Текст книги "Призраки прошлого (ЛП)"
Автор книги: Дж. М. Дархауэр
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 22 страниц)
– Он знает. Черт, перед тобой чек, как доказательство. И знаю, ты сейчас скажешь, что менеджер отправил его, но насколько помню, он появлялся пару раз, чтобы увидеться с ней.
– Пьяным, – отвечаю. – Он был пьян каждый раз. Несколько раз был под таким кайфом, что не уверена, что помнит свои визиты. Извини, но я не одобряю наркоманов, которые даже не прилагают усилия, чтобы излечиться. Я дам ему пару поблажек, когда даст мне на это основание.
Отец протяжно и драматично выдыхает, ничего не говоря мгновение, как будто размышляет, как перефразировать свои аргументы.
– Ты можешь обналичить его, если хочешь, – предлагаю, вытаскивая чек из мусорки и кладя на стол. – Мы перед тобой в большом долгу.
– Дело не в деньгах. Даже не в нем.
– Тогда в чем?
– Мэдисон взрослеет, а ты...
– Что я?
– Сдаешься, – говорит он. – И если ты потеряешь надежду, ну, мы будем поставлены в неудобное положение, так как не можем оба ненавидеть парня. Кто-то должен заботиться о ее интересах.
– Я не ненавижу его, – спорю. Мой желудок будто завязывается в узел снова. – Я просто... устала. Ей скоро исполнится шесть. И я задаюсь вопросом, не делаю ли хуже. Потому что не знать об отце шесть лет – это довольно долгое время.
– Вот почему нам нужна твоя мать, – утверждает он. – Она всегда была оптимисткой.
– Да, и что бы сказала мама?
Он показывает в сторону гостиной, где по телевизору все еще транслируется фильм.
– Она бы сказала, что если это единственный шанс для Мэдисон узнать этого парня, то так тому и быть.
Я не спорю с ним. Никогда не знала, как справиться с этим. Мэдди не задает много вопросов, поэтому до сих пор эта тема не поднималась, но я знаю, что не смогу избегать ее, когда дочь повзрослеет. Но понятия не имею, как все объяснить.
– Мы должны ехать, – говорю, заканчивая с этой темой. – Я обещала Мэдди отвезти ее в библиотеку.
Мы возвращаемся в гостиную, где Мэдди уже проснулась, и поглощена фильмом, когда Бризо совершает решающий удар и решает исход боя. Я сижу на ручке дивана рядом с ней, наблюдая. Даже после стольких лет так странно видеть знакомое лицо на экране.
Джонатан Каннингем.
Джонни Каннинг.
***
Шесть книг. Вот сколько Мэдди принесла из библиотеки домой. Но, тем не менее, как только мы вошли квартиру, прежде чем переоделись с улицы, она встала передо мной, сжимая комикс, который взяла из моей спальни.
– Сейчас мы можем почитать «Бризо», мамочка? Пожалуйста.
– Конечно, – говорю, забирая у нее комикс. – Но это не вся история, милая. Это самый конец.
Последний выпуск в сюжетной линии «Призрачного».
– Хорошо, – отвечает Мэдди, забираясь ко мне на колени. – Больше всего люблю концовки.
Вздохнув, я вытаскиваю комикс из защитной пленки и открываю. Начинаю читать, заполняя пробелы, описывая фотографии. Они охватывают большой взрыв на складе, когда Бризо спасает свою возлюбленную Марианну от смерти.
– Кто ты? – спрашивает она после всего, стоя на улице перед горящим складом, не в состоянии увидеть его, но чувствуя. Она не знает, кто Бризо. Она не знает, что это мужчина, которому она отдала свое сердце годы назад – Эллиот Эмберс. Она думала, что он умер в «Танце тени» от болезни, которая превратила его в пыль, поэтому он проводит действие «Призрачного» в изоляции. – Пожалуйста, покажи себя. Расскажи. Мне нужно знать.
Он обдумывает это, стоя прямо перед ней. Это будет так легко. Он может использовать всю имеющуюся энергию, чтобы показать себя, но это все изменит. Изменит ее представление о реальности. Изменит ее воспоминания о нем. Это изменит их историю непоправимым образом, и правда подставит ее жизнь дальнейшей опасности. Он не мог так поступить. Не мог уничтожить ее жизнь, которую она выстроила, просто одним признанием и затем снова исчезнуть.
Будет слишком жестоко появиться, чтобы оставить ее снова, когда она, наконец, набралась смелости попрощаться.
Поэтому он наклоняется ближе, слегка целуя ее в губы. Его губы едва касаются ее. Она чувствует покалывание, за которым следует ветер, который развевает ее темные волосы, а затем ничего.
Он уходит.
Он уходит и не оглядывается, давая ей свободу, спокойную и счастливую жизнь без него. Ей суждено совершить что-то великое, а остаться будет эгоистичным поступком. Так же сильно, как он хочет быть с ней вечность, он должен ее отпустить, потому что это и есть любовь.
Любить кого-то достаточно, чтобы освободить.
Слезы жгут мои глаза. Арр, гребаная история. Мэдди смотрит на комикс. Думаю, она ожидала счастливого окончания.
– Он вернется, мамочка? – спрашивает она.
– Полагаю, что возможно, – отвечаю. – В комиксах нет такого понятия как «конец». Люди все время возвращаются.
– Тогда хорошо, – говорит Мэдди, принимая это, когда спрыгивает с моих коленей, чтобы взять одну из библиотечных книг. – Теперь вот эту новую!
4 глава
Джонатан
– Давайте возьмем перерыв! – кричит первый АР (ассистент режиссера), в его голосе сквозит раздражение. – Все возвращайтесь через двадцать минут. Марксон, пожалуйста, возьми себя в руки!
– Я пытаюсь, – бормочет Серена, зажмуривая глаза и хватаясь за голову. – Мне просто немного нездоровится.
Нездоровится, как же.
Она спала, должно быть, часа два, заявившись в отель ближе к четырем утра. Я знаю это, потому что Серена пыталась разбудить меня, залезая ко мне в кровать, но я был не заинтересован. Скорее всего, она все еще была пьяна и, вероятно, ловила отходняк после кокса. Я показывался так на съемочной площадке каждое утро и едва выдерживал съемки. Убивал сам себя. Как только завершились съемки «Танца тени», Клифф отправил меня на реабилитацию, засунув в программу.
Это была моя не первая реабилитация, отнюдь нет, но впервые я продержался все девяносто дней. Каждый предыдущий раз, я уходил через месяц и возвращался к пагубным привычкам, прежде чем даже Клифф понимал, что я сдался. Но в прошлом году погрузился в программу и трезвость, и реальность того, что делаю, настигла меня.
И реальность, судя по всему, это ад для наркомана.
– Вот, попей воды, – говорю Серене, протягивая бутылку. – Ты почувствуешь себя лучше.
– Мне может помочь только немного кайфа, – бормочет она, отпивая воды, прежде чем снова смотрит на меня. – У тебя же ничего нет?
– Ты знаешь, что нет.
Она хмурится, отпивая еще немного воды, прежде чем уходит. Кажется, что сейчас толпы на съемочной площадке больше. Если люди вчера не знали, что мы здесь снимаем, то сегодня знают точно.
– Кажется, миссис немного раздражительна, – говорит Жас, подходя, чтобы убрать пот у меня со лба. – Медовый месяц закончен, суперзвезда?
Я сердито на нее смотрю. Она думает, что хитрит, но ее намерения очевидны.
– Если ты имеешь в виду Серену, то она просто плохо себя чувствует.
– Эм, – говорит Жас, не убежденная, когда я делаю глоток воды, не желая вдаваться в детали личной жизни Серены. – Она ведь не беременна? Ты бы стал хорошим отцом.
Я подавился. На самом деле подавился. Вода течет по моему горлу и я, черт возьми, начинаю задыхаться, краснея. Люди спешат вмешаться, ударить меня по спине и заставить поднять руки, чтобы обеспечить приток воздуха в легкие, когда я яростно кашляю.
Резко вдыхая, чувствую, будто моя грудь в огне, я отмахиваюсь от людей и смотрю со злостью на Жас.
– Не смей, черт побери, даже говорить это.
– Что? – спрашивает она, строя из себя саму невинность, прижимая руки к груди. – Просто безобидный вопрос.
– Она не беременна, – говорю. – Это невозможно.
Жас смеется, а я озадачиваюсь. «Ты бы стал хорошим отцом». Моя грудь сжимается, сгорая изнутри, этот узел едва ослабевает, когда мы снова начинаем съемки. Серена возвращается повеселевшей. Ее зрачки размером с гребаные блюдца. Очевидно, что она под кайфом, но никто не говорит ни слова. Хотя замечаю, что Клифф поглядывает на нее.
Сейчас Серена на высоте, бодра и чувствует себя прекрасно, в то же время как я продолжаю лажать дубль за дублем. Все хреново. Фильм станет гребаной катастрофой, если мы не сможем собраться и взять себя в руки.
– Каннинг, ты не справляешься, – говорит АР. – Вы что, поменялись местами?
– Я приду в себя, – говорю, потягиваясь. – Мне просто нужно привести мысли в порядок.
Серена делает шаг вперед, шепча:
– У меня есть еще, если хочешь.
Хочу ли я? Чертовски хочу. Хочу весь день, каждый день. Но мне это не нужно, поэтому я качаю головой.
– Я больше не могу так жить, Сер. Ты знаешь. И ты тоже не должна.
– Плевать, – Серена закатывает глаза. – Ты мне не начальник, ты в курсе?
– Знаю, но я...
– Тишина на площадке! – раздается голос, прерывая наш разговор. – Давайте попробуем снова! Покажите нам класс на это раз.
Мы показываем. Снимаем хороший дубль. Черт, несколько хороших дублей. Но с наступлением сумерек все снова портится. У Серены отходняк от кокса, в то время как я теряю терпение к ее поведению.
– Арр, отстой, – рычит она, испортив себе прическу, когда хватается за голову. – Чувствую себя дерьмово.
– На данный момент ты больше кокаин, чем женщина, – говорю, раздраженный, что мы еще не закончили. – Я вообще удивлен, что ты что-то чувствуешь.
– Ты такой придурок, – шипит она, толкая меня.
– Оу, притормозите! – Клифф встает между нами, когда Серена сжимает кулаки, будто собиралась напасть на меня. – Этого не произойдет. Вы раздражены? Идите в номер и трахнитесь. Но это? Нет, нет, нет, не одобряется.
– Что должно быть одобрено, так это лечение от наркомании, – говорю. – Психологическое консультирование.
– Засунь свои обвинения себе в зад, Джонни, – резко чеканит Серена. – Только то, что ты стал конченым наркоманом, не значит, что и все остальные станут. Со мной все хорошо. Поэтому, почему бы тебе не побеспокоиться, насколько ты лажаешь, и оставить меня в покое?
Она убегает с площадки, рыдая, и съемки откладываются. Официальная версия: «Серене Марксон нездоровится».
Неофициальная версия: «Потому что я черствый мудак».
Провожу руками по лицу.
– Это день мог стать еще хуже?
– Никогда так не говори, – отвечает Клифф. – Потому что как только ты это произносишь, он становится хуже.
– Не думаю, что это возможно.
– Послушай, дай ей время успокоиться, – говорит он. – Дай ей время остыть. Она вернется завтра с ясной головой.
Я направляюсь в гардеробную, чтобы снять костюм, и радуюсь снова оказаться в джинсах и футболке. Жду, после того как переодеваюсь, потому что чертовски уверен, что не хочу ехать в одном лимузине с Сереной, поэтому заказываю такси и пробираюсь мимо толпы, чтобы встретить машину на углу, не желая ждать, пока она проедет мимо охраны. Несколько человек подлавливают меня, я раздаю автографы, но отказываюсь фотографироваться, так как много раз камера слепила меня в лицо за сегодня.
Ненавижу гребаных папарацци.
Я стою за углом в ожидании такси, которое вот-вот подъедет. Папарацци заваливают меня вопросами, которые я игнорирую, хотя мне хочется ударить одного из них, когда слышу вопрос об отце.
– К черту его, – бормочу себе под нос.
– Что ты сказал? – говорит папарацци.
– Я сказал, к черту его.
Ох, это будет отличная цитата.
Прежде чем могу сказать что-то еще, ко мне бежит визжащая группа фанатов. Дерьмо. Люди толкаются, пихаются, толпа окружает меня, фаны пытаются пролезть мимо придурков с камерами, которые продолжают заваливать меня своими необдуманными вопросами. Никто не следит за тем, что творит, и я теряю терпение. Моментально. Я даже не могу дождаться своего такси без этого хаоса. Подписываю пару вещей, которые суют мне в лицо, и пытаюсь успокоиться, но придурки делают все возможное, чтобы разозлить меня.
Кадры можно продать дороже, когда я выхожу из себя.
Парень, который выспрашивал про моего отца, пытается подобраться ближе, чтобы поймать лучший угол съемки, отталкивая юную девушку. Она спотыкается, и я ловлю ее, хватая за руку. Ей не больше тринадцати-четырнадцати. Это бесит меня.
– Уйди на хрен отсюда, прежде чем причинишь кому-нибудь боль, – шиплю я, отталкивая парня, чтобы освободить долбаное пространство, но кажется, что это служит катализатором паники в толпе. Кто-то пытается уйти, и эта юная девчушка идет вперед, сходя с тротуара, потому что больше некуда отойти. Черт. Она даже не смотрит по сторонам. Ее ослепляют фары. Звучит гудок. Я вижу ужас в ее глазах.
Девчонка, черт побери, замирает.
Нет.
Действую на инстинктах, даже не думая. Девочка стоит как истукан, а я устремляюсь в сторону дороги и снова хватаю ее, отталкивая на тротуар. Теряя равновесие, она врезается в толпу, но у меня нет шанса убедиться, что она не травмирована. Я поворачиваюсь, и машина прямо передо мной, шины скрежещут по дороге, раздается визг тормозов...
БАМ.
Все будто в замедленной съемке. Мой разум не осознает все сразу. Вокруг вспышки, когда я падаю назад, и затем, святое дерьмо, боль. Я испытываю шок, каждый нерв моего тела кричит от боли, когда падаю на асфальт.
Темнота. Я моргаю, но не могу все осознать. Люди вокруг меня кричат. В голове пульсирует. Слова вибрируют внутри моего черепа, и я хочу, чтобы все заткнулись. Огни полицейской машины и сирены, вспышки камер папарацци, крики паники вокруг. Пытаюсь сесть, но что-то теплое стекает по моему лицу, отчего моя футболка мокнет.
Я опускаю взгляд. Кровь.
Ее вид меня ошеломляет. Оу. Мое видение становится черным, и затем появляется Клифф. Я слышу его до того, как вижу, слышу его дрожащий голос до того, как замечаю лицо.
– Полегче, Джонни. Не двигайся. Мы позвали помощь.
Он выглядит обеспокоенным.
Я не беспокоюсь.
Не беспокоюсь, пока не смотрю на него.
– Она в порядке? – спрашиваю, в моей груди разрастается боль.
– Кто? – переспрашивает он.
– Девушка, – говорю. – Она была на улице. Ехала машина. Я не знаю. Она...?
– Все в порядке, – говорит он, оглядываясь вокруг, прежде чем снова повернуться ко мне. – Они испуганы, но больше никто не пострадал. О чем ты думал?
– Что ее может сбить машина.
– Поэтому занял ее место? Иисус, Джонни, ты слишком близко к сердцу воспринял это супергеройство.
Смеюсь над этим. Больно.
Закрываю глаза и стискиваю зубы.
Где эта гребаная скорая помощь?
***
Ты везунчик.
Вот что сказал мне доктор.
Это твой счастливый день.
Но я лежу на твердой белой больничной койке в частной палате, окруженный людьми, на которых даже не смотрю. На каждом углу охранники, телефоны разрываются, и я не чувствую себя везунчиком. Этот день стал невообразимо хуже.
Тяжелое сотрясение. Ссадина на виске. Сломанное правое запястье. Поврежденные ребра. Не считая множества царапин и порезов в разных местах.
Может, я и везунчик, но голоса вокруг меня сейчас так не думают.
Мой менеджер, руководитель студии, режиссер и куча пиарщиков заполняют палату, обсуждая детали того, как справиться с этим кошмаром. Мой адвокат где-то здесь. Помню, что видел его ранее. Они беспокоятся о судебных и исковых суммах, и как это все повлияет на производство, но я больше переживаю об ощущение, что течет по моим венам на данный момент. Бл*дь, сейчас ночь, в моей голове все туманно, меня тошнит. Ноги покалывает, и я чувствую, как начинаю уплывать за пределы своего тела.
Что бы они ни накачали мне внутривенно – это очень сильное лекарство.
Слишком сильное. Я немею.
Прошло много времени с тех пор, как я ничего не чувствовал.
Нажимаю на кнопку, снова и снова, пока не врывается медсестра, расталкивая по пути толпу, чтобы подобраться к кровати. Клифф отходит от других, приближаясь.
– Что бы это ни было, – говорю я, указывая на пакет для внутривенного вливания, – мне нужно, чтобы это убрали.
– Морфий? – спрашивает медсестра в замешательстве, кладя руку мне на плечо. – Милый, ты захочешь этого. Без него будет больно.
– Я могу справиться с болью, – говорю. – Не уверен насчет наркотиков.
Она выглядит еще более озадаченной, но вступает Клифф.
– Мистер Каннинг после реабилитации от наркотической зависимости, поэтому вещества, вызывающие приятые ощущения, не очень нужны ему, если вы понимаете, о чем я.
– Ох, ну, я поговорю с доктором, – отвечает. – Посмотрим, что сможем сделать.
Я закрываю глаза, когда она уходит. Сожаление наполняет меня, крепко сжимая в своей хватке, голос в моей голове шипит сказать ей, что все это ошибка, но это кричит зависимость, жалкий ублюдок, который дорвался до уже забытого онемения. Так хорошо.
Может, я буду наслаждаться этим какое-то время.
Снова открываю глаза, когда Клифф толкает меня, протягивая свой «БлэкБерри», и я смотрю на экран, читая заголовок статьи.
«Когда вымысел становится реальностью.
Актер, играющий супергероя, спас девушку».
Я не читаю дальше.
– Какое-то время будешь на больничном, – объявляет Клифф. – Студия перестроит график съемок, отснимут, что могут, без тебя. Режиссер надеется снять все твои сцены до лета.
Лето. Еще даже не особо весна.
– Что я буду делать до этого времени?
– Для начала, полегче с этими поступками в стиле супергероя. Возьми отпуск. Отправляйся на пляж, куда-нибудь, где будешь окружен красивыми женщинами. Отдыхай. Расслабляйся. Восстанавливайся. Когда ты в последний раз веселился?
– Веселился, – раздумываю я. – Броситься под машину считается?
Встреча кружка «К черту все кружки»
Этот блокнот собственность Кеннеди Гарфилд
В «Фултон Эйдж» не так уж много веселья, если, конечно, под весельем ты не понимаешь политику. Но раз в неделю, во вторую половину дня пятницы, проходят встречи кружков, которые немного лучше, чем сиденье в классе.
Театральный кружок. Вот куда ты всегда ходишь. Члены собираются в актовом зале. Всего два десятка человек в помещении для сотен.
Когда ты входишь, сегодняшняя встреча уже в самом разгаре. Но это не имеет значения, они не делают ничего, кроме того, что спорят. Ты идешь по проходу, наблюдая за людьми, разбросанными по сцене. Спор из-за того, что будут ставить в этом году «Макбет» или «Юлий Цезарь».
Ты отворачиваешься от них, собираясь уйти, когда улавливаешь кого-то знакомого в конце зала. Это она. Новенькая. Девушка не обращает внимание на происходящее. Вместо этого читает.
Прошло пару недель школьного года, но она впервые появилась в этой аудитории. Испытывая любопытство, ты идешь, усаживаясь близко к ней, но оставляя место рядом пустующим. Она читает комикс. Ты удивлен. В «Фултон Эйдж» ты ожидал увидеть что-то вроде «Атлант расправил плечи».
– Не видел тебя здесь прежде, – говоришь. – Хастингс нанял тебя для своего ежегодного шекспировского фанатизма?
Она смеется, глядя на тебя. Вероятно, ты можешь на пальцах рук посчитать количество раз, когда видел улыбку девушки. А смех слышал еще реже. Она приходит каждый день, стараясь особо не выделяться, и делает все необходимое, приходя первая и уходя последняя. Но ты видишь, что она не счастлива, может, даже еще более несчастна, чем ты. Когда тебе не нравится быть здесь очень сильно и выпадает шанс не находиться в этом месте, ты принимаешь его и бежишь.
За месяц ты уже пропустил шесть дней школы. Администрация предупреждает твоего отца о прогулах, но иногда молчат.
– Я пыталась посещать другие кружки, – поясняет она. – Я отстой в шахматах. Клуб дебатов – настоящая катастрофа, в книжном читают что-то, написанное фашистом, а кружок писателей пишут письма в Конгресс, поэтому...
– Поэтому ты здесь.
– Поэтому я здесь, – говорит она, держа свой комикс. – Создаю свой собственный кружок.
– Ах, старый добрый «к черту все кружки» кружок, – говорю. – Каждый год испытываю соблазн открыть его, когда эти идиоты начинают спорить.
– Можешь присоединиться ко мне, – предлагает она. – Возможно, и не так весело, но в нем не может быть хуже, ведь так?
– Нет, не может, – говоришь, указывая на сцену. – Если вся эта херня не сработает, я возьму на заметку. Всегда нужен запасной план.
Театральный кружок останавливается на «Юлии Цезаре», четвертый год подряд, а спор переносится на то, у кого какая будет роль. Хастингс, самопровозглашенный лидер, настаивает на том, чтобы быть Цезарем. Он типичный богатенький ребенок, темноволосый, с голубыми глазами и внук адвоката Уотергейта. Он хочет быть героем. Он хмурится, когда некоторые выражают несогласие, предлагая тебе сыграть роль.
– Ты ужасно популярен в этой театральной толпе, – говорит девушка, останавливаясь, когда Хастингс называет тебя «в лучшем случае любителем». – Ну, из большинства.
– Я играл Цезаря три года подряд, – рассказываешь. – Кроме того, я единственный здесь есть в международной базе кинофильмов.
Ее глаза прикованы к твоему лицу.
– Ты настоящий актер?
– В лучшем случае любитель, – шутишь. – У меня было несколько второстепенных ролей. Однажды сыграл мертвого ребенка в «Закон и порядок».
– Вау, – выдыхает она. – Напомни мне позже взять твой автограф.
Ты смеешься над ее невозмутимым видом.
– По большей части я ходил в местный театр. Начал брать уроки актерского мастерства, как только достиг достаточной зрелости. Не играл больше нигде, хотя, если, конечно, эти постановки не считаются.
Слова с легкостью слетают с твоих губ, разговор с ней кажется тебе естественным.
– Считаются, – уверяет девушка.
– Да? – переспрашиваешь на полном серьезе. – Я все еще считаюсь актером без зрителей?
– Писатель все еще считается писателем, если никто не читает написанное им?
Ты обдумываешь это. Споры на сцене становятся громче, почти достигая точки кипения. С одной стороны это забавляет тебя, а с другой – печалит, что это твое будущее, твое искусство принижается до борьбы, кто будет первым в школе. Твои мечты всегда были о большем.
– Я должен вмешаться, – говоришь ты, поднимаясь. – Прежде чем кто-то совершит что-то глупое, и нас закроют.
– Такое происходит, когда «к черту ваши кружки» кружок здесь.
– Займи мне место, – говоришь, прежде чем направляешься на сцену, чтобы сказать. – Знаете, в этом году я лучше буду Брутом.
– Это правда? – спрашивает Хастингс.
– Абсолютно, – ты тыкаешь его в центр груди указательным пальцем, достаточно сильно, чтобы он немного отступил. – Для меня будет удовольствием быть тем, кто убьет тебя.
Остальные разбирают оставшиеся роли. Они так долго решают, что сегодня нет времени хорошо пробежаться по сценарию. Однако ты все помнишь. Как и Хастингс. Двое из вас всегда соперничают и находятся впереди всех, и страсти накаляются.
Девушка продолжает сидеть в конце зала, но больше не читает комикс. Она наблюдает за каждым твоим движением, впитывая каждый слог. Сегодня у тебя прослушивание, ты играешь от сердца, и она пленена.
К концу дня люди уходят, но ты не спешишь. Идешь по проходу туда, где все еще сидит девушка. Она наблюдает за твоим появлением и говорит:
– Если то, чему я сейчас стала свидетельницей, было и раньше, то ты был лучшим умершим ребенком в «Законе и порядок».
Ты садишься к ней, смеясь. Сейчас между вами нет пространства.
– Это была история о том, что за закрытыми дверями родители – монстры. У меня было несколько реплик, и мне тогда было пять лет.
– Ничего себе, – восторгается она. – Когда мне было пять, я даже не могла запомнить, как пишется мое имя, а ты уже запоминал диалоги.
– У меня была хорошая память, – отвечаешь. – Кроме того, проще, когда ситуация тебе близка.
Ты не уточняешь.
Она даже не спрашивает, что ты имеешь под этим в виду.
Девушка ерзает со своим комиксом, мусоля страницы. Тишина повисает, но в ней нет неловкости. Хотя она нервничает, сидя так близко к тебе.
– Так тебе нравятся комиксы? – ты берешь один из ее рук. – «Бризо».
«Бризо: Призрачный».
Выпуск #4 из 5.
– Ты читаешь его? – интересуется она.
– Никогда не слышал о нем, – говоришь ты, листая. – Выглядит дерьмовенько.
Она вырывает комикс.
– Как ты смеешь богохульствовать?!
– Ладно-ладно, я отказываюсь от своих слов, – ты смеешься, снова выхватывая комикс. Девушка неохотно его выпускает. – Так он какой-то супергерой?
– Что-то вроде того, – поясняет. – Он был обычным парнем, но поймал экспериментальный вирус, из-за которого стал исчезать.
– Как призрак, – говоришь ты, глядя на картинку.
– Да, он делает то, что может, чтобы спасти девушку, которую любит, когда у него появляется шанс.
– Ха, дай догадаюсь, они найдут исцеление и будут жить счастливо после этого?
– История еще не закончена. Впереди еще один выпуск.
– Но у тебя есть другие?
– Да.
– Принеси их мне, – просишь. – Дай почитать.
Она смотрит на тебя в изумлении.
– С чего я должна это делать?
– Потому что мы вместе в «к черту все кружки».
– Ты не присоединился.
– Я все еще могу.
Она закатывает глаза, когда встает уходить. Ты идешь за ней к выходу из школы. Почти все ушли, осталось только парочка учеников. Темно-бордовая «Хонда» припаркована по правую сторону подъездной дорожки, мужчина приближается к зданию.
Она замирает и перестает идти, когда замечает его.
– Папа! Ты рано.
– Подумал, что ты не захочешь задерживаться здесь в пятницу, – говорит мужчина, улыбаясь, пока его взгляд не перемещается на тебя, так как ты стоишь опасно близко к его дочери. Он прищуривается, протягивая руку, и представляется:
– Майкл Гарфилд.
– Джонатан, – отвечаешь, пожимая его руку, больше ничего не говоря, но это бессмысленное упущение.
– Каннингем, – добавляет ее отец. – Я знаю, кто ты. Работаю на твоего отца. Не думал, что ты знаком с моей дочерью. Она не упоминала это.
Неодобрение скользит в каждом его слове. Среди людей, работающих на твоего отца, у тебя есть определенная репутация, и она не хорошая.
– Ты знал, что он здесь учится, папа, – ворчит она, ее лицо красное от смущения из-за его намеков. – Это небольшая школа.
Ты ничего не говоришь, когда она уводит отца. Девушка залезает на пассажирское сиденье, когда ты делаешь шаг вперед, выкрикивая:
– Гарфилд!
Она останавливается, поворачиваясь к тебе.
Ее отец сидит за рулем и смотрит со злостью.
– Ты забыла, – говоришь, протягивая ей комикс.
Она забирает его, но ты не отпускаешь сразу, находясь в нерешительности, когда она говорит:
– Пожалуйста, не называй меня так. Называй как угодно, но не так.
Ты выпускаешь комикс, и она тебе улыбается, прежде чем садится в машину и уезжает, забирая свой журнал.
Ты этого не знаешь, но девушка… Она собирает свои комиксы «Бризо», как только приезжает домой. Все четырнадцать выпусков трех историй: «Прозрачный», «Танец тени» и «Призрачный». Она проводит выходные, перечитывая, чтобы освежить их в памяти. Так, чтобы, когда принесет тебе их завтра в школу, она помнила каждую строку.
5 глава
Кеннеди
– Новости шоу-бизнеса, актер «Бризо», Джонни Каннинг, попал в аварию вчера на Манхэттене...
Я на полпути на кухню, когда смысл слов доходит до меня, и останавливаюсь. Разворачиваюсь, смотря в телевизор через гостиную, думая, что, должно быть, мне послышалось, но нет... вот он... кадры с какой-то ковровой дорожки, его улыбающееся лицо на экране, покрасневшие глаза смотрят на меня.
– Двадцативосьмилетний актер был сбит автомобилем рядом с местом съемок своего последнего фильма. Очевидцы говорят, что Каннинг ступил на дорогу во время ссоры с папарацци.
Я подхожу к телевизору, когда картинка на экране меняется и проигрывается видео случившегося. В первую очередь я вижу кровь, стекающую по его лицу. Хотя он жив. Накатившее облегчение почти сбивает меня с ног.
– Представитель актера говорит, что в настоящее время он в стабильном состоянии. Съемки фильма временно приостановлены, пока повреждения Каннинга не заживут.
– Мамочка?
В секунду, когда слышу голос Мэдди, выключаю телевизор, надеясь, что она не увидела. Поворачиваюсь к ней, и мои надежды сразу испаряются. Ох, черт. Она выглядит шокированной.
– Да, милая?
– С Бризо все хорошо?
– Конечно, – говорю, выдавливая улыбку. – Он попал в небольшую аварию, но с ним все хорошо.
– Ты имеешь в виду, что он заболел?
– Вроде того.
Ее выражение лица меняется, когда она думает об этом, а затем лицо озаряется.
– Я могу нарисовать ему открытку!
– Эм, да, можешь, – говорю, не позволяя улыбке дрогнуть. – Уверена, мы можем найти адрес, чтобы отправить ее.
Его агентство принимает для него почту от фанатов. Уверена, что он не открывает письма лично, поэтому не будет ничего страшного в отправке, если дочке станет от этого лучше.
Мэдди убегает в свою комнату, чтобы закончить работу над рисунком, пока я загружаю свой старый ноутбук, в то время как готовится замороженная пицца для ужина. Впервые за целый год я ввожу его творческий псевдоним в строку поиска.
Делаю глубокий вдох, когда появляются результаты. Фото за фото, ого, как много, наряду с видеозаписью несчастного случая. Мое сердце ухает вниз, когда я прокручиваю все это. Нажимаю «воспроизвести» и смотрю. Тридцать секунд. Задерживаю дыхание, ожидая от него худшего, например, что он пьяный вывалился на дорогу, не обращая внимания на угрозу жизни. Но вместо этого вижу, как он отпихивает мужчину, говоря ему отстать, когда между ними появляется девочка. Та вылетает на дорогу, и его рефлексы быстрые: он хватает ее и толкает на тротуар, перед тем как...
Поморщившись, я закрываю крышку ноутбука, как только удар машины приходится на него. Он спас девочку от удара.
Сижу в тишине, ошеломленная. Начинаю дергать носом, когда запах чего-то жженого щекочет мои ноздри. Занимает целое мгновение – слишком долгое мгновение – прежде чем вижу дым, и меня осеняет. Ужин.
Я бегу к плите, выключаю ее и открываю дверцу духовки. Начинает гудеть детектор дыма, и я строю гримасу, отмахиваясь от дыма. Пицца подгорела.
– Мамочка, чем воняет? – спрашивает Мэдди, вбегая на кухню со стопкой листов и коробкой карандашей, сморщив носик.
– Небольшая проблемка, – отвечаю, глядя на сгоревшую пиццу. – Может, мы закажем ее на дом.
– И курочку! – объявляет Мэдди, забираясь на стул у стола. – И хлеб тоже!
– Пицца, крылышки и чесночный хлеб, поняла.
Я достаю телефон и набираю ближайшее место по доставке пиццы, заказывая самую большую. Не могу позволить себе это, но ведь живем один раз?
Через какое-то время сажусь рядом с дочкой, смотря, как она рисует Бризо. Она хороша. Талантлива. Может стать художницей. Может стать кем захочет.
Я знаю, потому что она не только моя дочь.
Его кровь тоже течет по ее венам.
Он был мечтателем. Деятелем.
Когда находился не под кайфом, когда не был пьян, когда не был слетевшим с катушек, я видела что-то в нем, что-то, что сейчас вижу в Мэдди. У них одна и та же душа, они живут тем же самым сердцем.
И это чертовски меня пугает.
– Мамочка, какая болезнь у Бризо? Что у него болит?
– Эм, я не уверена, – признаюсь. – Наверное, болит все тело. Джонни, тот парень, который играет Бризо, сбила машина, когда он помогал девочке.
– Но ему станет лучше?
Мэдди настороженно смотрит на меня.
Она переживает о своем герое.
Я пыталась объяснить разницу между реальностью и фильмом, чтобы ее подготовить, на всякий случай, но не уверена, что она поняла.
– Ему станет лучше, – заверяю ее. – Не переживай, золотце.
