Текст книги "Короче говоря"

Автор книги: Джеффри Арчер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц)

В последнее время он занимался приобретением контрольного пакета акций «Рейнолдс и К ⁰». В семидесятые спрос на автомобили увеличивался с каждым годом, равно как и потребность в колёсах к ним, поэтому он мог себе позволить хобби коллекционера-любителя. Недавно его коллекция пополнилась Боннаром, Дюфи, Камуэном и Люсом. Он всё так же прислушивался к советам знатоков, но, в конечном счёте, доверял своим глазам.

Джон сошёл с поезда на вокзале Юстон и назвал таксисту адрес галереи. Таксист на мгновение задумался, почесывая голову, и повёз его в сторону Ист-Энда.

Когда Джон вошёл в галерею, Робин бросился ему навстречу со словами:

– Вот человек, который никогда не сомневался в моём таланте.

Джон улыбнулся брату, и тот предложил ему белого вина.

Джон огляделся: в маленькой галерее группками стояли люди, которых посредственное вино интересовало явно больше, чем посредственные картины. Когда же брат наконец поймёт, что на открытии не нужны неизвестные художники со своими прихлебателями?

Робин взял его за руку и повёл по галерее, знакомя с людьми, которым не хватило бы денег даже на рамы, не говоря уж о полотнах.

Чем дольше тянулся вечер, тем больше Джон жалел брата, и в этот раз он с радостью позволил заманить себя в ловушку с ужином. Ему пришлось угощать двенадцать приятелей Робина, включая владельца галереи. Джон подозревал, что за этот вечер владелец не получит ничего, кроме ужина из трёх блюд.

– О нет, – уверял он Джона. – Мы уже продали пару картин, и многие проявляют интерес. Дело в том, что критики никогда не понимали Робина, и вам это известно лучше, чем кому-либо другому.

Джон печально слушал комментарии друзей брата: «никогда до конца не понимали», «непризнанный талант» и «его давно должны были избрать в Королевскую Академию». При этих словах Робин встал и, едва держась на ногах, провозгласил:

– Никогда! Я буду, как Генри Мур и Дэвид Хокни. Когда мне придёт приглашение, я пошлю их к чёрту.

Все радостно загалдели и заказали ещё вина за счёт Джона.

В одиннадцать часов Джон извинился, сославшись на раннюю утреннюю встречу. Он оплатил ужин и уехал в «Савой». В такси он наконец осознал то, что давно подозревал: у его брата просто не было никакого таланта.

Прошло несколько лет, прежде чем Джон снова услышал о Робине. Ни одна лондонская галерея больше не желала выставлять его работы, поэтому он счёл своим долгом уехать на юг Франции к компании друзей – таких же «талантливых и непонятых».

«Это снова вдохнёт в меня жизнь, – объяснял он в редком письме брату, – у меня появится шанс реализовать свой потенциал, которому так долго не давали развернуться все эти пигмеи от искусства, весь это лондонский истеблишмент. И я подумал, не мог бы ты…»

Джон перевёл пять тысяч фунтов на счёт в Провансе, и Робин отправился искать счастья в тёплые края.

Предложение о слиянии свалилось на «Рейнолдс и К ⁰» как гром среди ясного неба, хотя Джон всегда предполагал, что они – лакомый кусок для любой японской автомобильной компании, которая пытается зацепиться в Европе. Но даже он был удивлён, когда их главные конкуренты в Германии сделали встречное предложение.

Стоимость его акций каждый день ползла вверх, но только когда «Хонда» наконец перебила цену «Мерседеса», он понял, что пришла пора принимать решение. Он предпочёл продать свои акции и уйти из компании. Он сказал Сьюзан, что хочет совершить кругосветное путешествие, останавливаясь только в тех городах, где есть знаменитые картинные галереи. Первой остановкой на их пути был Лувр, за ним последовал Прадо, потом Уффици, Эрмитаж в Санкт-Петербурге и, наконец, Нью-Йорк, – а колёса на машины пусть ставят японцы.

Джон ничуть не удивился, когда получил от Робина письмо с французской маркой. Брат поздравлял его с удачей и желал успешного времяпрепровождения в отставке, а про себя писал, что у него нет другого выбора, кроме как продолжать бороться до тех пор, пока критики не образумятся.

Джон перевёл ещё десять тысяч фунтов на счёт в Провансе.

Первый сердечный приступ случился, когда Джон любовался Беллини в музее Фрика.

Той ночью он сказал Сьюзан, сидевшей у его постели, что счастлив, потому что они успели побывать в музее изобразительных искусств «Метрополитен» и музее американского искусства Уитни.

Второй приступ случился вскоре после их возвращения в Уорвикшир. Сьюзан сочла своим долгом написать Робину на юг Франции и предупредить его, что, по прогнозам врачей, надежды почти нет.

Робин не ответил. Его брат умер три недели спустя.

На похоронах было много друзей и коллег Джона, но почти никто из них не знал грузного человека, который потребовал, чтобы его посадили в первом ряду. Сьюзан с детьми точно знали, зачем он пришёл – вовсе не для того, чтобы почтить память покойного.

– Он обещал позаботиться обо мне в своём завещании, – заявил Робин скорбящей вдове, не успели они выйти с кладбища.

Потом он разыскал племянников и повторил им то же самое, хотя тридцать лет почти не общался с ними.

– Понимаете, – разглагольствовал он, – ваш отец был одним из немногих людей, кто понимал, чего я сто́ю на самом деле.

На поминках, пока остальные утешали вдову, Робин бродил по комнатам, рассматривая картины, которые многие годы собирал брат.

– Хорошее вложение денег, – заверил он местного викария, – пусть даже им не хватает оригинальности и страсти.

Викарий вежливо кивнул.

Когда Робина представили семейному поверенному, он первым делом спросил:

– Когда вы собираетесь огласить подробности завещания?

– Миссис Саммерс пока не дала никаких распоряжений, когда мне следует зачитать завещание. Однако я полагаю, это будет ближе к концу следующей недели.

Робин остановился в местной гостинице и каждое утро звонил в контору поверенного, пока ему наконец не сказали, что завещание будет оглашено в три часа в следующий четверг.

В тот день Робин явился в контору поверенного за несколько минут до начала – впервые за многие годы он пришёл раньше назначенного времени. Сьюзан в сопровождении сыновей появилась чуть позже. Даже не взглянув на него, они заняли места в другом конце комнаты.

Всё своё имущество Джон Саммерс завещал жене и двоим сыновьям, однако он сделал особое распоряжение относительно своего брата Робина.

«За всю жизнь мне посчастливилось собрать коллекцию картин, и некоторые из них сейчас ценятся весьма высоко. Всего у меня восемьдесят одно полотно. Моя жена Сьюзан может выбрать любые двадцать. Потом ещё по двадцать картин могут выбрать мои сыновья Ник и Крис. А оставшиеся двадцать одно полотно я завещаю моему младшему брату Робину. Надеюсь, это позволит ему вести жизнь, достойную его таланта».

Робин светился от удовольствия. Даже на смертном одре брат верил в его способности.

Когда поверенный дочитал завещание до конца, Сьюзан встала и подошла к Робину.

– Мы выберем картины, которые хотим оставить в семье, а остальные я пришлю вам в «Колокол и утку».

Она развернулась и ушла, не дожидаясь ответа Робина. «Глупая женщина, – подумал он. – Так непохожа на брата – не разглядит настоящий талант даже у себя под носом».

В тот вечер за ужином в «Колоколе и утке» Робин строил планы, как распорядиться своим неожиданным богатством. Допив бутылку лучшего в заведении кларета, он принял решение: каждые полгода он будет выставлять по одной картине на «Сотби» и по одной на «Кристи», что, дословно цитируя брата, позволит ему вести жизнь, достойную его таланта.

Он лёг спать около одиннадцати и заснул с мыслями о Боннаре, Вюйаре, Дюфи, Камуэне и Люсе и о том, сколько могут стоить такие шедевры.

Назавтра в десять часов утра он ещё крепко спал, когда в дверь постучали.

– Кто там? – раздражённо пробурчал он из-под одеяла.

– Это Джордж, портье, сэр. Приехал грузовик. Водитель говорит, что не может оставить груз, пока вы за него не распишетесь.

– Не отпускайте его! – закричал Робин.

Впервые за многие годы он мгновенно вскочил с кровати, натянул старую рубашку, брюки и ботинки и скатился по лестнице во двор.

Мужчина в синем комбинезоне с планшетом в руке стоял, прислонившись к большому грузовику.

Робин подошёл к нему.

– Вы тот джентльмен, который ждёт доставку двадцати одной картины? – спросил водитель.

– Я, – ответил Робин. – Где нужно расписаться?

– Вот здесь. – Мужчина показал пальцем на строчку под словом «Подпись».

Робин быстро нацарапал своё имя на бланке и вместе с водителем обошел машину. Водитель открыл двери и вытащил картины.

Робин окаменел.

Перед его глазами предстал портрет матери, а за ним – ещё двадцать картин работы Робина Саммерса, написанных с 1951-го по 1999 год.

Прозрение *

Живёт в Кейптауне человек, который каждый день ездит в негритянский посёлок Кроссроудс. Утром он преподаёт английский в одной из местных школ, днём тренирует команду по регби или крикету – в зависимости от сезона, – а вечером бродит по улицам, пытаясь убедить молодёжь, что они не должны создавать банды, совершать преступления или употреблять наркотики. Все называют его «кроссроудский неофит».

Люди появляются на свет без предрассудков в душе, хотя некоторым приходится столкнуться с ними ещё в раннем детстве. Так было и со Стоффелем Ванденбергом. Стоффель родился в Кейптауне и ни разу в жизни не выезжал за его пределы. В восемнадцатом веке его предки эмигрировали из Голландии, и Стоффель вырос в окружении чёрных слуг, главным предназначением которых было выполнять все его прихоти.

Если «бой» – никого из слуг не называли по имени, сколько бы лет им ни было, – не выполнял приказов Стоффеля, его жестоко избивали или попросту не кормили. Если он хорошо выполнял свою работу, никто его не благодарил и, разумеется, не хвалил. Зачем благодарить человека, который появился на этой земле только для того, чтобы прислуживать тебе?

Когда Стоффель пошёл в школу в Кейптауне, то лишь укрепился в своих предрассудках. В классах сидели белые дети, которых учили только белые учителя. Изредка в школе ему попадались на глаза чёрные, но они чистили туалеты, которыми не могли пользоваться сами.

Учился Стоффель лучше многих, стал первым учеником в классе по математике, но на игровом поле ему не было равных.

В выпускном классе этот светловолосый бур под два метра ростом играл блуждающим защитником за лучшую команду регби зимой и бэтсменом [8]8
  Игрок, отбивающий мяч.


[Закрыть]за лучшую крикетную команду – летом. Он ещё не выбрал университет, а в школе уже говорили, что он будет играть в регби или крикет за команду «Спрингбокс». [9]9
  Южноафриканская национальная сборная по регби.


[Закрыть]Представители нескольких колледжей приезжали в школу и предлагали ему стипендию. По совету директора и при поддержке отца он остановился на Стелленбоше.

С той минуты, как Стоффель появился в университетском городке, его карьера стремительно пошла в гору. На первом курсе его выбрали бэтсменом в лучшую университетскую команду, когда один из основных игроков получил травму. Больше он не пропустил ни одного матча в сезоне. Два года спустя он стал капитаном непобедимой университетской команды и выиграл сотню очков в матче Западной провинции против Наталя.

После окончания университета Стоффеля пригласили в банк «Барклиз» в отдел по связям с общественностью, хотя на собеседовании дали понять, что его главная задача – в межбанковских соревнованиях выиграть Кубок по крикету.

Он проработал в банке всего несколько недель, когда представители «Спрингбокс» сообщили ему, что его приглашают играть за южноафриканскую сборную по крикету, которая готовится к предстоящему туру с Англией. Банк был в восторге и с радостью отпустил его тренироваться за национальную сборную. Стоффель мечтал о победе на поле «Ньюлэндс», и, может быть, однажды ему удастся выиграть сотню очков даже на стадионе «Лордз».

Он с интересом следил за соревнованиями на кубок «Урна с прахом», [10]10
  Присуждается на ежегодных матчах между командами Великобритании и Австралии.


[Закрыть]которые проходили в Англии. Он читал о таких игроках, как Андервуд и Сноу, но их репутация его не волновала. Стоффель собирался разгромить их подчистую.

Южноафриканские газеты тоже напряжённо следили за этими соревнованиями, потому что хотели познакомить своих читателей с сильными и слабыми сторонами противников, с которыми через несколько недель предстояло встретиться их команде. И вдруг, буквально в одно мгновение, эти истории переместились на первые полосы, когда Англия включила в состав сборной универсального игрока, так называемого «олраундера», игравшего за команду Вустера. Звали его Бэзил Д’Оливейра. Мистер Д’Оливейра, как называли его в прессе, стал сенсацией, потому что его кожа была, по классификации южноафриканцев, «цвета Кейптауна». В родной Южной Африке ему не позволяли играть в крикет, поэтому он эмигрировал в Англию.

Газеты обеих стран строили предположения о том, как поведёт себя южноафриканское правительство, если Д’Оливейра в составе национальной сборной приедет в Южную Африку.

– Если англичанам хватит глупости привезти его, – говорил Стоффель друзьям в банке, – игру придётся отменить.

Неужели они думают, что он будет играть против цветного?

Южноафриканцы лелеяли надежду, что мистер Д’Оливейра потерпит неудачу в финале международного турнирного матча на стадионе «Овал» и его не возьмут на предстоящие соревнования, следовательно, проблема отпадёт сама собой.

В первом иннингзе [11]11
  Тур бросков по калитке.


[Закрыть]Д’Оливейра им угодил, заработав всего одиннадцать очков и не сбив ни одной «калитки» австралийцев. Но во втором иннингзе он привёл свою команду к победе, не оставив противникам ни одного шанса и выбив сто пятьдесят восемь очков. Тем не менее, его не включили в состав команды, которой предстояло играть в Южной Африке. Но когда один из игроков выбыл из-за травмы, его поставили на замену.

Южноафриканское правительство немедленно прояснило свою позицию: их страна принимает только белых игроков. Несколько недель дипломаты вели оживлённые переговоры, но поскольку Марилебонский крикетный клуб [12]12
  Законодатель крикета в Англии.


[Закрыть]отказался исключить Д’Оливейру из команды, турнир пришлось отменить. Стоффеля потрясло это решение, и хотя он регулярно играл за Западную провинцию и обеспечивал банку кубок в межбанковских соревнованиях, он сомневался, что когда-либо станет победителем международных соревнований.

Но, несмотря на своё разочарование, Стоффель был убеждён, что правительство приняло верное решение. В конце концов, с какой стати англичане диктуют Южной Африке, кого ей у себя принимать?

С Ингой он познакомился, когда играл против Трансвааля. Она была не только самой красивой девушкой, которую он когда-либо встречал, но и полностью разделяла его твёрдую уверенность в превосходстве белой расы. Через год они поженились.

Когда страны, одна за другой, стали применять санкции против Южной Африки, Стоффель продолжал поддерживать правительство, утверждая, что разлагающиеся западные политики стали либеральными слабаками. Почему бы им не приехать и не увидеть самим, спрашивал он всех, кто посещал Кейптаун. Тогда бы они узнали, что он не бьёт своих слуг и что чёрные получают справедливую зарплату, рекомендованную правительством. А что ещё им нужно? На самом деле, он никогда не мог понять, почему правительство не повесит Манделу и его сподвижников-террористов за государственную измену.

Пиет и Марике согласно кивали, когда их отец высказывал эти мысли. Он снова и снова объяснял им, что к людям, которые недавно слезли с дерева, нельзя относиться как к равным. В конце концов, Бог задумал иначе.

Стоффелю было почти сорок лет, когда он перестал играть в крикет. Он возглавил в банке отдел по связям с общественностью, и ему предложили войти в правление. Семья переехала в большой дом в нескольких километрах от Мыса – с окнами, выходящими на Атлантический океан.

Весь мир выступал против политики южноафриканского правительства, а Стоффель всё больше убеждался, что Южная Африка – единственное место на земле, где установлен правильный порядок вещей. Он часто высказывал свои взгляды как на публике, так и в узком кругу.

– Тебе нужно баллотироваться в парламент, – посоветовал ему друг. – Стране нужны люди, которые верят в южноафриканский образ жизни и не желают уступать горстке невежественных иностранцев, многие из которых даже ни разу здесь не были.

Поначалу Стоффель не принимал подобные предложения всерьёз. Но однажды председатель Национальной партии прилетел в Кейптаун, специально чтобы встретиться с ним.

– Политический комитет надеется, что вы выставите свою кандидатуру на следующих выборах, – сказал он Стоффелю.

Стоффель обещал подумать и пояснил, что должен поговорить с женой и коллегами в банке, прежде чем принять решение. К его удивлению, все советовали согласиться.

– В конце концов, ты фигура национального масштаба, пользуешься огромной популярностью, и твоё отношение к апартеиду ни у кого не вызывает сомнений.

Неделю спустя Стоффель позвонил председателю Национальной партии и сказал, что почтёт за честь выставить свою кандидатуру.

Когда его выбрали кандидатом от «надёжного» избирательного округа [13]13
  Округ, где кандидату гарантировано избрание.


[Закрыть]Нурдхоек, он закончил свою речь перед приёмной комиссией такими словами:

– Я сойду в могилу с мыслью, что апартеид нужен и белым, и чёрным.

Ему аплодировали стоя.

Всё изменилось 18 августа 1989 года.

В тот вечер Стоффель ушёл из банка на несколько минут раньше, потому что должен был выступать перед избирателями в местной ратуше. До выборов оставалось всего несколько недель, и, по опросам общественного мнения, его шансы стать членом парламента от округа Нурдхоек были весьма высоки.

Выходя из лифта, он столкнулся с Мартинусом де Йонгом, генеральным управляющим банка.

– Решил уйти пораньше, Стоффель? – с улыбкой спросил тот.

– Не совсем. Я выступаю на собрании в округе, Мартинус.

– Правильно, старик, – поддержал его де Йонг. – И втолкуй им, что на этот раз ни один голос не должен быть потрачен впустую – если они, конечно, не хотят, чтобы страной правили чёрные. Кстати, – добавил он, – нам не нужны субсидированные места для чёрных в университете. Если мы позволим кучке английских студентов навязывать банку свою политику, мы придём к тому, что какой-нибудь чёрный захочет занять моё место.

– Да, я читал служебную записку из Лондона. Они ведут себя, как стадо страусов. Я должен бежать, Мартинус, а то опоздаю на собрание.

– Да, извини, что задержал, старик.

Стоффель взглянул на часы и сбежал по пандусу к стоянке машин. Когда он выехал на улицу Родса, стало ясно, что ему придётся тащиться в огромном потоке машин – все стремились уехать из города на выходные.

Выехав за черту города, он нажал на газ. До Нурдхоека было всего километров двадцать пять, правда, по неровной, извилистой дороге. Но Стоффель знал каждый сантиметр пути и обычно добирался до дома меньше, чем за полчаса.

Он взглянул на часы на приборной панели. Если повезёт, он успеет принять душ и переодеться перед собранием.

Свернув на юг – на дорогу, ведущую в горы, – Стоффель вдавил педаль газа в пол, лавируя между медленно ползущими грузовиками и легковыми машинами, которые, в отличие от него, плохо знали трассу. Он чертыхнулся, когда проскочил мимо старого побитого фургона с чёрным водителем за рулём. Фургон с трудом карабкался в гору, хотя такую развалюху вообще нельзя было выпускать на дорогу.

Стоффель на большой скорости проскочил следующий поворот и увидел впереди грузовик. Он знал, что до другого поворота идёт прямой, ровный участок пути, поэтому у него достаточно времени для обгона. Надавив на газ, он рванул вперёд и вдруг, к своему удивлению, обнаружил, что грузовик едет очень быстро.

Когда до поворота оставалось метров сто, из-за угла появилась машина. Нужно было немедленно принимать решение. Давить на тормоз или газ? Он вдавил педаль газа в пол, решив, что другой водитель непременно ударит по тормозам. Он стал обгонять грузовик и, когда оказался впереди, резко вывернул руль, но не сумел избежать столкновения с приближающейся машиной. На какое-то мгновение перед ним промелькнули испуганные глаза другого водителя, который давил на тормоз, но не удержался на покатом склоне. Машина Стоффеля врезалась в защитное ограждение, отлетела на другую сторону дороги и наконец остановилась в зарослях деревьев.

Это было последнее, что он помнил, когда пришёл в сознание пять недель спустя.

У кровати Стоффеля стояла Инга. Увидев, что он открыл глаза, она схватила его за руку, а потом выбежала из палаты и позвала врача.

Когда он очнулся в следующий раз, они оба были около него, но прошла ещё неделя, прежде чем хирург рассказал ему, что произошло после аварии.

Стоффель потрясённо молчал, узнав, что другой водитель умер от мозговых травм вскоре после приезда в больницу.

– Тебе повезло, что ты остался жив, – только и сказала Инга.

– Да, вам, безусловно, повезло, – подтвердил врач. – Ведь через несколько минут ваше сердце тоже остановилось. Счастье, что в соседней операционной оказался подходящий донор.

– Неужели водитель той машины? – спросил Стоффель.

Врач кивнул.

– Но… он же был чёрный? – не веря своим ушам, произнёс Стоффель.

– Да, чёрный, – подтвердил врач. – И, вероятно, вас это удивит, мистер Ванденберг, но вашему телу нет до этого никакого дела. Скажите спасибо, что его жена согласилась на трансплантацию. Если не ошибаюсь, – он задумался, – она сказала: «Нет смысла умирать им обоим». Благодаря ей мы спасли вашу жизнь, мистер Ванденберг. – Он немного замялся и, поджав губы, добавил: – Но, к сожалению, вынужден вам сообщить, что вы получили другие, очень серьёзные внутренние повреждения, и несмотря на успешную пересадку сердца, ваши дела не очень хороши.

Стоффель долго молчал, потом наконец спросил:

– Сколько мне осталось?

– Три, может быть, четыре года, – ответил хирург. – Но только при условии, что вы не будете волноваться.

Стоффель провалился в глубокий сон.

Прошло ещё шесть недель, прежде чем Стоффеля выписали из больницы, но даже после этого Инга настаивала, что ему нужно время, чтобы окончательно прийти в себя. Несколько друзей навестили его дома, пришёл и Мартинус де Йонг, который заверил, что работа в банке подождет до его полного выздоровления.

– Я не вернусь в банк, – тихо сказал Стоффель. – Через несколько дней вы получите моё заявление об отставке.

– Но почему? – удивился де Йонг. – Уверяю тебя…

Стоффель махнул рукой.

– Вы очень добры, Мартинус, но у меня другие планы.

Как только врач разрешил Стоффелю выходить из дома, он попросил Ингу отвезти его в Кроссроудс – он хотел навестить вдову человека, которого убил.

Несколько пар печальных и испуганных глаз следили, как высокая светловолосая белая пара идёт между лачугами Кроссроудса. Они остановились перед небольшой хижиной, где, как им сказали, живёт вдова водителя.

Стоффель постучал бы в дверь, если бы она была. Он заглянул в проём и в темноте увидел забившуюся в угол молодую женщину с ребёнком на руках.

– Меня зовут Стоффель Ванденберг, – представился он. – Я пришёл, чтобы сказать вам – мне очень жаль, что я стал причиной смерти вашего мужа.

– Спасибо, господин, – ответила она. – Необязательно было приходить.

Сидеть было не на чем, и Стоффель опустился на землю, скрестив ноги.

– Ещё я хотел поблагодарить вас за то, что вы дали мне шанс на жизнь.

– Спасибо, господин.

– Я могу что-нибудь для вас сделать? – Он немного помолчал. – Может, вы с ребёнком хотели бы переехать к нам?

– Нет, спасибо, господин.

– Неужели я ничем не могу вам помочь? – беспомощно спросил Стоффель.

– Ничем, спасибо, господин.

Стоффель встал, понимая, что женщину пугает его присутствие. Они с Ингой молча прошли по посёлку и заговорили только в машине.

– Боже, как я был слеп.

– Не ты один, – призналась жена. По её щекам текли слёзы. – Но что мы можем?

– Я знаю, что должен сделать.

И он рассказал жене, как собирается провести остаток своей жизни.

На следующее утро Стоффель приехал в банк и с помощью Мартинуса де Йонга подсчитал, сколько он может потратить в течение следующих трёх лет.

– Ты сказал Инге, что хочешь снять все деньги со своего страхового счёта?

– Это была её идея, – ответил Стоффель.

– Как ты собираешься распорядиться деньгами?

– Для начала куплю кое-какие подержанные книги, старые мячи для регби и крикетные биты.

– Мы могли бы помочь тебе удвоить сумму, – предложил главный управляющий.

– Как? – поинтересовался Стоффель.

– Используя излишек нашего спортивного фонда.

– Но он же только для белых.

– А ты и есть белый, – сказал главный управляющий.

Мартинус замолчал и через некоторое время добавил:

– Не думай, что только у тебя открылись глаза после этой трагедии. И в твоём положении гораздо проще… – Он замялся.

– Проще что? – переспросил Стоффель.

– Заставить других, тех, у кого предрассудков ещё больше, чем у тебя, осознать свои прошлые ошибки.

В тот день Стоффель вернулся в Кроссроудс. Он несколько часов бродил по посёлку, прежде чем нашёл подходящий участок земли, окружённый палатками и лачугами с жестяными крышами.

Хотя участок был неровный, неидеальной формы и не подходил по размеру, он измерил площадку шагами под пристальными взглядами толпы детей.

На следующий день некоторые из этих детишек помогали ему красить боковые линии площадки и ставить угловые флажки.

Четыре года, один месяц и одиннадцать дней Стоффель Ванденберг каждое утро приезжал в Кроссроудс и учил детей английскому языку в неком подобии школы.

Днём он учил тех же детей играть в регби или крикет – в зависимости от сезона. По вечерам он бродил по улицам, пытаясь убедить подростков, что они не должны сбиваться в банды, совершать преступления или употреблять наркотики.

Стоффель Ванденберг умер 24 марта 1994 года, всего за несколько дней до того, как президентом был избран Нельсон Мандела. Как и Бэзил Д’Оливейра, он внёс свой, пусть небольшой, вклад в поражение апартеида.

На похоронах «кроссроудского неофита» присутствовало больше двух тысяч человек, которые съехались со всех концов страны, чтобы отдать ему последние почести.

Журналисты так и не пришли к единому мнению, кого там было больше – чёрных или белых.