Текст книги "Переулки страха"

Автор книги: Джек Лондон

Соавторы: Герберт Джордж Уэллс,Чарльз Диккенс,Брэм Стокер,Клапка Джером Джером,Мэри Шелли,Фитц-Джеймс О'Брайен,Урсула Дойль,Роберт Чамберс
сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 11 страниц)

Но ничто не исчезает бесследно. 70 или 80 лет назад любознательным ученым пришло в голову, что в огромных, грубо обработанных кусках кремня и окаменевших костяных обломках, которые они отыскали в древних слоях земли, скрывается память человечества. Еще позже другие ученые заинтересовались нашими глубокими полуосознанными снами и странными действиями нашего мозга. Таким образом, эти сухие кости вновь оживают.

Прошлое, восстанавливающееся на наших глазах, – одно из самых удивительных приключений человеческого разума. Человечество с интересом наблюдает за поисками следов своего прошлого подобно тому, кто бережно перелистывает пожелтевшие хрупкие страницы собственных давних дневников или перечитывает полузабытые книги, которые были верными спутниками его детства. Его давно пролетевшая юность снова возвращается к нему. Прежние мечты вновь волнуют его, и он словно бы счастлив прежним счастьем. Но давно утихшие страсти, пылавшие когда-то в его сердце, сейчас лишь слегка волнуют его кровь, а прежние страхи и вовсе не стоят ничего – их время миновало.

Может быть, однажды эти воспоминания предстанут нам в такой яркости и полноте, как будто мы сами оказались там и разделяем все бури и опасности давно прошедших дней. Вполне возможно, что огромные животные древнего мира снова будут бродить среди нас, что мы увидим Землю такой, какой она открывалась нашим пращурам, что мы протянем руки, чтобы обнять наших предшественников, чьи кости давно истлели, и нас вновь согреет солнце, сиявшее миллионы лет тому назад.

Фитц-Джеймс О’Брайен

Что это было?

Откровенно говоря, я в некотором сомнении по поводу того, что собираюсь сейчас рассказать вам. Событие, о котором пойдет речь, само по себе столь странно, что я внутренне готов и к недоверию, и даже к насмешкам. Я заранее подготовился и согласен с подобной реакцией. Надеюсь, у меня хватит писательского мастерства, чтобы подобрать достойный ответ не поверившим мне. Поразмыслив, я решил описать все, что случилось со мной, максимально простым и понятным языком, насколько я вообще смог разобраться в том, что произошло в прошлом июле и свидетелем чему я стал, – по крайней мере, в анналах необъяснимых случаев физики я ничего подобного не припомню.

Я живу в доме №… на 26-й улице в Нью-Йорке. Дом мой в некотором смысле весьма примечателен. Последние два года поговаривают, будто он населен привидениями. Это внушительный особняк, окруженный тем, что когда-то, может, и называлось садом, но сейчас это скорее дворик для выгула животных и сушки белья. Чаша давно пересохшего фонтана и несколько одичавших неухоженных плодовых деревьев напоминают нам, что некогда тут был прелестный оазис, наполненый цветением, зеленью, ароматными плодами и журчанием воды.

Дом довольно велик. Солидных размеров зал ведет к винтовой лестнице, обвивающей его центр, а многочисленные апартаменты весьма внушительны. Особняк этот был выстроен 15 или 20 лет назад известным нью-йоркским коммерсантом мистером А. – тем самым, который заставил содрогнуться весь финансовый мир Нью-Йорка, когда вскрылась гигантская афера с ним во главе. Как всем известно, мистер А. сбежал в Европу, где вскоре и умер – от разбитого сердца, как говорила пресса. Почти одновременно с известием о его смерти пошли слухи о том, что дом №… на 26-й улице оккупирован привидениями. После судебного разбирательства вдова мистера А., бывшего владельца, лишилась права на это имущество, и в доме проживали только смотритель с супругой, нанятые агентом по недвижимости, в чьи руки перешел особняк, который предполагалось или продать, или сдавать внаем. Именно эти люди и заявили, что их беспокоят какие-то странные и необъяснимые звуки. Двери открывались сами собой. Мебель, оставшаяся от прежних владельцев, среди ночи сама собой выстраивалась в пирамиды, громоздясь друг на дружку. Невидимые ноги средь бела дня шлепали вверх-вниз по лестницам, сопровождаемые шелестом ткани, а незримые руки скользили по массивным перилам. Смотритель и его жена заявили, что и часа тут не останутся. Агент посмеялся, рассчитал их и тут же нанял новых. Но шумы и прочие сверхъестественные проявления не прекратились. Соседи разнесли сплетни – и вот уже три года дом пустовал. Несколько раз находились желающие купить эту недвижимость, но всякий раз почти перед самой продажей сделка расстраивалась – до покупателей доходили неприятные слухи, и они отказывались от дома.

Вот так обстояли дела, когда моей квартирной хозяйке, державшей пансион на Бликер-стрит и желавшей дальнейшего расширения, пришла в голову смелая идея арендовать вышеупомянутый дом на 26-й улице. Постояльцы у нее были достаточно смелыми и философски настроенными, потому она собрала всех и изложила свои планы по поводу переселения, откровенно рассказав обо всем, что слышала о привидениях в доме. За исключением двух робких душ, один из которых был капитаном дальнего плавания, а второй только что приехал из Калифорнии, все остальные жильцы в единодушном порыве вызвались сопровождать миссис Моффат в ее новом крестовом походе на призраков.

Мы переехали в мае – и дом очаровал нас. Район, где расположен особняк, между 7-й и 8-й авеню, является одним из самых красивых мест Нью-Йорка. Сады за домами, спускающиеся чуть ли не к самому Гудзону, летом образуют зеленую тенистую аллею. Чистый и бодрящий ветерок летит с высот Вихокена, и даже клочок бывшего сада, хоть в дни стирки и казалось, что он весь состоит из бельевых веревок, все же дарил нам немного зелени, чтобы было на что полюбоваться, и баловал прохладным уединением летних сумерек, где мы курили сигары и наблюдали за перемигиванием светлячков в высокой траве.

Разумеется, едва обосновавшись в доме, мы стали ждать появления призраков. Всем не терпелось поскорее с ними свидеться. За ужином говорили только о сверхъестественных явлениях, а один постоялец, приобретший труд миссис Кроу «Темная сторона природы», стал неофициальным всеобщим врагом – ведь мог бы догадаться и купить на всех! Все то время, пока он читал свой том, жизнь его была в высшей степени незавидной. За ним установили самую настоящую слежку. Стоило ему на секунду отложить вожделенный том и покинуть комнату, книгу немедленно изымали и в тайных местах устраивали чтение вслух для избранных. Я внезапно для себя обнаружил, что стал чрезвычайно важной персоной, ибо был неплохо осведомлен о потусторонних делах и даже как-то написал рассказ, главным действующим лицом которого был призрак. Если стол в гостиной оказывался чуть сдвинутым или кусок панели отошел от стены, мы моментально настораживались и замирали, готовясь расслышать глухие стенания и отдаленное позвякивание ржавых цепей.

После целого месяца треволнений мы были вынуждены разочарованно признать: призраков не было, просто не было. Однажды, впрочем, наш темнокожий дворецкий заявил, что какие-то невидимые силы задули его свечу, когда он готовился ко сну, но, поскольку этот джентльмен время от времени оказывался в состоянии, при котором свечи в его глазах двоились, нетрудно было сделать умозаключение, что, пропустив пару лишних стаканчиков, сей почтенный господин мог вообще не увидеть никакой свечи там, где она должна была быть.

Примерно так и обстояли дела, когда случилось нечто необъяснимое и ужасное, да притом настолько, что у меня до сих пор мутится рассудок, стоит мне вспомнить об этом кошмаре. Это случилось десятого июля. После ужина мы с доктором Хаммондом, моим добрым приятелем, вышли в сад, чтобы выкурить по трубочке. Помимо симпатии, которую мы испытывали друг к другу, нас связывала еще и одна вредная привычка. Мы оба курили опиум и, зная об этой тайной слабости друг друга, относились к ней с уважением. Мы вместе наслаждались чудесным расширением сознания, острым усилением способностей восприятия, безграничным ощущением существования, когда ты непостижимым образом связан с любой точкой Вселенной, – короче, всеми этими дивными моментами, которые я бы не променял даже на королевскую власть, но я надеюсь, что ты, читатель, ни в коем случае не последуешь моему примеру и не станешь курить опиум.

Часы опиумного блаженства, которому мы втайне предавались на пару с доктором, были организованы с научной точностью. Мы не тратили райское снадобье впустую, пуская свое состояние на самотек, – во время курения мы беседовали, тщательно регулируя наш разговор и направляя потоки мысли по самым светлым и ясным каналам. Мы беседовали о Востоке, возбуждая в памяти волшебные панорамы его сияющих пейзажей. Обсуждали мы лишь тех поэтов, которые воспевали чувственность, молодость, упоение кипящей страстью и юной прелестью. Если речь заходила о «Буре» Шекспира, мы любовались Ариэлем и не обращали внимания на Калибана. Как зороастрийские огнепоклонники, мы обернули лица свои в сторону Востока и видели лишь Солнце.

Такой подход направлял все наши последующие видения в совершенно определенное русло и придавал им соответствующую окраску. Великолепие арабских сказок придавало соответствующий колорит нашим грезам. Мы шествовали по жалким газонам с величием королей Востока. Крик древесной квакши, цеплявшейся за ветку ободранной сливы, звучал для нас небесной музыкой. Дома, стены, улицы таяли, как ледяные облака, а за ними простирались невообразимо прекрасные перспективы. Что за дивное товарищество! Наш восторг был еще глубже оттого, что даже на пике экстаза каждый из нас знал о присутствии другого. И хотя каждый из нас погружался в наслаждение индивидуально, все же мы были сонастроены и уходили в свои путешествия, пребывая в поистине музыкальном единении.

Но в тот вечер, о котором идет речь, мы с доктором впали в необычное для нас метафизическое состояние. Мы набили наши капитанские трубки отличным турецким табаком, а в середине тлел маленький черный катышек опиума, который, как орех из сказки, хранил в себе чудеса, каких не ведают и короли; мы прогуливались взад и вперед, беседуя. Однако наши мысли приняли странный и неприятный оборот. В этот раз они упорно противились солнечным каналам, в которые обычно устремлялись без труда. По какой-то необъяснимой причине они постоянно уходили в темные и тоскливые слои сознания, где царило вечное уныние. Напрасно мы по старой привычке пытались говорить о берегах Востока, о шумных базарах, золотых дворцах и сладостных гаремах времен Харуна ар-Рашида. Черные джинны всплывали из глубин наших бесед, словно вылетев из медной лампы рыбака, и постепенно заслоняли нам весь лучезарный небосвод. Незаметно для себя мы поддались этой колдовской силе, уступили ей и, покоренные, предались мрачным размышлениям. И вот посреди разговора об извечной тяге человеческого разума к мистике и всяческим ужасам Хаммонд внезапно спросил:

– А что, по-вашему, ключевое в ужасе?

Вопрос этот застал меня врасплох. Я многое мог рассказать об ужасе. Ужас – это споткнуться о труп во тьме или, как довелось мне однажды, смотреть на тонущую женщину, которую уносило быстрое течение: ее лицо было искажено страхом, руки торчали из воды, она истошно кричала, а мы, свидетели, сгрудились у окна в шестидесяти футах над рекой и никак не могли помочь ей, лишь наблюдали в отчаянии за ее жуткой агонией, пока она не скрылась из виду. Ужас – это покинутый полуразбитый корабль, который дрейфует, предоставленный ветрам и волнам, и страшнее всего в нем даже не он сам, а та безмерная, скрытая от нас тайна, которая стоит за ним. Но только сейчас я понял, что за всеми этими частными проявлениями ужасного должно стоять нечто общее и объединяющее – некий Король Ужаса, перед которым склоняется все живое. Кем бы он мог быть? Какое стечение обстоятельств породило его?

– Честное слово, Хаммонд, – ответил я другу, – мне это как-то и в голову не приходило. Я чувствую, что должен существовать какой-то кошмар кошмаров. Но определить его, хотя бы в общих чертах, я не в силах.

– У меня примерно то же самое, Гарри, – произнес он. – Кажется, я мог бы испытать этот кошмар кошмаров, непостижимый для человеческого разума, сливающийся из, казалось бы, доселе не сочетаемых элементов и оттого особенно непобедимый. Зов голосов в «Виланде» Брокдена Брауна действительно ужасен, и Страж Порога из «Занони» Бульвер-Литтона леденит кровь. Но, – тут он покачал головой, – чует мое сердце, что есть нечто еще более ужасающее.

– Хаммонд, слушайте, – попросил я, – ради бога, давайте прекратим говорить об этом. Нам это может дорого стоить, ведь прилипнет – и не отвяжется.

– Даже не знаю, что на меня сегодня нашло, – отозвался он, – но в голове моей клубятся самые дикие мысли. Возможно, будь я мастером литературного жанра, написал бы нынче какую-нибудь новеллу в духе Гофмана.

– Ну, раз уж мы добрались до гофманианы, я, пожалуй, пойду спать. Опиум и кошмары, знаете ли, опасное сочетание. Как-то все это тяжело. Так что спокойной ночи, Хаммонд.

– Спокойной ночи, Гарри, приятных снов.

– И вам, друг мой, приятных мрачных негодяев, джиннов, магов и упырей.

Мы расстались, и каждый отправился в свою комнату. Я быстро разделся и лег, взяв в кровать книгу, чтобы почитать перед сном. Устроился поудобнее, раскрыл ее – и отшвырнул в другой конец комнаты. Последнее, что мне сейчас было нужно, – это «История чудовищ» Гудона. Я не так давно привез ее из Парижа, но в данный момент книгу, более неподходящую моему нынешнему настрою, надо было еще поискать. Нет, спать так спать – и я убавил газ в лампе, оставив лишь крохотную голубую искорку на конце рожка. Мне нужно было отдохнуть и набраться сил.

В комнате стояла полная темнота, крохотная искорка газа не освещала и трех дюймов вокруг горелки. Я закрыл глаза руками, прячась от тьмы, и изо всех сил старался ни о чем не думать. Бесполезно – странные темы, затронутые Хаммондом этим вечером, преследовали меня неотвязно. Я сражался как мог, возводя стены логических объяснений, чтобы не подпустить их ко мне, но надо мной нависали, давясь и теснясь, мысли о кошмарах. И вот когда я лежал неподвижно, как труп, надеясь, что абсолютным покоем тела я успокою и душу, все и произошло. Что-то обрушилось с потолка прямо на грудь, и две костлявые руки вцепились мне в горло и принялись душить.

Я не робкого десятка, и силы у меня довольно. Вместо того чтобы впасть в оцепенение от внезапной атаки, я напрягся до крайнего предела. И прежде чем мозг успел осознать весь ужас происходящего, тело сработало на автомате: я обеими руками вцепился в существо и со всей силой, умноженной отчаянием, прижал его к груди. Через несколько секунд хватка костлявых рук, сомкнувшихся на моем горле, ослабла, и я смог вздохнуть. Завязалась напряженная борьба. В абсолютной темноте, не задаваясь вопросом, что за тварь на меня напала, я чувствовал, как нагое тело ежесекундно выворачивалось, ускользая из моей хватки, острые зубы кусали меня в плечо и грудь, каждую минуту две сильные руки норовили сдавить мне глотку – в общем, мне пришлось напрячь все силы и способности, чтобы продержаться в этом поединке.

Наконец, после безмолвной изнурительной борьбы, я все же сумел одолеть моего противника, ценой невероятных усилий подмяв его под себя. Оказавшись сверху и встав коленом на то, что, условно говоря, было грудью твари, я понял, что победил, и остановился перевести дух. Существо подо мной громко сопело в темноте, я ощущал отчаянное биение его сердца. Оно было явно так же вымотано, как и я, что хоть как-то успокаивало. Тут я вспомнил, что обычно перед сном убираю под подушку желтый шелковый носовой платок. Слава богу, там он и был. Пара секунд – и я стянул твари руки (сам не понимаю как).

Теперь я чувствовал себя практически в безопасности. Оставалось только включить газ и, увидев наконец, что же такое набросилось на меня из тьмы, разбудить всех постояльцев. По сей день горжусь, что мне хватило духу не поднимать тревогу до того момента: хотелось изловить тварь в одиночку, без посторонней помощи.

Ни на мгновение не ослабляя хватку, я соскользнул с кровати, волоча за собой пленника. До газовой горелки была какая-то пара шагов, и я преодолел это расстояние с величайшей осторожностью, ухватив тварь, словно клещами. Наконец я оказался на расстоянии вытянутой руки от крохотной синей искорки газовой лампы. Молниеносно протянув руку, выкрутил газ на полную и повернулся, чтобы рассмотреть это существо.

Я даже слов не могу подобрать, чтобы описать свои ощущения, когда зажегся свет. Наверное, я все-таки заорал, потому что меньше чем через полминуты в моей комнате собрался весь дом. До сих пор вздрагиваю, как подумаю о той минуте. Я не увидел ничего! Да, одной рукой я крепко держал сопящее, тяжело дышащее тело, другой стискивал горло, ощущая под руками плоть – такую же очевидную, как моя собственная. И тем не менее, прижимая тварь к полу, чувствуя, как она ерзает подо мной, в ярком свете газовой лампы я не видел своего врага – ни силуэта, ни тени.

Даже сейчас я не очень понимаю, что это было. Память отказывает мне. Воображение тщетно пытается как-то примирить с действительностью этот ужасный парадокс.

Оно дышало. Я собственной щекой чувствовал его теплое дыхание. Оно боролось со мной. У него были руки – и эти руки меня хватали. Кожа его была гладкой, как и моя. Тварь лежала подо мной, твердая как камень и совершенно невидимая.

Удивительно, как я не свалился в обморок и не сошел с ума. Должно быть, какой-то чудесный инстинкт пришел мне на помощь, поскольку вместо того, чтобы ослабить хватку, я от ужаса стиснул загадочное нечто еще сильнее и почувствовал, как тварь в моих руках трепещет, словно в агонии.

Как раз в этот момент в мою комнату вбежал Хаммонд – впереди всех прочих. Увидев мое лицо (полагаю, зрелище было не для слабонервных), он кинулся ко мне с криком:

– Гарри, боже мой, что случилось?

– Хаммонд! – закричал я. – Скорее ко мне! Это ужасно! На меня в кровати напал какой-то кошмар, я его схватил, держу! Но я не вижу его! Не вижу!

Хаммонд, испуганный гримасой на моем лице, встревоженно шагнул ближе. От двери, где столпились постояльцы, я явственно расслышал хихиканье. Это взбесило меня. Смеяться над человеком в моем положении – да у них сердца нет! Теперь-то я понимаю, насколько нелепо выглядел, сражаясь, как могло показаться, с воздухом и зовя на помощь с перекошенным лицом, но в тот момент я озверел настолько, что, будь у меня такая возможность, поубивал бы их всех на месте.

– Хаммонд, Хаммонд, ради всего святого, скорее сюда! – взмолился я. – Я же его не удержу! Оно сопротивляется, оно сейчас вырвется! На помощь, ну же!

– Гарри, – шепнул Хаммонд, наклонившись ко мне, – с опиумом пора кончать.

– Клянусь, Хаммонд, это другое! – прошептал я в ответ. – Посмотрите, оно же дергается подо мной, мое тело сотрясается от его рывков! Если не верите – ну потрогайте! Сами убедитесь.

Хаммонд сунул руку – и издал вопль ужаса. Он тоже ощутил это!

В тот же миг он отыскал где-то у меня в комнате моток прочной веревки и накрепко связал тварь, пока я удерживал ее из последних сил.

– Гарри, – сказал Хаммонд хрипло и взволнованно, ибо, хотя он и сохранил присутствие духа, все в нем кипело. – Гарри, все хорошо. Все хорошо. Отпускайте его, старина, и переведите уже дух. Никуда он не денется.

Я был совершенно вымотан и с облегчением выпустил тварь.

Хаммонд стоял, крепко держа концы веревки, которая опутывала невидимку, и это было странное зрелище: связанная пустота. Мне еще не приходилось видеть человека в таком благоговейном ужасе. На лице его при этом была написана вся решимость и отвага, которыми он обладал в высшей мере. Плотно сжатые губы его побелели, и сразу было видно: страх объял его, но сердце Хаммонда сильнее страха.

Теперь ситуация изменилась. Все наблюдавшие эту странную сцену пришли в замешательство. Они видели, как мы с Хаммондом связывали брыкающуюся пустоту, они видели, что я умирал от изнеможения после того, как отпустил это Ничто, и теперь ужас и смятение, охватившие их, были неописуемы. Самые слабонервные предпочли скрыться. Все прочие столпились у двери и наотрез отказывались хоть шаг сделать к Хаммонду и нашему пленнику. Но, несмотря на страх, они все еще не могли заставить себя поверить. Тщетно я звал то одного, то другого приблизиться и пощупать это невидимое существо, оказавшееся в моей комнате. Они не верили, но и убедиться не торопились – только спрашивали, как же так может быть, чтобы существо, способное дышать и обладающее весом и плотностью, оказалось невидимым. Что ж, мы ответили им. Я подал знак Хаммонду, и мы, преодолев отвращение, подняли это связанное невидимое существо и поднесли его к моей кровати. Весило оно примерно как четырнадцатилетний мальчишка.

– Ну, друзья, – сказал я, – вот вам и доказательство, что оно из плоти, хотя и невидимое. Смотрите на постель.

Я сам поразился собственному мужеству и проявленному в такой ситуации хладнокровию. Но первый ужас прошел, и теперь мною овладел некий научный интерес и даже своего рода гордость – и эти новые чувства победили смятение и страх.

Все с интересом уставились на мою кровать. Мы с Хаммондом опустили существо на постель. Твердое с характерным шумом упало на мягкое. Кровать скрипнула. Подушка и сама постель промялись под невидимым телом. Очевидцы эксперимента немедленно покинули помещение. Хаммонд и я остались наедине с нашей загадочной добычей.

Некоторое время мы молчали и слушали тяжелое, прерывистое дыхание существа на кровати, наблюдая, как шуршит и сминается простыня, когда пленник пытался вырваться из пут. Затем Хаммонд заговорил:

– Гарри, это какой-то кошмар.

– Да, кошмар.

– Но он объяснимый.

– Что значит – объяснимый? Что вы имеете в виду? Да такого не было с сотворения мира! Я не знаю, что и думать, Хаммонд. Дай нам Бог не свихнуться тут совсем.

– Ну давайте все же мыслить логически, Гарри. Вот плотное тело, мы прикасаемся к нему, хотя и не видим. Это настолько необычно, что внушает нам ужас. Но неужто нельзя подобрать какой-нибудь аналогичный пример? Возьмем, например, стекло. Оно и осязаемо, и прозрачно. И лишь некоторая грубость его состава не позволяет ему стать прозрачным настолько, чтобы вовсе исчезнуть. Заметим при этом, что теоретически возможно создать стекло такой чистоты, что ни один луч от него не отразится, по составу своему оно будет настолько однородным, что потоки света будут проходить сквозь него, как через толщу воздуха – преломляясь, но не отражаясь. Мы же не видим воздух, но при этом ощущаем.

– Убедительно, Хаммонд, но стекло и воздух – вещества неодушевленные. Стекло не дышит. Воздух не сопит. А у этого существа есть сердце – оно стучит, есть воля, которая им движет, есть легкие, через которые оно получает кислород.

– Все так, но вспомните о явлении, о котором в последнее время мы так много слышим, – серьезно заметил доктор. – На собраниях, именуемых спиритическими сеансами, людям, сидящим за столом, пожимали руки невидимые ладони – теплые, плотные, пульсирующие жизнью.

– Так вы думаете, что это существо…

– Я ничего не думаю, – ответил Хаммонд. – Но я надеюсь узнать о нем больше – с Божьей и вашей помощью, Гарри.

Мы курили ночь напролет, трубку за трубкой, внимательно наблюдая, как на постели мечется неземное существо, вплоть до того момента, пока оно не обессилело окончательно. Дыхание его стало тихим и ровным – тварь уснула.

На следующее утро дом был взбудоражен. Жильцы толпились у моих дверей, и мы с Хаммондом стали героями дня. Нам пришлось ответить на тысячу вопросов, касающихся нашего пленника, но ни один из любопытствующих не смог пересилить себя и перешагнуть порог моего жилища.

Существо проснулось. Опять заметались простыни: очевидно, оно судорожно пыталось сбежать. Ужасно было наблюдать за невидимыми рывками и неистовой борьбой за свободу, определяя эти действия лишь по окружающим предметам.

Мы с Хаммондом всю ночь ломали голову над тем, как узнать облик нашего загадочного пленника. Насколько можно было установить, ощупав его, основные очертания твари напоминали человеческие. У существа был рот, круглая гладкая голова без волос, нос, чуть-чуть выступающий над щеками, его руки и ноги были как у мальчика. Сперва мы хотели положить его на гладкую поверхность и очертить контуры мелом, как сапожники обводят ступню, снимая мерку, но, поразмыслив как следует, признали этот план бесполезным. Как можно было судить о строении существа по грубому контуру?

И тут меня озарила счастливая идея. Можно же сделать гипсовый слепок! В результате мы получили бы твердую и точную копию – о лучшем и мечтать нельзя. Но как это сделать? Существо, хаотически дергаясь, не дало бы гипсу нормально застыть, и вся работа пошла бы насмарку. Новая идея: отчего бы не усыпить его хлороформом? Раз у него есть органы дыхания, оно явно нуждается в воздухе. Если же тварь будет без чувств, мы сможем делать с ней все, что нам заблагорассудится. Немедленно послали за доктором Х, и после того, как этот достопочтенный медик оправился от первого шока, он сразу же приступил к тому, за чем и был приглашен. Через три минуты после этого с бесчувственной твари были сняты путы, а лепщик покрыл тело влажной массой. Пять минут – и у нас был слепок, а к вечеру мы располагали приблизительной копией нашей загадки. Существо и вправду имело человеческий облик – искаженный, грубый, ужасный, но все же именно человеческий. Тварь была невелика, не более четырех футов и нескольких дюймов, но зато конечности ее были весьма развиты и обладали чудовищной мускулатурой. Лицо было самым отвратительным из всего, что мне доводилось видеть в жизни. Гюстав Доре, Калло или Тони Жоанно не могли бы изобразить ничего кошмарнее. На одной из иллюстраций Жоанно к «Путешествию куда угодно» есть лицо, которое весьма напоминает нашего пленника, хотя и не совсем точно воспроизводит его черты. Если бы мне надо было вообразить упыря, он выглядел бы именно так. Судя по всему, тварь была из плотоядных и питалась людьми.

Мы удовлетворили свою любознательность, все в доме пообещали хранить происшествие в тайне, и тогда встал вопрос: как же нам теперь быть? Держать это существо в доме было невозможно, но и выпускать его на волю ни в коем случае нельзя. Я бы с радостью проголосовал за его уничтожение, но кто же этим займется? День за днем этот животрепещущий вопрос обсуждался во всех подробностях. В конечном счете практически все постояльцы покинули пансион. Бедняжка миссис Моффат! Она была в отчаянии и грозила нам всеми возможными карами, если мы не уберем чудовище. Мы ответили, что, если она так настаивает, мы тоже съедем. Но тварь с собой брать не станем. В конце концов, это существо завелось в ее доме, а раз так, то вся ответственность лежит на ней и только ей и разбираться с этой проблемой. Миссис Моффат не нашлась что ответить. Ни за что на свете она не смогла бы отыскать человека, согласного хотя бы приблизиться к твари.

Самое странное, что мы так и не выяснили, чем конкретно питалось это существо в естественной среде обитания. Мы предлагали ему и то и это, но оно не притронулось ни к какой пище. Ужасно было день за днем наблюдать за ним, слышать тяжелое дыхание, видеть, как колышется на нем одежда, зная, что оно умирает от голода.

Десять дней, двенадцать, две недели – а невидимка все еще жил. Но сердце его с каждым днем билось все слабее, постепенно останавливаясь. Существо умирало от голода. Все время, пока продолжалась эта неустанная борьба нашего пленника со смертью, я чувствовал себя жалким и не мог сомкнуть глаз. Каким бы кошмарным ни было это создание, муки, которые оно испытывало, не могли не вызывать сострадания.

Наконец оно умерло. Однажды утром мы с Хаммондом обнаружили существо в постели окоченевшим. Сердце его не билось, легкие перестали дышать. Мы немедля закопали его в саду. Это были странные похороны – невидимый труп упал во влажную яму. Слепок, снятый с существа, мы отдали доктору Х, и тот выставил его в своем музее, расположенном на 10-й улице.

Поскольку мне предстоит долгое путешествие, из которого я, скорее всего, уже не вернусь, я записал этот рассказ о самом странном случае в моей жизни.

Брэм Стокер

Крысиные похороны

Выезжая из Парижа по Орлеанской дороге, вы пересекаете границу и, свернув направо, попадаете в дикий и довольно неприятный район. Справа, слева, спереди и сзади – везде навалены огромные кучи всякой дряни, которые копятся тут довольно долго.

Жизнь в Париже кипит и днем и ночью, и постоялец, который возвращается к себе в отель на Сент-Оноре или Риволи за полночь, а выходит оттуда на рассвете, может догадаться, как подойдет к Монружу, зачем нужны эти фургоны, похожие на котлы на колесах, которые встречаются тут повсюду.

Каждый город обустраивается, как ему нужно, и обзаводится для этого разными группами тех, кто служит ему. Одна из самых распространенных профессий, обслуживающих Париж, – это тряпичники. Ранним утром (а парижское раннее утро – это действительно рань) на большинстве улиц против каждого двора и переулка или между соседними домами (в отдельных американских городах и даже в некоторых районах Нью-Йорка картина точно такая же) стоят большие деревянные ящики, куда прислуга или сами снимающие жилье выносят отходы. Вокруг этих ящиков, когда мусор свален, собираются изможденные существа обоего пола, спорят, переходят от одного помойного ящика к другому. Их орудия труда – сумка или мешок, перекинутые за плечо, и маленькие грабельки. Этот народец тщательно копается в мусоре, ворошит его своими граблями и подцепляет ими добычу, орудуя этим инструментом так же ловко, как китайцы – палочками для еды.

Париж – город централизованный, а централизация всегда системна. Раньше, когда Париж еще только складывался как упорядоченный город, место системы занимала классификация. Все более или менее схожие промыслы собирались в одном и том же районе, а сгруппировавшись, уже представляли собой некое сплоченное единство и организовывали свой собственный центр. Уподобив Париж живому существу, мы не удивимся, увидев множество длинных тентаклей, тянущихся к своему средоточию, где находятся обширный мозговой центр и проницательные глаза, не упускающие ни единой мелочи, настороженные уши и огромный рот, готовый к тотальному поглощению. Другие города могут напоминать птиц, рыб, зверей, у них нормальная жизнедеятельность, и лишь Париж манифестируется гигантским осьминогом. Централизация, доведенная до абсурда, ничего не поделаешь, представляется дьявольским головоногим моллюском, и это сходство имеет все права на существование – не менее, чем сравнение Парижа с чревом.