поняв, что мужчины не поспеют, выскочила из экипажа – в тот самый миг, когда пони врезались в ворота. Прыжок ее запоздал, и она ударилась головой о землю. Волосы ее были украшены старомодной тяжелой заколкой – эта-то заколка и вонзилась ей глубоко в череп, когда она ударилась затылком. Герцог Ричмондский, оказавшийся свидетелем этой трагедии, подбежал к ней и положил ее голову к себе на колени. «Боже милостивый, мои дети!» – таковы были последние слова, которые успела проговорить бедняжка. По распоряжению герцога ее отнесли в ближайшую гостиницу, где и стремились оказать любую помощь – и медицинскую, и духовную.

В шесть часов вечера, когда моя жена оказалась в конюшне и встретила, как мы теперь понимаем, не свою сестру, но лишь ее бесплотный дух, миссис М. единственный раз попыталась хоть что-то вымолвить – безуспешно. Она в торжественной и безмолвной тоске обводила глазами комнату, словно пытаясь узреть кого-то из родных или друзей, – но никого не видела. Мы с мистером Пиноком поехали в Гудвуд на двуколке и прибыли туда в два часа пополуночи, как раз в тот момент, когда моя свояченица скончалась. За все время она пришла в сознание лишь один раз – тогда, в шесть вечера, когда силилась вымолвить хоть слово. Она была одета в черное шелковое платье.

После того как все имущественные дела миссис М. были улажены, сироткам, увы, не осталось почти ничего. Отец миссис М., человек обеспеченный, взял внучек к себе. Но вскоре и он скончался, все имущество перешло к его старшему сыну, который быстро расточил свое наследство. Два года бедные дети переходили от одного родственника к другому – девочки жили горькой жизнью, практически не имея собственного дома.

У меня самого большая семья, и ее нужно как-то кормить, а дела мои в коммерции шли не слишком блестяще, оттого-то я и спорил все время с собственным сердцем – ибо судьба сироток не могла не тревожить меня. Я уже почти решился принять девочек к нам, когда мне пришлось отправиться по делам в Брайтон. Вопрос настолько не терпел отлагательств, что выезжать мне пришлось в ночь.

Я покинул Богнар чудесной зимней ночью в крытой двуколке. Великолепные сугробы лежали повсюду, и ветер играл искрящейся поземкой, то сметая ее в белые вихорьки, то вновь разметая. Щеки мои пылали: их жалила морозная пыль, рассыпанная в воздухе. За компанию я прихватил своего милого пса Боца (полное имя – Боцман). Он развалился на свободном сиденье под грудой ковриков и сурово моргал, сохраняя бдительность.

Между Литтлхэмптоном и Уортингом лежит одинокая дорога – через местность пустынную и безрадостную, и снег высотой по колено сверкал в лунном сиянии. Было настолько уныло, что я решил поговорить хоть с Боцом, лишь бы нарушить тишину звучанием человеческого голоса, пусть и своего собственного. «А кто у нас тут хороший? – сказал я. – Боц хороший!» – и погладил его по голове, но вдруг заметил, что пес как-то вздрогнул и сжался под ворохом теплых пледов. В тот же миг конь рванул и шарахнулся, чуть не уронив нас всех в придорожную канаву.

Я посмотрел вперед. Перед моей лошадью медленно шла женщина, одетая в белоснежную мантию – такой белизны, что одеяние словно бы чуть светилось среди снегов. Голова дамы была непокрыта, волосы, взлохмаченные и спутанные, резко чернели на фоне белых одежд.

Я был весьма удивлен, встретив глухой зимней ночью даму, одетую столь легко, откровенно не по погоде, и не очень понимал, что мне делать. Несколько оправившись от потрясения, я окликнул ее, предложил ей помощь и спросил, не желает ли она прокатиться вместе со мной. Ответа не последовало. Я погнал чуть быстрее, конь мой испуганно моргал, его колотила дрожь, а уши он отвел назад – животному было отчего-то очень страшно. Но фигура по-прежнему продолжала идти чуть впереди. На миг меня пронзила догадка: не лихой ли то человек переоделся женщиной, чтобы ограбить меня, и вот прямо сейчас злоумышленник ждет удобного момента, чтобы вырвать у меня поводья из рук? С этой мыслью я сказал своему псу: «Глянь-ка, Боцман, кто это у нас там идет?» – но собака тряслась от ужаса. Вот мы выехали на перекресток.

Полный решимости встретиться с опасностью, я остановил коня. Боца из двуколки пришлось вытаскивать за уши. Мой Боц был отличным псом – он не трусил ни перед кем, ловил крыс и не боялся недобрых незнакомцев, но в эту ночь он метнулся обратно, забился вглубь двуколки и скулил, спрятав морду в лапах. Я пошел вперед, прямо к фигуре, стоявшей у головы моего коня. Дама повернулась ко мне – и я увидел перед собой Харриет, бледную, спокойную, и мертвое лицо ее было прекрасным, как никогда при жизни. Вообще-то я не из робких, но в этот момент был близок к обмороку как никогда. Харриет смотрела мне в глаза – пристально, молчаливо и участливо. Я понял, что встретился с ее духом, и в тот же миг на меня снизошел великий покой, ибо я знал, что вреда мне от нее не будет. Когда дар речи вернулся ко мне, я спросил Харриет, что ее тревожит. Она все глядела на меня, не отводя пристального холодного взора. Затем я понял: ее тревожит судьба дочерей.

«Харриет, – спросил я взволнованно, – ты беспокоишься о своих детках?»

Ответа не последовало.

«Харриет, – вновь заговорил я, – если ты про девочек, то не бойся. Я возьму это на себя. Покойся с миром».

И вновь никакого ответа.

Я вытер холодный пот со лба. В тот же миг видение исчезло. Я был один средь заснеженных полей. Ветерок с нежной прохладой овевал мое лицо, а холодные звезды сияли в далеком темно-синем небе. Пес мой подполз ко мне и украдкой лизнул мою руку, словно умолял: добрый мой хозяин, не сердись, ведь я служил тебе верой и правдой до этого раза.

Я принял детей в свою семью – и растил, пока они сами не смогли позаботиться о себе.

Роберт Чемберс

Драконий дворик

О ты, скорбящий по душе родной,

Что муке предается неземной,

Не упрекай Всевышнего за пытку.

Ему видней, Он знающий, благой.

В церкви Святого Варнавы завершилась вечерня. Священники, поклонившись алтарю, проследовали в сакристию. Мальчишки-хористы наперегонки пролетели через алтарную часть и расселись на скамьях. Швейцарский гвардеец в пышном своем мундире прошел по южному проходу, гулко стуча посохом в пол каждый четвертый шаг. За ним следовал монсеньор К., искусный проповедник и просто хороший человек.

Я сидел у самой алтарной преграды и обернулся к западному крылу храма, и не один я. Пока прихожане рассаживались, шум и шорох наполняли пространство церкви; проповедник взошел на кафедру – и орган смолк.

Органист церкви Святого Варнавы вызывал мое искреннее уважение. В науке я чего-то стоил, но в музыке чувствовал себя профаном и все же не мог не оценить холодную и рассчитанную красоту его игры. Кроме того, он, как истинный француз, следовал в своей игре хорошему вкусу – и вкус этот царил безраздельно, гармонично, величаво и сдержанно.

Но сегодня уже с первого взятого им аккорда я почувствовал: что-то изменилось.

Непоправимо изменилось. Обычно во время вечерни орган поддерживал чудесный хор, но нынче с западной галереи, где и высились трубы органа, тяжелая, кощунственная рука время от времени ударяла по клавишам низкого регистра, перебивая и сминая невинные, светлые голоса. Это нельзя было назвать обычным случайным диссонансом – и музыкант, очевидно, хорошо знал свое дело. Раз, и еще раз, и снова – и вот я поневоле вспомнил, как читал в книгах по архитектуре об обычае освящать хоры сразу же после того, как их выстроят, но неф, который мог быть закончен и полвека спустя, часто так и оставался неосвященным; я рассеянно гадал, не случилось ли что-то подобное и с церковью Св. Варнавы, а раз так, то не могла ли какая-нибудь сущность – из тех, которым нечего делать в святом месте, – проникнуть в храм и самовольно захватить западную галерею. И о таких случаях мне тоже приходилось читать, но уж, конечно, не в книгах по архитектуре.

И все же этой церкви было не больше ста лет – и меня позабавила нелепая связь суеверий Средневековья с изящным образчиком рококо. Вечерня кончилась, и адорацию должны были сопровождать глубокие органные аккорды – до тех пор, пока монсеньор К. не утешит нас проповедью. А вместо этого диссонансы и сумятица наполнили церковь, как будто бы с уходом священства рухнули последние приличия.

Я принадлежу к тому поколению, для которого музыка есть музыка, она должна быть мелодичной и гармоничной, а вовсе не выражать тонкие психологические движения автора, но я чувствовал, что в той кромешной сумятице звуков, изливавшихся из несчастного органа, скрывалась какая-то травля. Педали с шумом гнали кого-то по всем регистрам, а басы одобрительно ревели. Бедный загнанный, кем бы он ни был, – надежды спастись у него нет.

Мое раздражение переросло в гнев. Да что ж это такое, как можно так юродствовать во время богослужения? Я огляделся было, но ни один из моих соседей вовсе не разделял моих чувств. Коленопреклоненные монахини, что стояли лицом к алтарю, все так же погружались в благочестивые мысли и даже невинной бровью не повели под белизной своих уборов. Хорошо одетая дама рядом со мной чинно ожидала проповеди монсеньора К. Она была так спокойна, как будто органист играл Ave Maria.

И вот проповедник осенил себя крестным знамением и попросил тишины. Я с радостью обернулся к нему. Пока что мне не удалось обрести душевный покой, ради которого и пришел в церковь Св. Варнавы. Я был истерзан тремя последними ночами, измучен телом и душой, и душа страдала больше; итак, разбитое усталостью тело и онемевший, но остро чувствующий разум – вот что принес я в любимую свою церковь, чтобы получить утешение и исцеление. Ибо я прочел «Короля в желтом».

«Восходит солнце, они собираются и ложатся в свои логовища», – спокойно проговорил монсеньор К., обведя глазами паству. Сам не знаю, отчего я посмотрел вглубь храма. Органист покинул свои трубы и, пройдя по галерее, нырнул в какую-то дверцу, ведущую прямо на улицу. Он был строен, и лицо его было настолько же белым, насколько черным – пальто. «Да уж, проваливай, – подумал я. – Надеюсь, твой помощник справится лучше тебя и избавит нас от твоей нездоровой какофонии».

С чувством облегчения – ибо глубокое спокойствие опустилось на меня – я повернулся к кафедре и уселся поудобнее, глядя на приятное лицо проповедника. Вот оно – умиротворение, которого так жаждала моя душа.

– Дети мои! – произнес проповедник. – Есть одна истина, которую душа не в силах принять и осознать, и истина эта такова: «Не бойтесь!» Ничто не может причинить ей вред, но она, бедняжка, не в силах уверовать в это.

«Однако, – подумал я. – Для католического священника очень смелый взгляд. Интересно, как эта идея сочетается с учением святых отцов?»

– Что может причинить вред душе? – продолжал он мягко, но решительно. – Ничто, ибо…

О чем шла речь дальше, я не дослушал, потому что больше не смотрел на монсеньора К.: все мое внимание вновь было приковано к тому, что происходило в дальнем конце церкви. По той же галерее тем же манером шел абсолютный двойник органиста. Но он же не мог успеть вернуться! И даже если бы мог, я непременно заметил бы его. Холод пробежал по моей спине, сердце оборвалось – хотя, казалось бы, что мне за дело до чьих-то прогулок? И все же я не мог оторвать взгляда от этой черной фигуры и бледного лица.

Оказавшись напротив меня, он внезапно поднял голову и метнул в меня через все пространство храма взгляд, полный непонятной смертельной ненависти. Никогда я не видел такого выражения на лице человеческом и, видит Бог, не желал бы его увидеть еще раз. Потом он скрылся за дверью – той же самой, которую закрыл за собой меньше минуты назад.

Я попытался собраться с мыслями. Чувствовал я себя как малое дитя, которое внезапно испытало боль настолько огромную, что на краткий миг не может ни вздохнуть, ни зарыдать.

Как же больно, оказывается, стать объектом такой дикой ненависти, притом от совершенно постороннего человека! За что он так возненавидел меня? Мы же никогда не встречались! Эта острая и неожиданная боль поглотила все мое существо – даже страха я почти не ощущал, только горькую обиду, но миг спустя разум все же вернулся ко мне из-под шквала эмоций – и я вдруг понял, что кое-что в этом странном происшествии никак не сочетается друг с другом.

Я уже говорил: храм Св. Варнавы был построен относительно недавно. Церковь эта небольшая, светлая – всю ее можно окинуть одним взглядом. Органная галерея пронизана солнцем, бьющим из длинных прозрачных окон, не затемненных витражами.

Кафедра располагалась в центре, поэтому, если я смотрел на нее, то неминуемо видел и все, что происходит в западном конце галереи. Органист вполне мог уйти, вернуться и уйти опять, просто я неправильно рассчитал время между его первым и вторым появлением. Ничто не мешало ему вернуться через одну из боковых дверей. Что же касается этого взгляда, полного ненависти, то все просто: мне померещилось. Померещилось – и я просто мнительный неврастеник.

Я осмотрелся. Да уж, подходящее место для готических ужасов! Ясное и умное лицо монсеньора К., его обычный здравый смысл, точные и изящные жесты – нельзя себе представить что-то менее подходящее к зловещей мистике. Я едва не расхохотался, переведя взгляд чуть выше. Кафедру, где стоял проповедник, украшал резной деревянный балдахин, выглядевший словно персидская скатерть с бахромой, развевающаяся на ветру. Краешек его поддерживала летучая дама с трубой – и если какому-нибудь василиску вздумается свить гнездо на чердаке над органом, она так фукнет на тварь, что выдует ее из церкви и из бытия. Я не смог удержаться от улыбки, живо представив себе потешную эту картинку, и продолжил в том же духе, хихикая над всем и вся – от старой гарпии перед входом в храм, которая стрясла с меня 10 су за право войти (и уж эта персона куда больше походила на зловредного василиска, чем мой худосочный органист с анемичным лицом), и (о горе мне!) даже до доброго монсеньора К., ибо все мое благочестие куда-то испарилось.

Что же до проповеди, я ее уже не слушал, в ушах у меня звенел неотвязный стишок, от которого в голову лезли самые дикие и непочтительные мысли:

…И набожность в нем не погасла:

Последние великопостные мессы

Служил он елейнее масла…

В общем, оставаться в церкви не было смысла, надо было как-то прервать эту кощунственную волну. Это было довольно невежливо, но я все же поднялся и вышел посередине проповеди. Когда я сбегал по ступеням, весеннее солнце заливало улицу Сент-Оноре. На углу стояла тележка, полная желтых нарциссов, бледных фиалок с Ривьеры, лиловых русских фиалок и белоснежных римских гиацинтов, а над ними золотым облаком пушилась мимоза. Улицы были полны отдыхающей воскресной публики. Я взмахнул тросточкой и присоединился к общей радости. И тут кто-то обогнал меня и зашагал впереди. Он не обернулся ко мне, но весь его силуэт дышал той же злобой, что была в его глазах. Я наблюдал за ним, пока мог его видеть. Гибкая его спина источала ярость – казалось, каждый его шаг впечатывал в мостовую некое послание, сулящее мне погибель. Я еле полз, ноги мои вдруг стали ватными. Я словно бы изнутри осознавал свою вину – за давно забытый, изгнанный из памяти грех. Чем дальше, тем отчетливее становилось мне ясно: он в своем праве ненавидеть меня за то, что я сделал в незапамятные времена. Все эти годы чудовищное прошлое спало во мне, но не исчезало – и вот, кажется, настало его время пробудиться и сразить меня. Но я все-таки попытался сбежать – и, спотыкаясь, помчался по площади Риволи, после чего пересек площадь Согласия и устремился к набережной. Воспаленными глазами смотрел я на солнце, играющее в белопенном кружеве фонтана, на воду, стекающую по бронзовым спинам речных богов, на Триумфальную арку, что зыбким аметистовым туманом вставала сквозь серые стволы и голые ветки, едва тронутые зеленью. И тут я увидел, как он идет вдоль по каштановой аллее в парке ла Рен.

Я свернул с набережной и не разбирая дороги бросился в сторону Елисейских Полей, затем свернул к арке. Заходящее солнце отбрасывало золотые лучи на зеленые газоны Ронд-Пуант: залитый светом, он сидел на скамейке, вокруг прогуливались мамаши с детьми – обычный городской житель, наслаждающийся воскресеньем, как я, как все. Я чуть не сказал это вслух – но каждую секунду видел дикую ненависть на его лице. На меня он не смотрел. Я проскользнул мимо него и на свинцовых ногах поковылял по проспекту. Каждая наша встреча означала одно: он все ближе к своей цели, я все ближе к финалу. Но все-таки я пытался спастись.

Последние лучи заката изливались через арку. Я прошел под ней – и мы столкнулись лицом к лицу. Он остался далеко, за Елисейскими Полями, но странным образом влился в толпу, возвращавшуюся из Булонского леса. Мы столкнулись с ним – он задел меня плечом. Его худое плечо под черной тканью костюма было твердым, как железо. Он не спешил, не уставал, ничего человеческого в нем не было. Но всем своим существом он воплощал лишь одно: упорное желание уничтожить меня.

С тоской я наблюдал, как он проходит по широкому людному проспекту; сверкали колеса, конская упряжь, блестели шлемы республиканской гвардии.

Вскоре он исчез из виду, и тогда я развернулся и бросился бежать. В лес или дальше – сам не знаю, но прошло, как мне показалось, довольно много времени, прежде чем наступила ночь и я обнаружил, что сижу за столиком небольшого кафе. Я вернулся обратно в лес. Прошло несколько часов с тех пор, как я видел его в последний раз. Я страшно устал и очень измучился – и силы покинули меня совершенно, я не мог ни думать, ни чувствовать. Как же я устал! Хотелось лишь одного – забиться в собственную нору. Пора было домой, но дом мой был неблизко. Я живу в Драконьем дворике – узком проходе, который ведет от улицы Оленей к Драконьей улице.

Это тупик. Проезда там нет, пройти можно лишь пешком. Над входом на улицу Оленей нависает огромный балкон, поддерживаемый железным драконом. Дворик окружают высокие старые здания, прикрывающие обе улочки. Огромные ворота, ведущие внутрь, весь день распахнуты, а на ночь их запирают, и, чтобы попасть во дворик, надо позвонить в маленькие дверцы рядом. Щербатый тротуар весь в выбоинах, и там постоянно застаивается вода. Черные лестницы, выходящие во двор, довольно круты. Нижние этажи отданы под комиссионные лавки или кузницы и мастерские жестянщиков. Весь день приходится слушать звяканье и грохот молотков по железу.

Жителям первых этажей не позавидуешь, но сверху можно расположиться довольно удобно и не без комфорта, кроме того, честный и простой труд сам по себе есть награда.

Пять лестничных пролетов занимают мастерские архитекторов и студии художников, а также обиталища возрастных студентов – таких, как я, – желающих жить в своем простом затворничестве. Когда я попал сюда, я был молод и не одинок.

Некоторое время мне пришлось идти пешком, потому что никакого транспорта не было видно, но возле Триумфальной арки меня нагнал пустой фиакр – и я сел в него. Дорога от арки до улицы Оленей – это примерно полчаса, особенно если вашу повозку влачит изморенная лошадка, весь воскресный день развозившая прогуливающихся.

В сущности, у меня было достаточно времени, чтобы не раз столкнуться с моим ненавистником, но вот я вступил под сень драконьих крыльев, а его так и не встретил. Ну теперь-то я уже почти дома.

У ворот играла стайка ребятишек. Наш консьерж с супругой выгуливали своего черного пуделька, наблюдая при этом за порядком; на тротуаре вальсировали несколько парочек. Я раскланялся с ними и поспешил войти.

Все обитатели двора высыпали на улицу, и дом был безлюдным, его освещали несколько высоких фонарей, в них тускло горел газ.

Квартира моя находилась под самой крышей, на полпути через двор начиналась узкая лестница, выходящая практически на улицу, и я ступил на порог. Милая старая лестница со стертыми ступенями уходила вверх, суля близкий отдых и спасение. Я оглянулся. Он был в десяти шагах от меня – должно быть, вошел во двор следом за мной.

Он шел неотступно – не медленно, не быстро – прямо ко мне. На сей раз он смотрел на меня в упор. Впервые после встречи в церкви наши взгляды встретились, и я понял: мой час пробил.

Я не сводил с него глаз и отступал. Я надеялся улизнуть через выход на Драконью улицу. Но его глаза отвечали: нет.

Целую вечность я отступал, а он шел за мной в глубокой, мертвой тишине. И наконец я почувствовал, что вступаю в тень арки: еще шаг – и я спасен. Сейчас я развернусь – и брошусь на улицу. Но прохода там не было. Большие ворота за моей спиной были заперты, я почувствовал это по глубокой тьме вокруг – а в следующий миг прочел то же самое в его глазах. Его лицо, смутно белеющее в темноте, стремительно приближалось. Каменные своды, огромные закрытые двери и холодные железные замки – это была его победа. Зло, которое предвещал он, было здесь: оно выбралось из бездонных теней и обрушилось на меня, и щели, из которых оно било, – его сатанинские глаза. В отчаянии я прижался спиной к чугунной решетке и бросил ему вызов…

По каменному полу заскрежетали стулья – прихожане поднялись. Я слышал, как по южному проходу, стуча своим посохом, перед монсеньором К. следовал гвардеец – они удалялись в ризницу.

Коленопреклоненные монахини, очнувшиеся от своих благочестивых грез, поклонились алтарю и покинули храм. Хорошо одетая дама, моя соседка, тоже поднялась с изящной сдержанностью. Уходя, она бросила на меня весьма неодобрительный взгляд.

Полумертвый, как мне казалось, но все же совершенно живой, я сидел – неторопливая толпа обтекала меня, – а потом встал и направился к дверям.