Текст книги "«От ордена осталось только имя...». Судьба и смерть немецких рыцарей в Прибалтике"

Автор книги: Дмитрий Вебер

Соавторы: Александр Филюшкин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 15 страниц)

«Русскую угрозу» в Ливонии постоянно поминали, но эта тема использовалась местными политиками в спекулятивных целях. Ссылаясь на необходимость тратить деньги на организацию обороны против русских и уплату особого налога на оборону от России, они на самом деле занимались собственными финансовыми или политическими комбинациями. Поэтому она порой воспринималась сторонами только как «софистический аргумент» (Scheinargument).^[159]

Между тем, в 1550–1551 гг. часы истории начали отсчитывать последние часы Ливонской ветви Немецкого ордена в Прибалтике. Тогда произошли не совсем ясные нам события, почти совсем не отраженные в российских источниках, зато вызвавшие большой переполох в самой Ливонии.^[160]

В 1550 г. истек срок предыдущего русско-ливонского перемирия, заключенного в 1535 г., и стороны должны были перезаключить мирный договор. Но что-то не заладилось. Москва внезапно предъявила Ливонии ряд претензий. В ливонских документах о них впервые говорится в письме рижского архиепископа Вильгельма прусскому герцогу Альбрехту от 27 сентября 1550 г. В нем сообщается, что в Дерпт вернулось бывшее в России посольство. Мир удалось продлить всего на год. Царь потребовал от дерптского епископа возврата отнятых у купцов соболей и куньих мехов, выплаты штрафных процентов за это преступление. Кроме этого, русским купцам должны были разрешить свободную торговлю любыми товарами, в том числе свинцом, медью, доспехами и всем военным снаряжением. В Россию через Ливонию должны беспрепятственно проезжать военные специалисты. В Нейгаузе, Пернове и Нарве должны открыться общие суды. Если через год эти требования будут удовлетворены – перемирие автоматически продлится еще на 10–30 лет.

Русская версия событий известна благодаря хранящемуся в архиве тексту русско-ливонского договора 1550 г. В нем говорится о конфликте, инициатором которого выступает именно Москва: «…благоверный царь и великий князь Иван Васильевич всея Русии положил был гнев на честнаго князя Вифленского, и на арцыбископа, и на всю их державу за порубежные дела, и за гостей новгородских и псковских бесчестья и за обиды, и за торговые неизправления, и что из Литвы и из заморья людей служилых, и всяких мастеров не пропущали, и за то не велел был наместником своих отчин Великого Новагорода и Пскова дата перемирья».^[161] В договоре Пскова с дерптским епископом 1550 г. этот перечень чуть более подробен: «…за порубежные дела и за гостей новгородцких и псковских безчестья, и за обиды, и за торговые неисправлениа, и за дань, и за старые залоги, и что изъ Литвы и из заморья людей служилых и всяких мастеров не пропущали…»^[162]

То есть налицо какой-то конфликт, который произошел около 1550 г. и был настолько серьезным, что Россия изменила своей полувековой мирной политике и фактически стала грозить войной. Что же произошло? Могут ли как-то прояснить ситуацию ливонские документы? Перечень претензий русской стороны в них сильно варьируется и не во всем совпадает с текстом договоров 1550 г. Наиболее подробно о русских претензиях говорит составленный задним числом меморандум неизвестного автора о положении Ливонии в 1552 г.^[163] В нем сказано, что Иван IV – такой же враг христанского мира (в лице Ливонии), как и турецкий султан. Царь выдвигает к Ливонии следующие претензии:

1) перекрывание всех путей для русской торговли;

2) высокие экспортные пошлины для русских товаров;

3) препятствование ввозу в Россию военных товаров и пропуску военных и технических специалистов, желающих наняться на русскую службу;

4) конфискация товаров у русских купцов, за что следует выплатить компенсацию в 60 000 талеров;

5) умаление титула русского царя всея Руси, именование его всего лишь «великим князем московским».

Несколько загадочным здесь выглядит пункт о непризнании царского титула. Он странен, поскольку с Ливонией не возникало титулатурных проблем. Немецкие тексты русско-ливонских договоров содержат титулование Kaiser, и нет примеров, чтобы из-за данного вопроса вспыхивала хоть какая-то полемика. Даже Герберштейн отмечал, что ливонцы – одни из немногих, кто признает царский титул московского государя («Впрочем, титул царя он употребляет в сношениях с римским императором, папой, королем шведским и датским, [магистром Пруссии и] Ливонии и [как я слышал, с государем] турок. Сам же он не именуется царем никем из них, за исключением разве что ливонца»).^[164] Никаких следов титулатурной полемики в тексте договора 1550 г. не отражено, там стоит Kaiser und Hercherder aller Russen.^[165]

Анализ остальных пунктов меморандума показывает, что его целью было не сколько предотвратить войну, столько убедить читателя в ошибочности политики Ливонского ордена по сравнению с другой политической силой в Ливонской конфедерации – Рижским архиепископством. Орден провалил всю подготовку к войне, имеет нелепые территориальные споры с Литвой, его политика вызывает недовольство местного дворянства. Т. о., тема «русской угрозы» была использована для интриг, порожденных политическим противостоянием ландесгерров внутри Ливонии. Из него невозможно понять, что за конфликт случился в 1550 г.

Подтверждение находят только пункты о торговой блокаде и непропуске в Россию иноземных специалистов. Эта проблема в самом деле волновала Москву. В качестве подтверждения этого обычно ссылаются на дело Шлитте. 21 июня 1546 г. немец из города Гослара Ганс Шлитте выехал в Россию. Он решил использовать конъюнктуру момента и выехал ко двору Ивана IV с рекомендацией прусского герцога Альбрехта. В 1547 г. Шлитте вернулся в Европу и там объявил себя эмиссаром Ивана Грозного, которому поручено вербовать в Европе специалистов в области техники, медицины и культуры. Госларец начал свою миссию с необычайной смелостью и блеском. Он явился на заседание Аугсбургского рейхстага и добился аудиенции у императора Карла V. 31 января 1548 г. он получил императорскую грамоту на свободный набор мастеров и ученых и вывоз их в Россию. Текст содержал лишь одно ограничение: недопущение попадания этих специалистов через Московию в Турцию или Татарию. Шлитте набрал 123 человека, однако по просьбе ливонцев их задержали в Любеке, а вскоре и арестовали их предводителя. Пока «эмиссар Ивана Грозного» сидел в тюрьме, собранные им люди разбежались. Специалисты в Россию не попали, правда, остается открытым вопрос, что это были за специалисты – известно, что Шлитте вербовал в свой отряд даже протестантских пасторов. Истории, подобные этой, могли вызвать недовольство Москвы, но вряд ли это был гнев таких масштабов, чтобы начать войну. При дворе Ивана Грозного в XVI в. было много иноземцев, значит, блокада была «дырявой» и всерьез не препятствовала притоку иностранцев.

Договор 1550 г. Россия заключила всего на один год. За этот срок ливонцы должны были «исправитца», и тогда бы он автоматически продлялся на пять лет. Кое-какие меры Ливония намеревалась предпринять. На совещании в Вольмаре архиепископа Вильгельма со знатью ордена было решено обязать дерптского епископа заплатить компенсацию за конфискованные у русских меха соболей и куниц, из-за которых и разгорелся весь спор. Что же касается отмены запретов на торговлю, то ливонцы справедливо указывали, что это не зависит только от Ливонии, – такова позиция «христианского мира», это касается всей Священной Римской империи. Проще всего было решить вопрос о совместных судах, тут уже был опыт предыдущих лет. Но ливонцы боялись подвоха и призывали к осторожности в контактах с русскими.

Основной проблемой было то, что ливонских ландесгерров волновало не столько улаживание конфликта с Россией, сколько извлечение из этого политических дивидендов во внутриливонской борьбе за верховенство. Архиепископ грызся с орденом, города подозревали ландесгерров, знать – города. Все обвиняли друг друга в интригах и наперебой клеветали на соратников перед императором, прусским герцогом, шведским и датским королями.

Русское посольство на 42 лошадях прибыло в Ливонию 19 февраля 1551 г. После переговоров с магистром 2 марта была достигнута договоренность о продлении перемирия. Договоров 1551 г. не сохранилось, в архиве отложилось только первоначальное соглашение 1550 г. Поэтому не очень ясно насчет «исправления» ливонцев – в чем оно заключалось и что именно было признано русской стороной «исправленным». На переговорах 1554 г. дьяк И. Висковатый в качестве новых обвинений говорил, что в 1551 г. ливонцы нарушили соглашение и «не исправились», как того требовал Иван IV. Но тогда почему Россия пошла на пролонгацию соглашения на 5 лет?

Ливония оценила продление перемирия следующим образом: хотя мир и заключен, московитам никто не доверяет, и будущее Ливонии туманно. В ситуации 1550–1551 гг. проявились эмоции, настроения и мотивы поведения, доминирующие в эти годы в Ливонии. Это прежде всего восприятие «русской угрозы» как конфликта миров и цивилизаций. При этом до знаковых, глобальных выводов раздувались мелкие, рядовые коммерческие интересы. В любых действиях русских в Ливонии видели покушение на ценности «христианского мира». Необходима блокада России, недопущение в Московию того, что сегодня назвали бы «высокими технологиями».

В будущую войну никто всерьез не верит, но во многих головах она уже идет, воспринимается как свершившийся факт. Она нужна. Она нужна ливонским ландесгеррам, чтобы, спекулируя на «русской угрозе», плести свои интриги. Даже факт продления договора в 1551 г. явился поводом для ссоры рижского архиепископа Вильгельма и магистра: Вильгельм всячески пытался представить себя перед прусским герцогом Альбрехтом спасителем Ливонии, который сумел договориться с русскими, а магистр якобы обижал послов и вел себя неправильно. Насколько этим инвективам можно верить, неизвестно, но показательно, что и эту критическую ситуацию ливонские политики использовали в основном «для своих нужд», чтобы поливать грязью друг друга.

Война и нападение России были нужны Священной Римской империи, Дании, Швеции, Польше. Из писем их политиков очевидно, что они спекулируют на теме войны, преследуя в Ливонии свои интересы. Появляется целый слой людей, которые хотят ехать в Ливонию, воевать с Россией. Авантюристы, наемники, искатели легкой поживы, юнцы, видящие в этой войне свой великий карьерный шанс. Они доставляли в Ливонии массу проблем местным властям, которые не очень знали, куда деть этих людей, требующих денег, вина, еды и войны. Если такое количество людей мечтает о войне для решения своих проблем – рано или поздно она наступит.

«Ошибка переводчика»,

или

Как лингвистические недоразумения приводят к гибели государств

Годичное перемирие 1551 г. истекло, но на Ливонию никто не напал. Про нее было забыто. Ливонцы подождали-подождали и в 1554 г. наконец-то выслали посольство, потому что неопределенная ситуация «ни мира, ни войны» стала уже всех утомлять. В состав делегации входили: Иоганн фон Бокхорст, Отто Гротус, Бенедикт Форстнов и переводчик Мелхиор Гротхузен – от магистра, и Вольмар Врангель, Дитрих Кавер и Бласиус Беке – от дерптского епископа. В ходе переговоров в Москве, длившихся с 28 апреля по 1 июня, ливонцев ожидал сюрприз. Им предъявили целый букет обвинений, каждое из которых было чревато войной: «неисправление», нарушение крестного целования, неплатеж дани, невозврат православным общинам храмов, над которыми учинили поругание, препятствия русско-европейской торговле, чинимые путем непропуска мастеров и отдельных видов товаров, невыгодное для русских посредничество в торговле и даже нападение ливонцев из Нейгаузена на земли вокруг Красногородка и обида, причиненная послу новгородского наместника Адьекану Тускину.

Послы пробовали возражать. Они сразу заявили о готовности вернуть церкви, если православные священники смогут доказать на них свои права. Адьекан был хорошо принят, но устроил пьяный дебош. Его люди били стекла в домах добропорядочных граждан и пытались ворваться внутрь домов, чтобы изнасиловать немецких женщин. Насчет торговых и прочих запретов ливонцы всего лишь выполняют указ императора, поэтому просьба все вопросы и претензии по этому поводу адресовать в империю. Что до посредничества в торговых делах – то оно будет, и распространяется не только на русских, но на всех иноземных купцов вообще, ибо «города живут торговлею».^[166]

Самым неприятным здесь был пункт о Юрьевской дани. Ее происхождение туманно и теряется в глубине веков. Наиболее правильно, как показал А. Селарт, связывать ее с древней данью, взимаемой псковичами с латышей Толовы (память об этом осталась в названии Толовской башни Изборской крепости). Каким образом она трансформировалась в дань, упоминаемую в псковско-дерптских договорах с 1463 г., неясно. Ливонцы позже рассказывали фантастические истории о каких-то пчельниках в приграничье, с которых русские взимали «медовый сбор», а потом придумали, что эта «дань» распространяется на всю Ливонию. Говорилось также и о связи дани с церковным сбором, платой за русские церкви на землях Ливонии. Точного ответа о том, что собой представляла «Юрьевская дань», нет. Но так или иначе под нажимом русских дипломатов и недвусмысленной угрозе, что «царь сам пойдет за данью», ливонцы подписали кабальные обязательства.

И вот здесь начинается интрига. Почему Ливония, взяв на себя обязательство в течение трех лет собрать и выплатить дань России, отнеслась к этому требованию столь беспечно? В роковом 1557 г. дань не была собрана. Ответ, видимо, заключается в том, что, как доказали Э. Тиберг и развивший его наблюдения В. Е. Попов, Россия и Ливония по-разному понимали (или делали вид, что понимают) заключенные соглашения. Имело место некое лингвистическое недоразумение, допущенное случайно или сознательно. Переводы текстов договоров были выполнены разными переводчиками: псковско-дерптский – Гансом Фогтом, новгородский – Мельхиором Гротхузеном. Оба они перевели русское выражение «сыскати дань» (то есть «востребовать ее сбор, выплату») как: «исследовать вопрос о дани»: denselbigen Zinss undersuchunge thun и den Tinss undersocken соответственно.

Теперь игра слов в новгородском договоре меняла его смысл до неузнаваемости. Согласно немецкому тексту, предполагалось, что дерптский епископ исследует поднятый русскими вопрос о дани и в третий год перемирия отошлет результаты своего расследования в Москву. Если же он этого не сделает, то следствие должна будет провести вся Ливония. А в русском тексте договора стояло, что ливонцы обязуются собрать и через три года выплатить дань, а в случае неисполнения этого условия русский царь сам пойдет собирать ее, то есть начнет войну! Откровенная угроза объявления войны превратились под пером переводчика Мельхиора в миролюбивое пожелание царя самому принять участие в юридических «разысканиях» через своих послов.^[167]

Перед нами ошибка переводчика или умысел русских или ливонских дипломатов? Для средневековых договоров вообще-то характерна подобная терминологическая двусмысленность. Послы больше всего боялись навлечь на себя гнев своих монархов, поэтому нередки случаи, когда каждая сторона писала в своем варианте договора то, что им велел государь, а не то, о чем договорились с участниками переговоров. Разница текстов договоров устраивала всех. Русские дипломаты Адашев и Висковатый отчитались перед царем Иваном Грозным, что дело сделано – Ливония обещала заплатить. Ливонские послы по возвращении могли заявить, что они отвергли страшные и необоснованные претензии московского варвара и согласились только на «расследование» вопроса о дани. В любом случае это было на руку обеим сторонам, и 24 июня 1554 г. в Новгороде они скрепили договоры печатями.

7 июля 1554 г. ливонское посольство, подписавшее роковой мирный договор с обязательством уплаты Юрьевской дани, вернулось в Ливонию. Первый отклик на это событие содержится в письме Кристофа Штурца, канцлера архиепископа Вильгельма, к своему патрону от 8 июля.^[168] Он пишет, что теперь уже ни чума, ни татары не будут преградой к русскому вторжению в Ливонию. Надо воспользоваться предоставленной трехгодичной отсрочкой и за это время достичь договоренностей с татарами, Польшей или Швецией, которые помешают Москве реализовать ее агрессивные намерения. Георг Таубе призывал на помощь Польшу, Швецию и Данию. Выходит, Ливония платить изначально не собиралась (никто не говорит о необходимости сбора дани), а рассчитывала на свою принадлежность к «христианскому миру», на заступничество Европы. В ней, несомненно, понимали, что послы слукавили и что ситуация складывается не столь замечательно, как хотелось бы побывавшим в Москве дипломатам. Как показал М. Маазинг, среди ландесгерров были страх перед «русской угрозой», опасение, что неплатеж дани может привести к войне. Магистр обвинял дипломатов в превышении полномочий.^[169] Но дни шли за днями, ничего страшного не происходило.

Даже когда в 1555 г. новгородский посланник Келарь Терпигорев прибыл в Дерпт для подтверждения соглашения, ливонские политики утвердили договор, но с «протестацией». Под ней понималось право оспорить договор в камерном суде Священной Римской империи. Сразу же обнажилась пропасть между юридической культурой европейски образованных ливонцев и дипломата московского царя. Терпигорев понятия не имел, что такое «протестация». Канцлер Дерптского епископа Юрген Гольцшуер на переговорах советовал не делать громких заявлений и как бы признать договор, но просить рейхскаммергерихт объявить дань незаконной и тем самым перенести спор в плоскость столкновения России со Священной Римской империей. Он утверждал, что «уж император поставит московитов в границы». Однако реакция русского дипломата Терпигорева на подобные заявления была равнодушной: «А какое дело моему государю до императора!»

Дерптский епископ в начале 1556 г. обсуждал с ливонскими сословиями, как ему дезавуировать проблему выплаты русской дани. Платить ее он не собирался. Рюссов свидетельствует, что среди ливонцев бытовали настроения: «Лучше мы сто талеров провоюем с московитом, чем хоть один талер дадим ему дани».^[170]

Вместо сбора денег ливонцы занимались архивными изысканиями, результатом которых стали пять старых договоров: два из городского архива Дерпта и три – из епископского, в которых о дани не было ни слова. Посчитав, что они таким образом «сыскали дань», дерптский епископ и магистр направили в начале 1557 г. посольство в Москву, снабдив его обнаруженными документами.

Аргументы послов не произвели на царя никакого впечатления: он посоветовал им «отставить их безлепичные и непрямые речи» и исправиться во всех делах. Напрасно орденские послы убеждали Ивана Висковатого, будто магистр «…и вся ливонская земля поняли тот пункт, который записан в последней грамоте, не иначе как "расследование, наведение справок" (нем.: nachforschung, erkundigung), а не «собирание» (samlung), как это толкует царь и государь всея Руси: поэтому это недоразумение, будто дерптский епископ обязан давать царю всея Руси подать или дань…»

В марте 1557 г. послы были «бездельно отпущены с Москвы». Ливония занервничала, и было от чего – призрак войны приблизился неожиданно близко. «А теперь из-за глупого недопонимания одного слова все зашло так далеко», – говорилось в инструкции новым дерптским послам в Москву в сентябре 1557 г.^[171] Только теперь ливонская дипломатия решила начать торг о сумме выплат. Но было уже поздно: в ноябре 1557 г. при дворе Ивана Грозного выйдет русская грамота об официальном объявлении войны Ливонскому ордену,^[172] а в январе 1558 г. поместная конница перейдет границу и начнется война…

Кто первый хотел захватить Ливонию – русский царь или польский король?

К началу 1550-х гг. становилось все яснее, что орден представляет собой легкую добычу. В сентябре 1552 г. на тайной встрече Сигизмунда II с герцогом Альбрехтом Прусским в Крупишках и Брайтенштайне король поручил ему разработать план инкорпорации Ливонии по образцу присоединения Пруссии 1525 г. Главным мотивом будущей интервенции было нежелание уступить русским: Ливония должна быть превращена в лен Ягеллонской монархии, чтобы «не достаться Московии». Историк А. Н. Янушкевич также считает, что Ливония оказывалась выгодным плацдармом для военного противостояния Великого княжества Литовского с Россией, не говоря уже об экономических выгодах от этой инкорпорации.^[173]

И польские, и прусские, и ливонские политики отдавали себе полный отчет, что Ливония не сможет противостоять Московии в случае серьезного военного конфликта. Причем, как и Россия, Польша апеллировала к очень древним, забытым и никогда не исполнявшимся договорам: в 1366 г. император Священной Римской империи Карл IV Люксембургский признал за польским королем Казимиром Великим и его наследниками титул протектора Рижского архиепископства. Теперь Сигизмунд II «вспомнил» об этом ягеллонском наследстве и напомнил, что является протектором и покровителем Вильгельма, рижского архиепископа.

Вильгельм в декабре 1552 г. горячо убеждал магистра фон Галена, что только Королевство Польское и ВКЛ в состоянии противостоять силе и мощи великого князя московского. Поэтому как было бы замечательно, если бы польско-литовская армия собралась бы около ливонской границы. Правда, фон Гален на призыв появления чужой армии у границ Ливонии отреагировал сдержанно и указал на необходимость соблюдения принципа нерушимости границ. В ответ Вильгельм отправил очень взволнованное письмо, что нет никаких свидетельств, будто бы литовские войска собираются нарушить границу, они не захватчики, а защитники. Король Сигизмунд И, справедливый сосед Ливонии, будет соблюдать все достигнутые соглашения.^[174]

Таким образом, уже в конце 1552 г. был фактически продекларирован план вовлечения Ливонии в орбиту политики Короны, план предоставления военной помощи в обмен на политический союз. «Страшилкой», в значительной мере спекулятивной, здесь выступала Россия. И Вильгельм, и магистр искали контактов с Сигизмундом II. Со стороны архиепископа это было поручено его канцлеру Христофору Штурцу, со стороны магистра – советнику Иоганну фон Бокхорсту. При этом Вильгельм хотел вести переговоры с польским королем отдельно от магистерского посла. Рижскому архиепископу помогал Альбрехт, выступавший посредником.

В апреле 1554 г. на переговорах орденского канцлера Кристофера Буттихера с датским королем Христианом III обсуждался вопрос о претензиях Копенгагена на ливонские земли. Орден хотел получить зафиксированные в договоре гарантии отказа датской короны на территориальные претензии, а Христиан III с разными отговорками затягивал принятие подобного решения. Он требовал от магистра предоставления документальных свидетельств о правах ордена на Северную Эстландию. В результате желаемые для рыцарского государства договоренности достигнуты не были, Дания сохранила для себя возможность ставить под сомнение территориальное единство Ливонии. Звучало также требование передачи Нарвы в виде обеспечения старинных денежных займов ордена у датской короны. Магистр надеялся только на мирный ливонско-датский договор 1544 г., гарантом которого выступал император Священной Римской империи. Это соглашение могло удержать Христиана III от попыток решить территориальный вопрос военным путем.

Эти ожидания в какой-то мере оправдались: в 1554–1556 гг. Дания формально не вмешивалась в разгорающийся конфликт вокруг Ливонии, несмотря на все попытки, предпринимаемые Польшей и Пруссией, вовлечь Христиана III в антиливонский союз. Датский король считал, что Ливония должна оставаться частью Священной Римской империи и никакого передела власти и тем более подчинения отдельных частей орденского государства другим странам быть не должно. В то же время Дания была заинтересована в решении вопроса о взимании дани с провинций Гарриен и Вирланд и неоднократно выдвигала данное требование на переговорах с Ливонией.^[175]

У Альбрехта к тому времени возник к ордену и личный счет: весной 1554 г. был раскрыт заговор герцога Генриха Брауншвейгского и немецких рыцарей. Мятежники хотели свергнуть Альбрехта, которого считали предателем, и восстановить из Пруссии Тевтонский орден во всем его средневековом блеске и могуществе. Заговор был разоблачен, Сигизмунд II направил послов в Священную Римскую империю, Поморье, Гданьск, Ливонию, Бранденбург с призывом не поддерживать мятеж. Генрих, осознав, что его планы провалились, уехал в Голштинию. Но было понятно, что такие заговоры неизбежны и будут повторяться, пока существуют ливонские рыцари.

В этом международном контексте ливонский вопрос и для Пруссии, и для Короны приобрел особую остроту. В августе 1554 г. в Вильно прибыл прусский посол Асвер фон Брандт. Он привез секретный мемориал с планом покорения Ливонии. В основу была положена модель присоединения Пруссии 1525 г. Польша должна предложить ордену свою защиту от нападения русских на условиях признания короля сюзереном магистра. Герцог рассчитывал, что висящий над головой ливонцев дамокловым мечом русско-ливонский договор 1554 г., по которому они обязались платить Юрьевскую дань, сделает их более сговорчивыми. Ливонии нужны гарантии обороны от русской агрессии, это очевидно. И Корона должна быть готова их предоставить – в обмен за инкорпорацию по прусской модели. Кроме того, на случай, если страха, что «русские идут», окажется недостаточно, герцог предлагал пугать ливонцев возможной датской агрессией и потерей Гарриена и Вирланда. Одновременно надо подталкивать к началу борьбы за эти провинции датского короля Христиана III, чтобы угроза не казалась ливонцам беспочвенной.^[176]

«Война коадъюторов» как провокация польской Короны

Альбрехт приступил к активным действиям. В феврале 1555 г. в Шверине он провел переговоры с мекленбургским герцогом Яном Альбрехтом, на которых и родилась идея использовать для дестабилизации обстановки в Ливонии назначение коадъютором рижского архиепископа молодого герцога Христофора Мекленбургского. Оно было прямым нарушением рецесса Вольмарского ландтага 1546 г., по которому представитель наследственной аристократии не мог быть назначен коадъютором или епископом, поскольку это грозило секуляризацией ордена.

План Альбрехта, подготовленный к июню 1555 г., был прост. Назначение Христофора, «многообещающего юноши 18 лет» (род. 1537), должно будет вызвать недовольство руководства ордена. Видимо, кроме того, был расчет и на то, что Христофор окажется несовместим с суровым миром северных крестоносцев в нравственном отношении. Потеряв отца в 10 лет, юноша получил «женское воспитание» при дворе его матери в обществе придворных дам. В 16 лет он впервые оказался игрушкой в руках политиков – был послан в Париж в качестве заложника от протестантских князей. В 17 лет стал обладателем титула епископа Ратценбургского. По словам Г. В. Форстена, Христофор был «…изнеженный, под постоянной опекой боготворившей его матери, для своих лет слишком рано вкусивший всех мирских удовольствий в бытность свою во Франции, религиозно индифферентный, без надлежащего образования, занятый одною только мыслью, как бы веселее и беспечнее провести жизнь..».^[177]

Такой заместитель главного католического владыки страны не мог не вызывать раздражения у ордена. С Вильгельмом у рыцарской верхушки и без того непростые отношения. По мнению Альбрехта, коадъюторство Христофора спровоцирует выступление ордена против Рижского архиепископства – и тогда Сигизмунд II получает законное право вмешаться в конфликт как протектор и родственник Вильгельма. Вмешательство может иметь любые формы – вплоть до отправки войск на защиту архиепископа и его коадъютора, то есть фактически – военного вторжения и интервенции. Сигизмунд II должен незамедлительно отправить послов к архиепископу с уведомлением его об этом плане и гарантиями поддержки в любой ситуации.

1 сентября 1555 г. на встрече с Альбрехтом Сигизмунд II принял план и обещал оказать Христофору полную поддержку. 27 сентября последний через Штетин, Данциг, Мальборк и Кенигсберг выехал в Ливонию. Ровно через два месяца, 27 ноября 1555 г. он прибыл в замок Кокенгаузен, для встречи с Вильгельмом и капитулом.

Все действующие лица были в сборе, и 9 декабря 1555 г. большая политическая игра началась. Ставкой в ней была судьба Ливонии. В этот день Вильгельм отправил магистру Генриху фон Галену (избран главой ордена в 1551 г.) письмо, в котором извещал о прибытии Христофора и о своем желании назначить его своим коадъютором. Этот выбор поддержан римским королем Фердинандом, мекленбургским герцогом Яном Альбрехтом, а также князьями империи. Все эти сановники не признают решения Вольмарского ландтага 1546 г., и с этим ордену придется считаться. Поэтому Вильгельм просит магистра или согласиться с кандидатурой Христофора, или четко и недвусмысленно обозначить свою позицию по этому вопросу.

Генрих фон Гален занял уклончивую позицию: он не отказал Христофору, чтобы не ссориться с его влиятельными покровителями, но и не поддержал его кандидатуры. Он ответил, что в январе 1556 г. в Вендене соберется орденский конвент, который и рассмотрит проблему.

12 января 1556 г. на заседании конвента в Вендене выступил польский посол Каспар Ланский. Он предъявил требование Сигизмунда II как протектора рижского архиепископа избрать коадъютором Христофора. Конвент подумал два дня и 14 января пришел к выводу, что он неправомочен принимать какие-либо решения, а утвердить или отклонить кандидатуру коадъютора может только общеливонский ландтаг.^[178] Ланский попытался настоять и получить более четкий ответ, неважно, положительный или отрицательный. Отрицательный для реализации планов Альбрехта – Сигизмунда II был бы даже лучше. Но руководство ордена проявило стойкость и продолжало отделываться туманными высказываниями.

28 января 1556 г. рижский капитул, собравшийся в замке Лемзаль, избрал Христофора коадъютором. Тем самым магистр просто был поставлен перед фактом. Таким образом, реализация плана Альбрехта началась. Сперва казалось, что он провалился – несмотря на все усилия Вильгельма, руководство ордена заняло уклончивую позицию, избегая резких выступлений и заявлений. Христофора не поддерживали, но и не выгоняли со скандалом. Магистр ссылался на конвент, конвент – на общеливонский ландтаг. Орден всеми силами противился эскалации конфликта. Эффект от недовольства назначением Христофора оказался куда меньшим, чем ожидали Сигизмунд II и Альбрехт.

Вольмарский ландтаг в марте 1556 г. признал Христофора Мекленбургского коадъютором, хотя и несколько ограничил его в правах. Но в качестве «ответной любезности» ландтаг принял еще одно решение, которое и обострило обстановку до предела. Магистру Генриху фон Галену также был нужен коадъютор. На этот пост претендовал маршал Яспер фон Мюнстер. Однако был избран другой человек – феллинский командор, вестфалец по происхождению, Вильгельм Фюрстенберг. Это вызвало раскол ордена на сторонников фон Мюнстера и союзников Фюрстенберга.