Текст книги "Призраки прошлого (ЛП)"

Автор книги: Дж. М. Дархауэр

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 22 страниц)

– Я в порядке, – отвечаю. – Просто была долгая неделя.

Металлический барьер убирается, когда рядом появляется лимузин, и мы въезжаем в зону квартала, минуя сотрудников безопасности. Снаружи происходят волнения, кричат несколько фанатов, когда лимузин скользит в небольшой переулок и скрывается из поля их зрения. Клифф помогает Серене выйти, беря за руку, в то время как я даю Аманде выйти и выскальзываю из машины следом за ней.

Не колеблясь, Серена направляется прямиком к фанатам, на ее лице сразу же возникает улыбка. Раздается еще несколько криков, а затем ругательств, когда фанаты выходят из себя.

Больше не спрячешься.

Я оставляю это Серене. Она любит эту часть нашей популярности, находиться в центре внимания – ее страсть. Крики фанатов, вспышки камер. Серене было предназначено стать звездой.

Я? Я всегда хотел стать актером.

Направляюсь прямо к ряду трейлеров, расположенных в задней части переулка, которые ведут сразу к огромному складу. Согласно списку, который сует мне Клифф, прежде чем исчезает куда-то, в основном сегодня съемки внутри, и парочка на улице, где будет происходить фальшивый взрыв.

На съемочной площадке всегда хаос.

Меня приветствуют теплой улыбкой, как только я оказываюсь в первом трейлере. Прическа и макияж. Смуглокожая Жас с красными губами всегда приветлива ко мне. В это время сложно найти дружелюбное лицо, все так сфокусированы на своих делах. Этот трейлер самый загруженный, один из самых больших, с полдюжиной гримеров, разбросанных по ярко освещенному пространству. Но я иду прямиком к Жас.

– Привет, суперзвезда, – говорит она, похлопывая по креслу перед большим зеркалом, чтобы я сел. – Сдается, сегодня у меня трудная работенка.

– Как всегда, – отвечаю, опускаясь в кресло и снимая кепку, убирая ее в сторону, прежде чем провести рукой по густым волосам. Работа Жас – сделать так, чтобы я выглядел хорошо, и не всегда это легко, особенно, когда плохо сплю всю неделю, и под моими красными глазами мешки.

Она погружается в обычную рутину, бормоча о чем-то. Я едва слушаю, мой разум переходит к привычным опасным мыслям, мыслям о жизни, которую я просрал, как идиот. Такое всегда происходит, когда я возвращаюсь в Нью-Йорк, магнетическое притяжение, которое сложно игнорировать, но я делаю все, что в моих силах, чтобы противостоять.

Хотя в это раз еще тяжелее.

Я возвращаюсь к реальности, когда Жас говорит:

– Прочитала кое-что скандальное на днях.

– Одну из этих странных книг с цепями и кнутами?

Она смеется.

– Не в это раз. Но я видела копию «Хроник Голливуда».

Я стону, закрывая глаза, и откидываю голову назад, накрывая руками лицо на ее слова. Порчу все, что она сделала, чтобы я снова выглядел как человек, но лучше оторву свои яйца и буду жонглировать ими как натренированная мартышка, чем признаю существование этой дерьмовой желтой газетенки.

– Почему ты ненавидишь меня, Жас? – бормочу. – Пожалуйста, скажи, что ты не даёшь этим придуркам свои деньги.

– Что? Пфф, конечно, нет, – отвечает она со смехом, отрывая мои руки от лица, чтобы продолжить работу. – Я сказала, что видела, а не то, что купила. Я стояла в длинной очереди в магазине.

– Да ну, что бы это ни было, я не хочу знать...

– Там сказано, что ты с мисс Марксон поженились.

Снова стону.

– Я только что сказал, что не желаю знать.

– Я уже рассказала тебе, – говорит она. – Так, что ты думаешь?

– Не думаю, что тебе стоит тратить свои клетки мозга на дерьмовую жёлтую почву. Лучше сфокусируйся на своих извращенских книжках.

Она прищуривает взгляд, но опускает эту тему. Я знаю, что она спрашивает. Она выискивает, пытается заставить меня проговориться, что происходит в моей жизни с тех пор, как мы сняли последний фильм. Она хочет знать, есть ли правда в этой истории, но я не в настроении обсуждать.

Как только с гримом покончено, Жас переключается на волосы, прежде чем я прощаюсь с ней и направляюсь в гардеробную, чтобы надеть костюм. Там мой дублер, уже одетый в бело-голубой костюм.

Я напяливаю свой… или… хорошо, меня запихивают в него, как гребаную сосиску в ее шкурку; материал показывает каждую чертову выпуклость, поэтому они дергают и натягивают, застегивают и поправляют. Сетка, хром и слои пены, покрытые эластичным материалом, похожим на спандекс.

Так же некомфортно, как вы себе и представляете.

– Поздравляю, дружище, – говорит мой дублер, похлопав меня по спине. – Слышал, ты женился! Счастливчик.

Я морщусь.

– Кто сказал тебе это?

– Жасмин.

Жас.

Я задушу эту женщину.

Требуется гребаных тридцать минут, чтобы привести в порядок мой костюм, и чтобы все мышцы выделялись, так как мне далеко до сильного супергероя. Я выхожу из трейлера по завершению, врезаюсь в Серену, в то время как за ней следует ее ассистентка.

– Так, так, так, – говорит Серена, осматривая меня. – Здорово снова видеть тебя в этом костюме.

Опускаю взгляд, чтобы посмотреть на себя, потягиваясь, чтобы попытаться растянуть материал.

– Я выгляжу нелепо.

Она смеется.

– Это не так. Ты должен носить его все время. Целый день, каждый день... каждую ночь.

– Продолжай мечтать, Сер.

– Ох, буду.

Она проходит мимо меня, прикусив нижнюю губы, пока рассматривает мой вид сзади. Мне чертовски неловко. Я почти краснею, как бы нелепо это ни звучало. Помощница Серены отправляет ее переодеться, чтобы мы не опоздали.

– Эй, – кричу. – Ты должна знать, что Жас всем рассказала...

– Что мы женаты? Знаю, – Серена закатывает глаза и хохочет. – Очевидно, мы снова на обложках хроник.

– Да, очевидно, – отвечаю, когда она заходит в трейлер, а сам направляюсь на съемочную площадку.

Сегодня долгий день. Дубль за дублем, дубль за дублем. Я вспотел из-за бега и устал стоять, в моей голове гудит от громких звуков взрывов пиротехники по окрестности. В середине дня происходит нарушение системы безопасности: женщина проскальзывает мимо металлического барьера, после того как съемки перемещаются на улицу, но ее успевают поймать.

Я пытаюсь не думать об этом, пытаюсь не думать ни о ком из них, пытаюсь не думать о ней, когда чувствую, что за мной наблюдают, но тяжело отмахнуться от нее в моей голове. Мы снимем эпизод, где Марианна, главная любовь всей жизни Бризо, похищена. Серена связана, к ней прицеплена бомба, и моя задача спасти ее от неминуемой смерти.

Я делаю это, и делаю хорошо, вкладывая душу в каждую сцену. Это почти конец истории, хоть мы и в самом начале фильма. Съемка забирает у меня все силы, потому что концовки тяжелы. Концовки чертовски тяжелы, особенно учитывая, что эта напоминает мне девушку, о которой я чертовски сильно пытаюсь не думать.

Облегченно выдыхаю, так как мы заканчиваем, напряжение уходит из моих плеч, когда я провожу рукой по волосам. Пытаюсь уйти, в то время как Серена бросается на меня. Солнце село, подкралась темнота, но вспышки камер освещают площадку, когда она запрыгивает мне на руки.

– Это было офигенно! – говорит девушка. – Как будто... вау. Ты сыграл на полную мощь. Я поверила каждому твоему слову.

Она целует меня, прежде чем я могу ответить, и раздается еще больше вспышек камер. Это просто клевок в губы, но уверен, некоторые папарацци сделают хорошие деньги на этих фото сегодня. Уже представляю заголовок: «Джонни трахает Серену на глазах у всех!»

Она отстраняется, когда появляется Клифф.

– Отличная работа, вы двое, – его голос лишен радости, а взгляд как обычно прикован к «БлэкБерри». – Будем придерживаться нынешнего графика, поэтому ты должен вернуться на площадку завтра утром.

– Ты тоже, Серена, – говорит ее ассистент.

– Звучит здорово. – Серена ухмыляется, когда отходит, осматривая меня с ног до головы. – Переоденься, Джонни, будем праздновать!

– Не задерживайтесь допоздна, – кричит Клифф. – Машина приедет за вами в шесть часов!

Серена гримасничает, но не спорит, направляясь к толпе, чтобы снова всех поприветствовать.

– Ты выполнил все хорошо, угрюмый придурок, – шутит Клифф, хлопая меня по спине. – Снимай этот костюм. Уверен, в нем некомфортно.

Я это и делаю, переодеваясь в джинсы и простую белую футболку, а на голову натягиваю кепку. Съемки окончены, сотрудников охраны осталось меньше, толпа приближается все ближе... достаточно близко, что некоторые из них окружают меня, когда я выхожу из трейлера. Дерьмо.

Вспышки камер и множество вопросов.

«Джонни, могу я сфотографироваться с тобой?», «Можно автограф, Джонни?», «Могу я тебя обнять?»

Я не против этого и делал бы это всю жизнь, если бы не другие. Стервятники.

«Как долго вы с Сереной встречаетесь?», «Это правда, что вы поженились?», «Как дела у твоего отца?», «Ты его простил?», «Видишься с ним?», «Когда последний раз ты ездил домой с визитом?»

Ненавижу личные вопросы и никогда на них не отвечаю. Ненавижу излишнее любопытство. Ненавижу слухи. И на это у меня достаточно оснований – слишком много скелетов в моем шкафу, слишком много всего утаиваю. Слишком много вещей не могу позволить им испортить в том чистом мире, в который мне путь заказан.

Серена возникает рядом со мной, готовая уходить. Она улыбается, играет на камеры, очаровывая всех, когда отвечает на то, что может, отвечает на то, что я не могу.

***

Мы ужинаем в одном из эксклюзивных клубов Верхнего Ист-Сайда. Серена начинала свою карьеру модели на Манхэттене, и кажется, всегда всех знает, а все знают ее. Некоторые из ее друзей зависают с нами, смеются, болтают – занимающие высокие посты и имеющие трастовые фонды – делят бутылку винтажного вина и нюхают пару дорожек.

Кокаин.

Как только появляется белый порошок, я нахожу повод уйти. Обычно эти люди были и моими друзьями. Но, кажется, Серена единственный человек, кого заботит мой поспешный уход. Она хватает меня за руку, пытаясь остановить, ее зеленые глаза пугающе темные.

– Пожалуйста, останься! Давай праздновать! Мы давно так не тусовались!

– Я бы тусовался, ты знаешь, что так бы и было, если бы мог, – говорю, приподнимая ее подбородок, когда она смотрит мне в глаза. – Слишком не увлекайся, хорошо?

Ухожу, прежде чем она попытается снова меня остановить, опуская голову, избегая контакта глаза в глаза. Вместо того, чтобы направиться в ожидающий лимузин и вернуться в отель, прохожу несколько кварталов, проскальзывая в небольшой бар. Здесь тихо, не так многолюдно, несмотря на то, что вечер пятницы. Нахожу пустой стул у барной стойки, когда появляется бармен.

Занимает всего несколько секунд, чтобы пришло узнавание, его глаза расширяются, но он не объявляет о моем присутствии.

– Что я могу налить тебе? – спрашивает, не называя меня по имени.

– Что-то разливное.

Он наливает мне пиво. Я не спрашиваю, что это. Сижу в тишине, после того как он ставит бокал передо мной, обхватываю холодное стекло обеими руками. Я чувствую запах. Дешевое пиво. Не самое дешевое, но все же... дешевое. Рот наполняется слюной, и я почти могу ощутить гребаную жидкость на вкус, мой язык покалывает от предвкушения, пока я пялюсь на него.

– Что-то не так? – спрашивает бармен через пару минут, указывая на пиво, которое я не пью. – Хочешь чего-то другого?

– Нет, все хорошо. Просто... просто я не пил какое-то время.

– Как долго?

– Двенадцать месяцев.

Это был долгий год, самый долгий с тех пор, как я прикасался к чему-то потяжелее. Я застрял между восьмым и девятым шагом программы анонимных алкоголиков: признанием, что я несправедливо поступил по отношению к людям, и возмещением им ущерба. Но здесь есть уловка, о которой не говорят, пока ты не подошел к этим стадиям. Как будто мелкий шрифт: это не так легко, потому ты не должен принести еще большего вреда. Возможно, не все готовы принять твои извинения, ты не должен настаивать.

– Так, понимаю, что это не мое дело, – начинает бармен, – но двенадцать месяцев – это чертовски хороший срок. Уверен, что хочешь все испортить?

– Нет, – признаю. – Вообще ни в чем не уверен в последнее время.

Он не ждет, что я скажу что-нибудь еще. Пиво в моей руке заменяется на коку.

Содовая. Не наркотик.

– Давненько не пил и ее, – говорю ему, но, не колеблясь, делаю глоток. Как будто рай в пластиковом стаканчике. Хотя содовая – ад для тела из-за пустых калорий. Или, по крайней мере, именно это говорят диетологи, которых нанимает студия, чтобы я оставался в форме.

– Хочешь об этом поговорить? – бармен спрашивает.

– О чем?

– О том, что ты почти нарушил двенадцатимесячную полосу трезвости сегодня.

Качаю головой. Я бы поговорил, если бы мог. Это снедает меня изнутри. Но я не говорю о том, что беспокоит меня, потому что в отличие от большинства мелочей в желтой прессе Голливуда – это большой скандал.

– Я ценю предложение, – отвечаю, делая еще один глоток содовой, затем встаю. Бросаю несколько долларов на стойку и разворачиваюсь уйти, прежде чем соблазн разоткровенничаться возьмет верх, и я расскажу парню историю, на которой он сможет заработать себе денег. Ему их хватит до пенсии.

Вызываю такси и выхожу из бара, когда меня соединяют с водителем. Проходит три минуты. Второй раз теплый ночной воздух приветствует меня, а также кое-кто еще – небольшая толпа. Несколько девушек, просто подростки. Подростков недооценивают. Они умны. Они, вероятно, даже не достигли соответствующего возраста, чтобы зависать в баре, но знают, как выследить меня. Папарацци нет, но фанаты недалеко. Они всегда близко.

Запросы налетают на меня. Автографы, фото, объятия. На это раз я останавливаюсь возле них. У меня есть три минуты. Самое меньшее, что я могу сделать – это уделить время паре поклонников, которые, вероятно, искали меня весь день. Черт, я был бы никем без них. Пишу свое имя на всем, что мне протягивают: фото, футболки, даже руки, делаю несколько фото, натягивая улыбку, которой бы гордился Клифф.

– Ты можешь подписать? Пожалуйста, – говорит блондинка, протягивая DVD с первым фильмом «Бризо». – И написать, что для Бетани?

– Бетани, – бормочу, выводя ее имя и слыша визг от нее, когда произношу его громко. – Как твои дела сегодня вечером?

– Офигенно, – отвечает девушка, по ее голосу слышно, что так и есть. – Мы с другом проделали весь путь сюда, чтобы увидеть тебя, когда узнали, что вы снимаете тут фильм.

– Да? Как вы узнали?

– Это написано во всех блогах со сплетнями, – отвечает она, – даже есть видео, где Серена рассказывает об этом.

Серена. Неважно, сколько раз ее предупреждали, она всегда распускает язык и говорит то, что не должна.

– Так, вы приехали сюда? Откуда?

– Беннетт-Ландинг, – отвечает она.

Мой желудок ухает вниз.

– Вы из Беннетт-Ландинг?

– Ага.

– Хорошее место, – лгу я… или, может, не лгу, но когда все становится запутанным, то так и ощущается. – Я был там пару раз.

– Я знаю! – говорит она. – Ох, ну, слышала истории.

– Ха, истории? Какого рода?

– Я слышала, что тебя арестовали, потому что ты бегал голым по парку Ландинг.

Девушка краснеет, выпаливая эти слова, в то время как я смеюсь, искренне смеюсь. Подобного не происходило уже какое-то время.

– Черт, не думал, что кто-то это знает.

– Знают. Говорят об этом все время. Также, что ты был пьян и бегал голышом.

– Не совсем, – говорю. – Я не бегал нагишом. Я был с девушкой.

Ее глаза загораются.

– Правда?

– Правда, – заверяю. – Она спряталась, когда показалась полиция. Обвинения были сняты на следующее утро, но приятно знать, что мой момент неприличного представления стал местным позором.

Она смеется. Я смеюсь. Хороший момент. Почти забываюсь, позволяя себе вернуться в то время, в тот мирок. Чувство вины сжирает меня изнутри. Фотографируюсь с Бетани и раздаю еще пару автографов, когда за мной приезжает такси. Скоро шесть утра, и я уверен, что сегодня не смогу хорошо выспаться.

Драматический герой в процессе развития

Этот блокнот собственность Кеннеди Гарфилд

В нескольких минутах от границ города Олбани расположена элитная частная средняя школа.

Академия «Фултон Эйдж».

«Фултон Эйдж» имеет честь выучить больше государственных чиновников, чем любая другая школа в стране, честь, которую они несут с гордостью, и это отображается везде. Серьезно. Везде. В главном коридоре висит даже уродливый баннер. Подготовительный курс колледжа с упором на политическую науку – это идеальное место, куда мог послать своего непослушного сына известный конгрессмен. Факт, с которым знаком, учитывая то, как ты здесь оказался, утопая во власти сине-белой формы уже четвертый год подряд.

Уроки уже начались, первый день твоего последнего года обучения, но ты слоняешься по округе, не торопясь на Американскую политику. Конечно же, не следует путать со сравнительной политологией, которая будет у тебя позже, во второй половине дня, содержащей ох какие интересные предметы литературы (политической литературы между мировыми войнами) и математику (математические методы в политической науке). Единственное, что не соответствует твоему расписанию – это физическое воспитание, возможно, потому что они не решили, как включить это в политику.

С опозданием на пятнадцать минут ты открываешь дверь классной комнаты и входишь, перебивая учителя, уже начавшего лекцию. Останавливаешься на доли секунды, чтобы закрыть дверь. Ты – прогульщик, нарушаешь дресс-код: твой галстук висит свободно, белая рубашка не заправлена – немного хаоса посреди совершенства – портит имидж политической подготовительной школы.

– Мистер Каннингем, – говорит учитель, бросая на тебя прищуренный взгляд. – Как мило, что вы осчастливили нас своим присутствием этим утром.

– С удовольствием сделал это, – говоришь ты. В голосе сквозит сарказм, когда направляешься в заднюю часть комнаты, к пустующему столу. – Показался бы раньше, но... не особо хотел находиться здесь.

Повисает неловкая тишина, кто-то откашливается, следует долгая пауза, когда никто не говорит, пока ты садишься на свое место. Ты не просто плюешь на все правила приличия, ты изменяешь их под себя. Все чувствуют себя некомфортно.

– Как я и сказал, – вещает учитель, – отцы создатели...

Мужчина говорит. Много говорит. Ты раскачиваешь стул, чтобы он стоял на задних ножках. Осматриваешь классную комнату, изучая своих одноклассников, лица, которые ты хорошо знаешь, но те, на которые не хочешь смотреть, как вдруг смотришь направо, на стол рядом с собой, и видишь ее.

Лицо, которое ты не видел прежде.

Это просто девчонка, ничего особенного. Ее заколотые каштановые волосы спадают по спине. Ее кожа незагорелая, как у остальных девушек. В двенадцатом классе только три девушки из тридцати человек. Всего лишь десятая часть составляющей класса.

Может, поэтому ты пялишься на нее, поэтому не можешь оторвать от нее взгляда. Девушки все здесь сродни единорогам, даже самые обычные. Даже не нужно относиться к знатным семьям.

Или, может, есть другая причина.

Может, это нечто другое, что отличает ее.

Твой взгляд не так просто игнорировать, хоть девушка и пытается. Ее кожу покалывает, как будто ты к ней прикасаешься. Мурашки расползаются по спине. Она ерзает, играя с дешевой черной ручкой, постукивая ею по блокноту, в котором еще ничего не писала.

Нервничая, девушка отбрасывает ручку, сжимая руки в кулаки, когда опускает их под стол. Ты опускаешь взгляд, голубые глаза встречаются с ее на мгновение, прежде чем она отводит свой, делая вид, будто сосредоточена на уроке, но никого так не заботит то, что говорит учитель.

Урок длился целую вечность. Учитель начал задавать вопросы, и почти все в классе поднимают руки. Она держала свои спрятанными под столом, пока ты продолжал раскачивать свой стул, не переживая ни о чем.

Несмотря на то, что ты не тянешь руку, учитель вызывает тебя. Снова и снова. Каннингем. Ты оттарабаниваешь ответы скучающим тоном. Другие запинаются, но тебе даже не нужны паузы. Ты знаешь предмет. Немного похоже на цирковой номер, как лев, прыгающий через обруч.

Если они слишком сильно начнут давить на тебя, заставляя выступать, может, ты начнешь отрывать головы? Хм-м...

Когда урок заканчивается, все собирают вещи. Ты отодвигаешь стул так, чтобы он издал визжащий звук, пока встаешь. Ты не принес с собой ничего. Никаких книг. Листов. Даже нет ручки. Стоишь между столами, наклоняясь к новой ученице.

– Мне нравится твой лак для ногтей, – говоришь, твой голос игривый, пока она берет свой нетронутый блокнот.

Девушка поднимает голову, встречаясь с тобой взглядом. Ты изумлен, первый намек на что-либо, кроме скуки. Ее взгляд перемещается на свои ногти, к дешевому блестящему голубому лаку, покрывающему их.

Ты уходишь.

– Будь вовремя завтра, Каннингем, – кричит учитель.

Ты даже не смотришь на него, говоря:

– Не обещаю.

День тянется и продолжается. Ты спишь большую часть литературы и не испытываешь проблем в математике. На сравнительной политике скучно, когда ты снова выпаливаешь ответы на вопросы. Девушка сидит рядом с тобой на каждом уроке, достаточно близко, что твое внимание переключается на нее при каждом перерыве. Смотришь, как она борется. Наблюдаешь, как она бормочет неправильные ответы. Другие тоже наблюдают, перешептываясь друг с другом, как будто пытаются понять, как простолюдинка могла к ним попасть, но ты смотришь на нее как на самое нескучное создание, с которым столкнулся.

На физическом воспитании в конце дня ты более заинтересован. Этот глупый бег круг за кругом, и ты быстрый, настолько быстрый, что раздражаешь всех. Им не нравится, когда ты лучше их. Вдобавок к разрушению имиджа, проделываешь дыру в их уверенности в себе.

Когда уроки закончены, все направляются к своим шкафчикам в раздевалке. Ты мокрый от пота, но не утруждаешь себя переодеванием, стоя на улице. Девушка выходит, но едва делает шаг, как ее зовет директор.

– Гарфилд.

Она задерживается, поворачиваясь посмотреть на мужчину, когда он выходит в коридор.

– Сэр?

– Знаю, что ты новенькая, – начинает он. – У тебя была возможность ознакомиться со школьными правилами?

– Да, сэр, – отвечает она.

– Значит, ты знаешь, что нарушаешь школьную политику, – говорит он. – Ногти должны быть без лака, исправь это к завтрашнему дню.

Он уходит.

Она смотрит на свои ногти.

Ты смеешься.

Ты, который нарушал политику школы весь день, и тебе об этом не сказали ни слова.

Есть небольшая парковка для учеников, которые водят самостоятельно, но ты обходишь здание и направляешься туда, где учеников забирают. Девушка тоже идет туда, в самом конце толпы, затем садится на землю и прислоняется к зданию, вытаскивая свой блокнот.

Открывая его, она начинает писать.

Подъезжают черный седан за седаном, толпа рассасывается. Через полчаса остается только пару человек.

Через сорок пять минут остаетесь вы вдвоем.

Ты ходишь туда-сюда, твой взгляд прикован к ней.

– Полагаю, я не единственный, кто застрял тут.

– Мой отец работает до четырех, – отвечает она, переставая писать, и поднимает голову. – Скоро должен быть здесь.

– Ага, а мой отец – придурок, – говоришь ты. – Он упивается моими страданиями.

– Почему ты не водишь?

– Могу спросить у тебя то же самое.

– У меня нет машины.

– У меня есть, – отвечаешь. – Но мой отец – придурок. Он думает, если я буду ездить на ней, то начну пропускать занятия.

– Так и есть?

– Да.

Она смеется, и ты даришь ей улыбку, когда рядом со школой появляется черный автомобиль – лимузин.

– Итак, Гарфилд? – говоришь ты. – Как кот?

– Скорее, как бывший президент.

– Твое имя подходит фамилии?

– Кеннеди.

Ты смотришь на нее с удивлением,

– Шутишь?

– Мое второе имя Рейган. Ну, знаешь, чтоб уж наверняка.

– Ах, боже, это чертовски жестоко. А я думал, что плохо быть Каннингемом.

– Как нынешний спикер палаты?

– Так же известный, как придурок, который забрал мои ключи, – говоришь ты. – Можешь звать меня Джонатан.

– Джонатан.

Ты улыбаешься, когда она произносит твое имя.

Лимузин подъезжает, и ты смотришь на него в нерешительности, как будто какая-то часть тебя не хочет оставлять ее здесь одну.

Или, может, твое нежелание связано с тем, кто ждет тебя.

Спикер Грант Каннингем.

Опускается окно с пассажирской стороны, и виден мужчина, его внимание приковано к чему-то в его руках.

– Залезай в машину, Джон. У меня есть дела.

В его голосе нет ни капли теплоты. Он даже на тебя не смотрит.

Ты оглядываешься на девушку, прежде чем залезть в лимузин, в то время как она возвращает внимание к своему блокноту.

И ты этого не знаешь, но эта девушка… Та, что осталась снаружи школы в одиночестве… Она сидит и пишет о тебе. У тебя есть все задатки современного трагического героя, и она никогда не чувствовала себя настолько вынужденной узнать чью-то историю ранее, хоть это и кажется немного преследовательски, брр.

3 глава

Кеннеди

– Кеннеди, боже мой, ты не поверишь, что случилось со мной прошлым вечером!

Первые слова, сказанные Бетани, когда она врывается в магазин на двадцать минут позже утром в субботу, в то время как я пробиваю покупки на ее кассе, выполняя ее работу вместо своей. Я пришла сюда в свой выходной, чтобы заняться кое-какой бумажной работой для Маркуса и хочу, как можно скорее, свалить, но удача не на моей стороне.

– Что случилось? – спрашиваю. – Ты прошмыгнула на съемочную площадку?

– Нет, – говорит она. – Хотя близко. Очень близко. Я даже видела его в костюме!

– Мило, – бормочу я, хотя не считаю это таковым. Не тогда, когда все мои внутренности сжимаются при этой мысли.

– Это было... вау, – Бетани почти визжит, когда я заканчиваю с покупками миссис Маклески и беру деньги. Женщина ходит за покупками каждый день. Сегодняшняя покупка – ингредиенты для пирога с шоколадным кремом.

– Мы провели там целый день, но оно того стоило! Серена выходила к нам! Она была такой милой, о, боже мой, я думала, что она будет сучкой, ну знаешь, судя по разговорам людей, но она фотографировалась и шутила!

– Мило, – снова говорю я и опять же, это не ощущается таковым. Как бы абсурдно не было, меня немного подташнивает из-за этого. – Рада, что из-за нее твоя поездка того стоила.

– Ох, это не из-за нее. Это из-за него, – говорит она. – Позже мы увидели, как Джонни Каннинг выходил из какого-то бара. Он даже пообщался с нами. О боже, он был более милым, чем я себе предполагала!

Бетани сует свой телефон мне в лицо, заставляя смотреть на экран, на фото их вдвоем на фоне дешевого бара. Могу сказать, что он пытался уйти незамеченным, но улыбается в камеру. Не кажется, что он пьян, но все же... он в баре.

– Он спросил, откуда я, – продолжает Бетани. – И рассмеялся, когда я сказала, что о нем тут рассказывают истории. Он хотел узнать, что говорят люди, поэтому я рассказала о том, где его поймали голым, ну помнишь, в парке? Ты ведь знаешь эту историю?

– Смутно, – бормочу.

– И это правда! Он был арестован, но сказал, что находился там с девушкой! Можешь в это поверить?

Отдаю миссис Маклески сдачу и улыбаюсь, когда замечаю в ее глазах знающий взгляд. Она ничего не говорит, слава богу, когда уходит. Есть пара человек в этом городе, для которых это не просто история, это воспоминания. Это было всего несколько лет назад, но жизнь не стоит на месте. Бетани была подростком, когда все произошло, недостаточно взрослой, чтобы знать о проблемном сыне политика. Она знает только актера, которым он стал, того, кто отрекся от своей семьи.

– Мило, – произношу в третий раз и в этом случае уверена, что не имею это в виду. Нет ничего милого в том, что я чувствую. – Ты опоздала уже на тридцать минут, мне нужно, чтобы ты приступила к работе.

Покраснев, Бетани бормочет извинения, но я ухожу, не слушая их. Нахожу тихое место в задней части склада, сажусь на коробку и опускаю голову, делая глубокие вдохи, чтобы облегчить беспорядок, творящийся внутри меня.

Делаю еще кое-что, прежде чем говорю Маркусу, что ухожу. Он смеется, махнув мне.

– Хорошо, ты даже и не должна была быть здесь.

Направляюсь в переднюю часть магазина, когда Бетани, наконец, встает за свою кассу.

– Я рада, что ты хорошо съездила, – говорю ей искренне. – Рада, что он тебя не разочаровал.

На этом ухожу.

Подъезжаю к дому отца и паркуюсь. Он на диване, обнимает мою почти спящую дочь, и я стону, когда понимаю, что они смотрят.

«Бризо: Прозрачный»

– Серьезно? Что случилось с субботними мультиками?

– Их не было, – говорит мой отец. – Но шел этот фильм, и она хотела посмотреть.

Первый фильм. Я видела его прежде. Невозможно пропустить, потому что в последние годы его показывают по кабельному на регулярной основе. Именно в нем он учится адаптироваться, болезнь провоцирует что-то в ДНК, что заставляет его исчезать. Он становится невидимым. Становится ветром. Зарабатывает свое прозвище, потому что он как легкий ветерок (прим.перев.Breezeo от слова Breez – ветер). Ты знаешь, что он рядом, можешь ощущать его на своей коже, но пока он сам не покажется, не увидишь, будешь смотреть сквозь него, будто его не существует. Знаю, звучит как безумная научно-фантастическая глупость, но это скорее история взросления, история любви. Она о самоотверженности, о жертвенности собственного счастья ради других, о том, чтобы быть рядом, даже когда они не знают этого.

– На кухонном столе твоя почта, – говорит папа, прежде чем я начну ворчать.

Направляясь на кухню, хватаю небольшую стопку конвертов. Они приходят сюда, потому что я не сменила адрес, переехав годы назад. Сортирую их, отбрасывая ненужные, и замираю, достигая последнего конверта. Он обычный. Я видела десятки таких. Но с каждым появлением такого конверта, колеблюсь, мой взгляд ищет обратный адрес, имя отправителя.

Каннингем через «Кэлдвелл Тэлентс».

Я не открываю конверт, хотя раньше делала это из любопытства. С каждым чеком суммы неуклонно растут.

– Ты обналичишь этот? – спрашивает отец, входя на кухню.

Перевожу взгляд на него, выбрасывая конверт в мусорку.

– Мне не нужны его деньги.

– Знаю, но тебе следует сохранить чеки и обналичить все разом. Обчисти его банковский счет. Затем отправляйся в закат на своем новом «Феррари».

– Я не хочу «Феррари».

– Я хочу, – спорит он. – Ты можешь купить его мне.

– Хорошая попытка, но ответ нет. Хотя могу попробовать сэкономить из своей следующей зарплаты и купить тебе игрушечную версию. Эй, на этой неделе у меня было достаточно сверхурочной работы, так что могу купить сразу две.

– Ты знаешь, что, если бы не выбросила этот чек, тебе бы не пришлось работать сверхурочно.

– Я не заинтересована в том, чтобы принять его отступные.

– Это не отступные.

– Именно так они и ощущаются, – спорю я. – Он даже не удосуживается отправить чек самостоятельно. Менеджер делает это. Это плата за молчание.

– Ох, окажи ему небольшую поблажку.

– Оказать ему поблажку? – смотрю на отца в неверии. – Он даже никогда не нравился тебе.

– Но он отец Мэдисон.

Я закатываю глаза. Вероятно, это очень по-детски, но если есть причина закатить глаза, то сейчас самый подходящий момент.

– Ага, кто-то должен сказать ему это.