Текст книги "Призраки прошлого (ЛП)"

Автор книги: Дж. М. Дархауэр

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 22 страниц)

***

– Я просто... я просто не могу в это поверить, – говорит Бетани, стоя позади меня в проходе, пока я раскладываю консервы. Она прислоняется к полке, полностью погруженная в последний выпуск «Хроник Голливуда». Весь выпуск посвящен Джонатану.

Статья за статьей, догадки и теории. Наркотики. Алкоголь. Может, он хотел совершить суицид. У меня не было желания читать эту чушь, но Бетани делилась каждой деталью во время обеденного перерыва.

– Ты же знаешь, что должна сначала заплатить, прежде чем читать, – говорю ей. – Это не библиотека.

Она закатывает глаза, перелистывая страницу.

– Ты звучишь как моя мама, говоря это.

Я морщусь.

– Я не такая уж старая.

– А звучит так.

– Неважно, – бормочу. – Просто говорю....

– Ты просто говоришь: либо займись делом, либо заткнись, я поняла, – она закрывает журнал, когда показывает жестом, будто держит рот на замке. – В любом случае, я уже почти все прочитала. – Кто вообще покупает этот хлам?

Она покупает, думаю я. Я видела.

Бетани затихает на какое-то время, пока я работаю, затем спрашивает:

– Ты ведь не веришь в это?

– Во что?

– То, что здесь написано, – говорит она, показывая рукой на журналы.

– Я верю в то, что моя точка зрения не имеет значения.

– Но нет ничего невозможного, когда дело касается Джонни Каннинга, верно?

Я резко смотрю на нее, когда она жалит меня моими же словами.

– Верно.

Она хмурится, побежденная, и возвращается к своей кассе.

Заканчиваю свои дела, пытаясь выкинуть всю историю из головы. В три часа дня отмечаю время ухода, хватаю несколько бакалейных товаров и иду на кассу. В четыре часа я должна вернуться на инвентаризацию. Мне хватит времени увидеть Мэдди после садика и оставить ее у отца. Я расплачиваюсь и собираюсь уходить, когда замечаю «Хроники Голливуда» под кассой Бетани, что означает, она их купила.

– Слушай, ты встречала Джонни Каннинга, верно? – спрашиваю. – И он был мил с тобой?

– Да.

– Ведь это то, что имеет значение, верно? Что бы эта желтая газетенка ни говорила о нем плохого, тебе кажется по-другому. Не позволяй какому-то человеку, который сидит за компьютером и придумывает сенсационную историю, менять твои представления о том, во что ты веришь.

Она улыбается.

Я не поддерживаю.

На самом деле почти съеживаюсь.

Как будто, чтобы добить меня, «Веришь ли ты» в исполнении Шер начинает играть по радио, и я полагаю, что вот мое время уходить. Нужно в срочном порядке обновить саундтрек к моей жизни. Усевшись в машину, доезжаю до дома отца, как раз когда прибывает школьный автобус. Мой отец сидит на крыльце в своем кресле-качалке, смотря на соседние дома.

– Ах, вот моя девочка! – говорит он, поднимаясь на ноги, расставив руки. Мэдди бежит к нему в объятия, волоча свой рюкзак по земле.

– Знаешь что, дедуля?! – восклицает она, не давай ему времени предположить, когда продолжает. – Я видела, что с Бризо случился несчастный случай, поэтому мама разрешила мне нарисовать ему картинку!

Глаза моего отца расширяются, когда он смотрит на меня.

– Я пообещала ей, что мы найдем адрес и отправим ее ему, – объясняю. – Что-то вроде почты для фанатов.

– Имеет смысл.

– Ты хочешь тоже нарисовать, дедуля? – спрашивает Мэдди. – Уверена, что мой рисунок будет лучше, но ты тоже сможешь попробовать.

Папа сердито смотрит.

– Почему ты считаешь, что твой будет лучше?

– Потому что я лучше тебя в рисовании, – поясняет Мэдди. – Ты тоже хорош, а мамочка не умеет рисовать.

– Эй, – говорю, защищаясь. – Я могу нарисовать несколько классных звездочек.

Мэдди драматически закатывает глаза, убедившись, что я это вижу, и произносит:

– Это не считается, – прежде чем заходит внутрь.

– Ты слышала девчонку? – говорит папа, ухмыляясь и пихая меня локтем, когда я присоединяюсь к нему на крыльце. – Твои звезды не считаются, детка.

После того, как делаю Мэдди и папе сэндвичи, в то время как они садятся за стол с листами и карандашами и упаковкой шоколадного пирога на столе (думая, что я этого не замечаю), я целую Мэдди в макушку.

– Должна вернуться на работу, золотко. Увидимся вечером.

Когда выхожу на улицу, начинается морось. Фу, ну почему так дождливо в последнее время? Вытаскивая ключи, начинаю спускаться с крыльца, когда замечаю движение. Поворачиваюсь в направлении своей машины и резко замираю.

Мое сердце ухает в пятки, желудок завязывается в узел. Мгновенно дыхание покидает мои легкие, и я в шоке вижу знакомое лицо. О, боже. Все во мне кричит: «Беги... беги... беги... убирайся, пока есть возможность», но я не могу пошевелиться.

Он одет в джинсы и черную футболку, на голове кепка. Черная кожаная куртка накинута на плечи, правая рука в слинге. Вся его кожа в синяках и порезах, но это он.

Джонатан Каннингем.

На нем солнцезащитные очки, поэтому я не вижу глаз, но чувствую его взгляд на своей коже. Он не говорит, выглядя так, будто так же напряжен, как и я. Мои внутренности стянуты, грудь сжимается от боли, когда я резко вдыхаю.

– Привет, – произносит Джонатан, после мгновения напряженной тишины, и этого слова достаточно, чтобы одурманить меня.

– Чего ты хочешь? – спрашиваю, пропуская приветствие; мой тон резче, чем мне бы хотелось.

– Я просто подумал... – он смотрит мимо меня в сторону дома. – Я подумал, может...

– Нет, – слетает с моих губ.

Он вздыхает, его грудь поднимается и опадает, когда парень опускает голову.

– Мы можем хотя бы поговорить?

– Ты хочешь поговорить?

– Просто разговор. Это все, о чем я прошу. Минута твоего времени.

– Поговорить.

– Да.

Мне так сильно хочется снова сказать нет. Горечь, укоренившаяся глубоко внутри меня, жаждет отшить его. Но я не могу. Так же сильно, как думала, что хочу... я не могу сказать нет, хотя бы не выслушав его. Потому что это не обо мне, независимо от того, насколько личным все чувствуется. Это касается маленькой девочки внутри дома, которая раскрывает всю свою душу на картинке ради мужчины, которого считает своим героем.

– Пожалуйста, – просит он, воодушевленный моим молчанием – тем фактом, что я еще не сказала нет. – Тебе не жалко побитого парня?

– Ты хочешь моей жалости?

– Я приму все, что ты мне предложишь.

– Послушай, прямо сейчас мне некогда, – говорю, сходя с крыльца на дорожку. – Я могу опоздать.

– Значит, после, – просит он. – Или завтра. Или послезавтра. Когда ты решишь. Когда тебе подойдет. Я буду там.

Я буду там. Сколько раз я жаждала услышать эти слова? Даже не уверена, что он имеет их в виду.

Медленно приближаюсь, останавливаясь рядом со своей машиной, всего полметра разделяет нас.

– Сегодня я работаю до девяти. Если у тебя есть что-то мне сказать, скажешь после этого, но сейчас...

Он отступает, кивая.

– Ты хочешь, чтобы я ушел.

– Пожалуйста.

Я проскальзываю мимо него, забираюсь на пассажирское сиденье, смотря в зеркало заднего вида, как он колеблется, прежде чем уйти. Джонатан идет пешком, его шаги медленные. Я не знаю, откуда он пришел. Не знаю, куда идет. Не знаю, чего он ждет от меня.

Я не знаю, почему мое сердце ускоряет бег.

Не знаю, почему мне хочется расплакаться.

Я уезжаю на работу после его ухода и опаздываю на пару минут. Но никто не делает замечания. Я потеряна в своих мыслях, задаваясь вопросом, что он делает и что планирует сказать. Не уверена, что какие-то слова могут исправить сложившуюся ситуацию, но есть те, что могут сделать ее хуже.

– Кеннеди!

Я вздрагиваю и поворачиваюсь на звук голоса Бетани, которая стоит в дверном проеме склада.

– Что?

– Около пяти минут я разговариваю с тобой, а ты даже не слушаешь, – она смеется. – Неважно, просто хотела попрощаться.

– Так рано уходишь сегодня?

– Больше поздно.

– Я думала, ты до девяти?

– Так и есть, – отвечает она, смотря на зазвонивший телефон. – За мной приехали. Я ушла!

В замешательстве смотрю на часы: почти девять тридцать. Я потеряла счет времени. Откладывая все, отмечаю время ухода, избегая разговора с Маркусом. Мне нужно добраться до дома отца, прежде чем покажется Джонатан.

На полпути к машине, я останавливаюсь, когда замечаю его. Он здесь. Джонатан сидит на капоте моей машины на темной парковке, его голова опущена, кепка прячет лицо от посторонних взглядов.

Он еще не заметил меня. Приближаюсь, изучая его. Если хочешь увидеть чье-то истинное лицо, взгляни на него, когда он думает, что находится в одиночестве.

Мужчина вертится, кажется, будто не может усидеть на месте. Нервничает, как я думаю. Тревожится. Или, может, просто под кайфом. Я почти встаю перед ним, когда он все-таки замечает. Замирает, поднимаясь.

На это раз без очков, но он не встречается со мной взглядами.

– Как ты узнал, где я работаю?

Джонатан опускает взгляд, как будто пялится на мою грудь, поэтому я смотрю вниз и закатываю глаза. Рабочая форма. Хах. Я ходячая реклама для «Пигли Кью».

– Вероятно, мне не стоило здесь показываться, но я переживал, что ты станешь меня избегать, – признается он. – Продинамишь меня.

– Так, ты не дашь мне шанса на это?

Он неловко смеется.

– Полагаю, так и есть.

– Ну, это не в моих правилах – пообещала поговорить, значит, мы поговорим.

– Я ценю это, – заверяет он, все еще суетясь, его внимание приковано к парковке. – Я, эм… Я, правда, не думал, что зайду так далеко. Думал, что ты сразу пошлешь, заставишь меня убежать из города с ущемленным достоинством, как и всегда.

– Не надо, – говорю, скрещивая руки на груди. – Не веди себя так, будто я отрицательный персонаж в этой истории.

– Нет, ты права, я не имею в виду... – он вздыхает и замолкает, потирая затылок левой рукой. Молчание на мгновение повисает между нами. Так тихо, что я могу услышать сверчков на расстоянии. – Как ты думаешь, мы можем куда-нибудь пойти? Посидеть где-нибудь в приватном месте?

– Посмотри на меня, – говорю, игнорируя его вопрос, потому что он не смотрит мне в глаза. – Мне нужно, чтобы ты посмотрел на меня, Джонатан.

Он не смотрит.

Вместо этого снова садится на капот моей машины и бормочет:

– Джонатан. Прошло много времени с тех пор, как меня так называли.

– Ох, верно, – говорю, разблокировав дверь со стороны водителя, потому что у меня нет времени стоять здесь и играть с ним в игры. – Джонни Каннинг. Почти забыла, что теперь ты – это он.

– Я все еще тот же человек, – произносит он тихо.

– И кто же он? – спрашиваю. – Мы говорим о сыне спикера Каннингема? Мечтателе, деятеле, которого никогда ничто не останавливало? Или, может, об алкоголике? Любителе кокаина?

– Я больше не увлекаюсь этим.

– Почему я должна тебе верить?

– Потому что это правда, – он сует левую руку в карман, чтобы что-то достать. Она отражает свет парковки, когда Джонатан держит ее на ладони – бронзовая монета, не больше четвертака.

Монетка трезвости.

Я не знаю, что сказать. Все затихает на мгновение. Мои кончики пальцев касаются его, когда я беру монетку. Метал твердый, на лицевой стороне выгравирован треугольник, римская I в центре с надписью «выздоровление» внизу.

Один год трезвости.

– Люди говорят, что ты был в баре на прошлой неделе.

– Это не значит, что я пил. Хотел, но не стал. Я не пил, – делает паузу, его голос тише на это раз. – Я не могу.

Хочу верить ему.

Я бы хотела.

Когда-то верила всему, что говорил этот мужчина, но сложно поверить в его слова после всего, через что мы прошли.

– Тогда почему ты на меня не смотришь? – спрашиваю. – Ты говоришь это, хочешь, чтобы я поверила, тем не менее, даже не смотришь мне в глаза.

– Потому что я все испортил в отношениях с тобой, – признается. – Знаешь, как сложно встретиться с тобой лицом к лицу? Знаю, что ничего не изменит того, что я натворил, но мне нужно, чтобы ты понимала, как я сожалею.

Сожалеет.

Он извиняется не в первый раз. Он делает это каждый раз. Но все те разы он был в плохом состоянии, но я не уверена, что сейчас все наоборот, потому что монетка трезвости, возможно, и находится в моих руках, но его взгляд все еще не встречается с моим.

– Я сожалею, что причинил тебе боль, – продолжает Джонатан. – Сожалею обо всем, что натворил, и что привело нас к этому. И я пойму, если ты меня ненавидишь. Не стану обвинять. Но мне просто нужно тебе сказать... Нужно сказать... что даже когда я был в полной заднице, я не переставал тебя любить.

Эти слова выбивают воздух из моих легких. Сжимаю руки в кулаки, бронзовая монетка впивается в мою ладонь.

– Я не жду, что ты в это поверишь, – он слезает с моей машины, его взгляд, наконец-то, встречается с моим, и его глаза ярко-голубые и такие ясные, но через пару секунд они снова возвращаются к земле.

– Но смысл не в этом. Смысл в том, что я не идеален, но стараюсь изо всех сил. Я ни хрена не знаю о том, как быть отцом, но надеюсь, что ты дашь мне шанс. Завтра... послезавтра... хоть когда... я буду здесь.

Он начинает уходить, как будто уже все сказал, и ему больше нечего предложить.

– Джонатан, – кричу. – Твоя монетка.

– Оставь ее себе.

– Что?

– Я знаю, как у меня дела. Я не нуждаюсь в этом жетоне. А ты, возможно.

Я пялюсь на монетку в свете лучей парковки. Не знаю, что думать. Не знаю, что сказать. Не знаю, куда он направляется и на сколько собирается остаться.

В этот момент я почти ничего не понимаю, кроме того, что он здесь, передо мной, говорит мне все, что заслужила услышать годы назад. И я позволяю ему уйти, будто это ничего не значит.

– Джонатан, – снова кричу.

Он останавливается и смотрит на меня через плечо.

– Я, эм... Я рада, что ты в порядке, – признаю. – Видела репортаж о несчастном случае, о том, что ты сделал – помог этой девочке, и я просто... рада, что ты в порядке.

Его губы растягиваются в небольшой улыбке, которая наполнена печалью.

– Я собираюсь задержаться на какое-то время, залечь на дно в городе. Я остановился в «Ландинг Инн».

– У миссис Маклески? – удивляюсь. – Она поселила тебя у себя?

Он издает смешок.

– Она не в восторге насчет этого, но мне нужно что-то приватное. Пришлось сделать очень убедительный и чертовски секретный депозит, чтобы она согласилась.

– Боюсь, что так и есть, – соглашаюсь, представляя выражение лица этой женщины, когда он явился, ища убежище.

– Так вот, где я буду, – говорит он. – Если ты будешь меня искать.

Он не ждет ответа, уходя, прихрамывая. От моей работы до места его жилья почти миля пути. Воспоминания о голосе моей матери нахлынывают на меня, ангел на моем плече говорит, что я должна предложить его подвезти, но вместо этого слушаю дьявола, который звучит как мой отец, говоря: «Никогда не садись в машину с незнакомцем».

Я все еще не уверена, кто он сейчас.

***

Мэдди уже спит, растянувшись на спине на диване, когда я приезжаю в дом отца. Папа сидит за кухонным столом, попивая кофе без кофеина. Он поднимает голову, когда вхожу, осматривает меня, пока сажусь на стул.

Карандаши и листы бумаги разбросаны по столу, конверт лежит по центру, на котором написано «Бризо» ярко-красным. Обратный адрес: Мэдди у дедули. Конверт не запечатан, но я вижу, что она пыталась: штамп изогнут в другую сторону.

Беру конверт и вытаскиваю сложенный листок, разглядывая. Это открытка в стиле «поправляйся», слова написаны сверху, и нахмуренный Бризо под ними. Она нарисовала себя рядом с ним, улыбающуюся, протягивая ему что-то, напоминающее букет желтых цветов, а ниже короткое сообщение:

«Я видела, что с тобой произошел несчастный случай. Ты должен поправиться! И должен вернуться, потому что мама говорит, что никто не пропадает навсегда. Это сделает тебя счастливее и меня тоже. Люблю тебя. Мэдди».

Вздохнув, складываю листок, засовывая его в конверт и кладя тот на стол. Папа наблюдает за мной, все еще попивая кофе. Ждет, что я откроюсь. Он, вероятно, провел весь вечер, помогая Мэдди с этим, говоря ей, как пишутся слова.

– Джонатан приходил сегодня, – говорю. – Хотел поговорить.

– А ты?

Засовываю руку в карман за монеткой, которую Джонатан дал мне, скользя ею по столу к отцу. Он поднимает монету, присвистнув, странное выражение мелькает на его лице, когда он встает. Гордость. Это, скорее всего, не должно меня поражать. Я не должна удивляться насчет этого, но ничего не могу поделать.

Перемещаясь по кухне, папа кладет чашку в раковину, прежде чем прислоняется к столешнице, пялясь на монетку. Недалеко от того места, где он стоит, на крючке висит связка ключей, похожая монетка прикреплена к ним, переделанная в брелок. Двадцать лет трезвости.

Первые годы моей жизни отец боролся с алкоголизмом. У меня смутные воспоминания того времени. Он прошел реабилитацию, прежде чем стало слишком поздно быть отцом, как он всегда говорил, и я знаю, что именно об этом он думает сейчас.

– Ты снова выглядишь потерянной, детка, – говорит папа, когда я начинаю убирать беспорядок, засовываю карандаши обратно в коробку.

– Я так себя и чувствую, – признаю.

Он не предлагает мне совет. Я никогда не была любителем их слушать, если бы воспользовалась его советом год назад, то не оказалась бы в этой ситуации. Но не сожалею, несмотря ни на то, и он это знает. Независимо от того, что случилось, Мэдди появилась на свет, и она стоит любой секунды боли.

– Все мы делаем то, что должны, – говорит отец, располагая монету на столе передо мной. – Я иду спать.

– Спасибо, – благодарю. – Что приглядываешь за Мэдди.

– В любое время, – говорит он. – Мои девочки – мое все. У меня нет другого выбора.

6 глава

Джонатан

Есть одна особенность папарацци – они повсюду. Аэропорты, магазины, сидят снаружи зданий, скрываются вокруг отеля, чтобы сделать удачный кадр. Я ловил их, когда они взбирались по дереву, чтобы заглянуть в окно, и рылись в мусоре. Для чего? Кто знает? Но факт из жизни кого-то вроде меня – они всегда рядом, всегда наблюдают, и в девяти случаях из десяти, черт побери, имеют дурные намерения.

Я нахожусь в Беннетт-Ландинг уже двадцать четыре часа. Впервые за долгое время я провел целый день, не попав в их засаду. Но когда прохожу порог «Ландинг Инн» после десяти вечера, меня посещает интуитивное чувство, что за мной наблюдают.

Осматривая фойе, я вижу, как миссис Маклески выходит из кухни. На лице суровое выражение, направленное на меня.

– Мистер Каннингем.

Я киваю в приветствии, стараясь не поморщиться, когда она так меня зовет.

– Мэм.

– Уже поздно, – говорит она. – Ты ужинал?

Я качаю головой.

– Не жди, что я буду для тебя готовить, – причитает. – Хочешь есть, значит, приходи в приличное время.

– Да, мэм, – говорю тихо. Ей не нужно ухаживать за другими гостями, так как я тут единственный. Убедить ее поселить меня здесь, было достаточно сложно. Когда она узнала, что я арендую всю гостиницу на неопределенный срок, и больше никого не будет, то чуть не вышвырнула меня.

Единственная причина, почему не сделала это, потому что я выгляжу жалко.

– И не шуми, – ворчит. – Я иду спать.

– Да, мэм, – снова повторяю, направляясь на кухню. Не включаю свет. Достаточно освещения от парочки ночных фонарей снаружи. Я не ел особо с нечастного случая. Черт, если быть честным, у меня не было хорошего аппетита годами.

Открыв дверь холодильника, вижу маленькую тарелку на верхней полке, на которой несколько сэндвичей в обертке. Сверху лежит клочок бумаге с нацарапанным: «Не стоит благодарности!».

Беру сэндвич, откусывая кусок, пока поднимаюсь наверх, и слышу крик миссис Маклески:

– Накрошишь на ковер, будешь пылесосить!

– Да, мэм, – бормочу, покачивая головой и все еще жуя. Я никогда не переживал о таком явлении, как карма, но у меня есть чертовски странное предчувствие, что она меня настигла.

***

Утро.

Светит солнце.

Яркий свет просачивается через открытые жалюзи, переливаясь на тонких белых занавесках, согревая комнату. Я не спал больше, чем несколько минут время от времени, которые казались больше секундами, когда мои глаза закрывались, прежде чем реальность потрясала меня – реальность нахождения в этом городе, реальность того, что снова видел Кеннеди.

Раздается стук в дверь, но я игнорирую его. Еще нет и восьми утра, слишком рано для меня иметь дело с тем, что сегодня на повестке дня. Еще один стук, и затем дверь распахивается. Я накрываю левой рукой глаза и стону, когда вваливается миссис Маклески.

– К тебе посетитель, – объявляет она.

– Никто не знает, что я здесь.

– Кто-то знает или она бы не пришла сюда.

Она уходит, оставляя дверь открытой. Лежу в тишине мгновение, прежде чем поднимаю руку. Посетитель. Только один человек знает, что я в городе.

Кеннеди.

Поднявшись на ноги, выхожу из комнаты и спускаюсь вниз. Кеннеди стоит в фойе, одетая в рабочую форму, и выглядит нервной. Она замечает меня, из-за взгляда на ее лице чувствую чертову тяжесть в груди. Недоверие освещает ее глаза, как будто она ждет.

Ждет, что я облажаюсь.

Ждет, что я причиню ей боль.

– Привет, – говорю, останавливаясь в фойе перед ней. – Не ожидал так скоро тебя увидеть.

– Да, ну, знаешь, – бормочет она, не заканчивая мысль, отводя взгляд и оглядываясь вокруг, как будто ищет какой-то выход.

– Ты хочешь присесть? – предлагаю, указывая на диван, надеясь, что миссис Маклески не будет возражать.

– Нет, я не могу остаться. Просто кое-что тебе принесла.

– Ладно.

Она остается на месте, затихая на мгновение, закусив щеку изнутри, как она делала, когда мы были детьми. Детьми. Иногда я все еще считаю нас таковыми. Или ну, себя. Она выросла слишком быстро, а я? Никогда особо не пытался перерасти этого глупого восемнадцатилетнего парня с почти полным отсутствием морали и большими мечтами.

Потянувшись в задний карман, она вытаскивает конверт, на нем что-то написано красным карандашом.

Мой желудок ухает вниз.

– Это...?

Она кивает. Я даже не заканчиваю вопрос. С осторожность Кеннеди протягивает конверт, ее голос тихий:

– Я пообещала ей отправить его, но раз ты здесь...

– Спасибо, – говорю, уставившись на конверт. Он адресован Бризо. – Она...?

– Нет, – перебивает Кеннеди, понимая, что я пытался сказать. – Она не знает, что ты ее отец. Она, эм... Она считает, что герои реальны, неважно, сколько раз я пыталась объяснить, что они просто люди, и Мэдди смотрит на тебя, будто ты один из них. Она слишком юна, чтобы увидеть тебя в другом свете. Вот почему....

Кеннеди замолкает. Я понимаю, к чему она ведет. Вот почему ей так сложно дать мне шанс, потому что, если я окажусь кем-то, кроме как героем Мэдисон, это раздавит ее. И я понимаю, что она не имеет в виду в сценическом смысле. Никто не ждет, что я надену костюм и стану невидимым. Но у меня есть чертовски длинный послужной список, когда дело касается разочарования людей.

– Я понимаю, – говорю. – И знаю, что прошу многого, говоря о доверии...

– Но ты не сбежишь на это раз?

– Нет.

Я раздумываю, что это может разозлить ее – мое давление, но она протяжно выдыхает, ее поза становится более расслабленной.

– Я должна вернуться на работу. Просто хотела завезти тебе конверт.

– Ох, хорошо.

После ухода Кеннеди я открываю конверт и вытаскиваю листок, изучая его. Мэдисон нарисовала рисунок. Читаю слова, и моя грудь сжимается, глаза жжет, но, черт побери, я улыбаюсь как идиот. Не могу сдержаться.

– Ты похож на кота, поймавшего канарейку, – говорит миссис Маклески, вплывая в фойе, явно подслушивая.

– Да, она привезла это, – говорю, махнув листом. – Это от Мэдисон.

– Ах, малютка Мэдди, – говорит женщина. – Немного сложный ребенок, но чего ты хотел? Посмотри на ее родителей.

Групповые неприятности

Этот блокнот собственность Кеннеди Гарфилд

Она дает тебе комиксы в среду днем.

Ты стоишь снаружи после занятий, ждешь, когда тебя заберут, когда девушка вытаскивает толстую стопку комиксов из сумки. Она три дня носила их с собой, собираясь с нервами отдать тебе.

Ты другой на этой неделе. Она чувствует. Молчалив, замкнут, тем не менее, твое присутствие ощущается больше, чем обычно. В твоих глазах злость, а челюсти напряжены. Ты едва на нее смотришь. Едва смотришь на людей.

Она сует тебе комиксы, и ты пялишься на них в замешательстве. Проходят секунды, прежде чем наступает момент узнавания. Ты бормочешь:

– Спасибо.

Вот и все.

Ты уходишь минуту спустя.

Не приходишь в школу на следующий день.

В пятницу появляешься во время ланча. Проходишь через двери школы, не удосуживаясь отметить время прибытия. Идешь через коридоры, минуя кафетерий, вместо этого направляясь в библиотеку, где сидит она. Она всегда проводит время ланча среди полок в библиотеке, никогда не кушая и не находясь с другими людьми.

Сидит одна за длинным деревянным столом, зарывшись носом в свой блокнот. Ты приближаешься, говоря:

– Что пишешь?

Она сразу же закрывает блокнот, кладя сверху ручку. Девушка пялится на тебя, не отвечая на вопрос.

Кладешь стопку комиксов на стол. Ее внимание перемещается на них, когда она спрашивает:

– Ты вообще их читал?

– Прочитал все, – отвечаешь, вытаскивая стул возле нее, но не садишься. Вместо этого прыгаешь на стол и сидишь там, сложив ноги в кроссовках на стул. Ты не носишь черные туфли, как положено к форме. – Они лучше, чем я ожидал. Немного взбешен, что должен ждать концовки.

– Теперь ты знаешь, как я себя чувствую, – говорит она, перебирая комиксы, приводя их в порядок. – Я удивлена, что ты их прочитал.

– Я говорил, что хочу.

– Думала, что ты просто пытаешься проявить уважение.

– С чего мне делать это?

– Потому что так делают все, – говорит она. – Не знаю, заметил ли ты, но я не вписалась здесь. Люди не злые, но они и не милые. Они просто терпят мое присутствие.

– Ну, не знаю, заметила ли ты, – противостоишь. – Но я тоже не их любимчик. Многие из них меня ненавидят. Большинство игнорирует. Раньше они потакали мне, а сейчас? Черт, посмотри на меня. Я могу сидеть здесь целый день, и никто не скажет ни слова, будто я невидимка.

– Как Бризо, – говорит она. – Ты исчезаешь.

Ты киваешь.

– Вот как это ощущается.

Она улыбается.

– Не знаю, имеет ли это значение, но я тебя вижу.

Тишина воцаряется между вами двумя. Нет неловкости. Она почти уютная. Девушка начинает стучать ручкой по блокноту. Ты пялишься мгновение.

– Ты не собираешься рассказать мне, что пишешь?

Она качает головой.

– Ты все время пишешь в этом блокноте.

Это не вопрос, но она все равно отвечает.

– Почти каждый день.

– Это твой личный дневник? Как для девчачьих секретов? – спрашиваешь, и ее щеки розовеют, когда она опускает голову. – Ага! Ведь так? Ты пишешь что-нибудь обо мне?

Тянешься к блокноту, но она убирает его. Теперь розовый цвет ее щек сменяется на красный.

– Это не дневник с секретами, это история.

– История, – повторяешь ты. – Какая история?

– Вроде той, что ты пишешь, – говорит. – Или… ну, я пишу. Потому что так и есть. Я пишу историю.

Она неумело пытается объяснить.

Ты смеешься.

– Но какая? Драма? Боевик? Мистика?

– Все это, – отвечает. – Всего понемногу.

– Она включает романтику?

Девушка не отвечает, вместо этого задавая вопрос.

– Почему ты так заинтересован?

– Потому что я заинтересован, – отвечаешь. – Или думаешь, что я спрашиваю просто из вежливости?

– Нет.

Она быстро выпаливает ответ.

И снова краснеет.

Снаружи библиотеки шум. Ученики бродят по коридорам. Время обеда близится к концу.

Ты встаешь со стола, поднимаясь на ноги. Оглядываясь вокруг, глубоко вздыхаешь, прежде чем встречаешься взглядом с ее.

– Хочешь убраться отсюда?

Она хмурится.

– Убраться из библиотеки?

– Нет, я имею в виду эту адскую дыру, – поясняешь. – Моя машина припаркована снаружи, если хочешь уехать.

Она смотрит на тебя так, будто думает, что ты шутишь, но как только ты вытаскиваешь ключи из кармана, понимает твою серьезность.

– Начинаются собрания кружков, – говоришь. – Не то чтобы ты что-то пропустишь. Кроме того, что за жизнь без небольшого приключения? Может, заработаешь немного вдохновения для истории. Назовем это «к черту все кружки» поездкой.

Ты уходишь.

Девушка колеблется, но только мгновение, прежде чем собирает вещи и следует шаг в шаг за тобой. Она осматривает парковку.

– У нас не будет проблем?

– Никаких обещаний, – говоришь.

Несмотря на твой ответ, она не колеблется.

Ты водишь голубой «Порше». Он не такой показной, как другие машины, но ей достаточно для восхищения.

– Вау.

Она ерзает, когда садится в машину.

Ты не тратишь время, уезжая.

Вы отправляетесь в Олбани, проезжая там и решая пообедать. Покупаешь девушке сэндвич и молочный коктейль, хотя она настаивает не делать этого – у нее нет денег. С едой в руке вы направляетесь в театр в городе. Заходите внутрь, проходя через закрытые двери.

Люди повсюду.

Идет генеральная репетиция. На вас бросают взгляды, некоторые люди приветствуют тебя, когда проходят мимо. Не первый раз ты здесь. Они в замешательстве, когда смотрят на нее, будто не могут понять ее присутствия. Она колеблется, поэтому ты хватаешь ее за руку и тащишь дальше через толпу.

Девушка смотрит на свою руку, когда вы занимаете места в пустующем театре. Вы едите и болтаете, и смотрите репетицию. Мюзикл «Доктор Сьюз». Она пьет свой молочный коктейль, смеется над Кошкой в шляпе, вызывающей хаос на сцене, и ты настолько теряешься в происходящем, что не замечаешь, как проходит время.

– Нам нужно уезжать, – говоришь. – Три часа.

Даже торопясь, вы едва успеваете в школу до окончания дня. Ты паркуешь машину, но вы не проходите далеко. Появляется директор. Хастингс увидел, что вы уезжали вместе, и сдал вас.

– Каннингем. Гарфилд, – мужчина смотрит между вами. – Мой кабинет. Сейчас же.

Тридцать минут спустя вы оба сидите в кабинете, когда появляются ваши отцы. Они заходят вместе, никто из мужчин ничего не говорит, пока директор объясняет ситуацию.

Твой отец ничего не говорит. Он просто стоит и слушает.

Ее отец, наоборот, сердится. Его ноздри раздуты, когда он кричит:

– Какого черта ты думала, пропуская занятия? Ты знаешь, сколько мне стоило отправить тебя сюда? И сколько раз я говорил тебе не садиться в машину с незнакомцами? Ты сошла с ума?

Она пялится на свои руки, прикусив щеку, не отвечая на его вопросы.

Три дня домашнего ареста. Вот наказание.

Вы уходите вместе.

Внезапно маска спокойствия сползает с лица твоего отца. Прямо перед школой, не говоря ни слова, твой отец разворачивается и ударяет тебя в грудь кулаком. Не хватает того, что девушка слышит это в паре метров от тебя, так и ее отец тоже это слышит.

Они оба поворачиваются.

Удар выбивает весь воздух из твоих легких. Ты пытаешься перевести дыхание, хватаясь за грудь, но не удивлен. Это не впервые.

– Поезжай прямо домой, – наказывает твой отец, его голос спокойный, даже когда он стоит перед твоим лицом. – Надеюсь, ты понимаешь, что это не конец. Мы разберемся с этим позже.

На этом он уходит.

Ты мешкаешь какое-то время, встречаясь с ней взглядом, затем уходишь.

Ты не знаешь, но девушка… Она плачет весь путь домой из школы. Она плачет не потому что попала в неприятности. Это не чувство вины или стыда. Ее слезы никак не относятся к ней самой. Она плачет из-за тебя, из-за выражения твоего лица, когда ты уходил. Из-за злости в твоем взгляде и напряженной челюсти, и теперь она знает, что это значит.