Текст книги "«От ордена осталось только имя...». Судьба и смерть немецких рыцарей в Прибалтике"

Автор книги: Дмитрий Вебер

Соавторы: Александр Филюшкин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 15 страниц)

Одним из факторов роста политического влияния ливонских городов было их экономическое положение и принадлежность к Ганзейскому союзу. Еще до завершения военной кампании 1368–1370 гг. Дания и двадцать три ганзейских города, в числе которых была и Рига, подписали Штральзундский мир. Согласно его условиям, подтверждались все прежние и предоставлялся ряд новых привилегий, но уже не отдельным городам, а Ганзе в целом. Снижались пошлины, ганзейские фогты в Дании получали право высшей юрисдикции, а также Дания не могла короновать своих государей без согласия Ганзы. Вскоре возникло другое препятствие влиянию торгового союза. На сей раз во Фландрии, к которой в 1388 г. была применена блокада. Но, несмотря на ее общеганзейский характер, ливонским городам удалось добиться для себя особых условий, позволявших им продолжать торговать со своими фландрскими контрагентами.

Уже в первой половине XV в. ливонские города Ганзы, в особенности Рига, Ревель и Дерпт, стремились проводить собственную экономическую политику, что во многом было связано с начавшимся упадком Ганзейского союза.^[75] В частности, с 1436 г. торговля с Русью стала осуществляться только через Ревель, Ригу, Пярну и Дерпт, и полностью ими контролировалась. Они стали избегать посредничества любекского отделения и напрямую следовали в Антверпен, а после подписания Утрехтского мира 1474 г. у них появилась возможность прямой торговли с английским купечеством.^[76]

В связи с таким влиянием городов важными причинами разногласий между ними и рыцарством были вопросы экономического свойства, обсуждаемые на ландтагах. Можно выделить две основных проблемы – вопрос о поставках зерновых и о достоинстве монеты. Здесь следует вспомнить, что, согласно ландесорднунгу 1422 г., порядок созыва общеливонских сословных съездов ограничивался только представителями ландесгерров.

Важное экономическое значение ганзейских городов обуславливало и серьезную политическую роль бюргерства как сословия. Однако лишь к середине XV в., в период так называемой Валкской конфедерации (1435–1441), рыцарство и горожане стали полноправными политическими игроками в решении внутриполитических вопросов.^[77] Однако на протяжении всего XV столетия политическая роль представителей бюргерства на ландтагах была недостаточно крепкой, чтобы оказывать сколько-нибудь существенное влияние на происходящие внутриполитические процессы.

В XV–XVI вв. важнейшим вопросом ливонской торговли была проблема хождения монет и их веса. Положение рижских талеров было нестабильным не только по отношению к марке чистого серебра (табл. 1), но и к рейнскому гульдену (табл. 2).^[78] В первой половине XVI в. сохранялась аналогичная ситуация. Следует учитывать, что начиная с 1515 г. в Ливонии, кроме мелких номиналов, были также крупные и высокопробные виды монет, что открывало возможности для монетной спекуляции. Сразу вспоминается закон Коперника – Грэшема, идеи которого были высказаны сначала Николаем Коперником в трактате «Monetae cudendae ratio» в 1526 г., а в 1560 г. Томсом Грэшемом. Основная его мысль заключается в том, что лучшие монеты исчезали из обращения, что в конечном счете приводило к ухудшению стопы.

Таблица 1. Отношение рижской марки к марке чистого серебра во второй половине XV – начале XVI в.

Таблица 2. Соотношение рейнского гульдена и рижской марки во второй половине XV – начале XVI в.

В целом для рассматриваемого периода характерно удорожание серебра (около 68 %). Коррекция содержания металла в монете происходила поэтапно (в 1531–1532 и в 1553–1554) и примерно соответствовала повышению цен на серебро.^[79]

В одном из посланий горожане изложили свою точку зрения на данный вопрос. Также считая основной проблемой неверное соотношение между монетами обоих видов, они были не согласны понижать курс золотых денег: «…использовать все возможные пути и средства для того, чтобы обеспечить всю землю обращаемыми деньгами в достаточном количестве, с тем чтобы можно было добиться их размена. Для этой цели много добра и непременную пользу принесет осуществление изменения монет по стоимости рейнского гульдена».^[80]

Но магистр и рыцарство продолжали настаивать. В конце 1531 г. Плетенбергом среди предложенных Ревелю вопросов для обсуждения на ландтаге был включен и пункт о необходимости исправить сложившуюся ситуацию в монетном деле. Для обоснования предполагаемого в документе понижения курса золотых монет он ссылался на важность решения денежных проблем для всей Ливонии. Магистр подчеркнул, что вывоз качественных монет не только приносит ущерб правителям, но и приводит к упадку всей экономики в целом. Результатом этого стало решение Вольмарского ландтага 1537 г., согласно которому курс золотых монет был все-таки понижен. В начале 50-х гг. XVI в. предпринимались попытки ввести фиксированную стоимость ввозимого серебра, в частности талеров, а для желающих продавать их русским установить соотношение 1/8 от ввозимого серебра.

Не менее важным предметом спора между городами и рыцарством был вопрос о беглых крестьянах. Особенно он обострился на рубеже XV–XVI вв., когда быстро развивалось мызно-барщинное хозяйство.^[81] Стоит отметить, что в данном случае значительное влияние оказала правовая система городов. Наибольшее сопротивление рыцарству оказал Ревель, где действовало любекское право, содержавшее положение о невыдаче крестьян, проживших в городе более одного года и одного дня. Впоследствии к этой борьбе подключились другие города. Объединение сил городской курии произошло во второй половине 20-х гг. XVI в., что, возможно, было связано с необходимостью отстоять распространявшееся в городах евангелическое учение.

Глава 3

Столетие движения по наклонной плоскости

Путь Ливонии к кризису с конца XIV до конца XV в.

Проигранная битва за Жемайтию

Ливония, как уже говорилось, была частью германского мира, но своего рода островом, который не имел с этим миром общей границы. При взгляде на карту видно, что Пруссию и Ливонию разделяла литовская Жемайтия (по-немецки она называлась Самогития). Из-за этой территорий шла борьба с Великим княжеством Литовским весь XIV и начало XV в. Рыцари пытались «срубить» перешеек и создать объединенную территорию Немецкого ордена на всем протяжении балтийского побережья от Поморья до Финского залива. Жемайты же были категорически не согласны с планами их покорения – на примере множества истребленных представителей племен прусов и ливов было ясно, к чему приводит приход крестоносцев. Ситуация усугублялась религиозным противостоянием: жемайты, как и значительная часть литовских племен, были язычниками. Вместе со своим государством – Великим княжеством Литовским – они воспринимались как объект крестовых походов. Их надо было покорить, сломить, обратить на путь истинный.

«Страшный сон» немецких рыцарей, что Литва примет крещение от кого-то другого, стал сбываться в конце XIV в. После Кревской унии 1385 г. началось вхождение Литвы в католический мир. Орден активно враждовал и с Литвой, и с Польшей. Он надеялся на победу, поскольку в Литве разворачивалась борьба за власть между польским и литовским королем Ягелло-Владиславом и великим князем литовским Витовтом. Ливония здесь пыталась вести собственную партию, отличную от прусского руководства ордена. А именно – играть на противоречиях внутри Великого княжества Литовского, благо недостатка в князьях с сепаратистскими настроениями в нем не было. И за счет этого укреплять положение и влияние Ливонии.

Полоцкий князь Андрей в 1385 г. заключил с ливонским магистром фон Эльцем договор о переходе Полоцка под сюзеренитет Ливонского ордена. Русские и ливонцы три недели вместе разоряли Восточную Литву. В 1390 г. войско ливонцев поддержало соперника Ягелло – Витовта – в походе на Вильно. Осада длилась пять недель, устояли только Верхний и Нижний замки Вильно, а город оказался разорен. В боях погиб брат Ягелло – Каригелло. Победители насадили его голову на пику.

Однако надежды ордена не сбылись – король Владислав-Ягелло умел находить компромиссы и в 1392 г. заключил с Витовтом Остовский договор, по которому Литва фактически переходила под власть Витовта, а Ягелло был лишь ее номинальным правителем. Витовта это вполне устроило, и орден потерял шанс сыграть на противоречиях своих врагов.

В апреле 1398 г. между Витовтом и орденом был подписан Гродненский договор, по которому Витовт отказывался от Жемайтии, главной «земли раздора» между Литвой и орденом. Взамен он получил некоторые спорные земли на прусской границе, а также гарантии мира со стороны рыцарей и даже присылку воинского рыцарского контингента в ряды литовской армии (что еще недавно трудно было себе представить). Важно, что Литва и Ливония по этому договору поделили сферы интересов на востоке: Ливония зафиксировала свои интересы на Псков, а Литва – на Новгород. В октябре 1398 г. этот договор был утвержден великим магистром Конрадом фон Юнгиненом и ливонским магистром Веннемаром фон Брюгеней и получил название Салинского договора.

Печать великого князя Литовского Витовта

Причиной чудесного изменения орденско-литовских отношений было стремление Витовта на юг, к большой войне с Ордой. Орден это всячески поощрял – во-первых, это была война с нехристианами, во-вторых – военная активность Литвы переносилась из Прибалтики на юг, и рыцарское государство вновь становилось хозяином в регионе.^[82] Витовту же для войны на юге был нужен мир на севере, да и обретение такого военного союзника, как немецкое рыцарство, сулило большие перспективы.

Будущее Прибалтики решилось далеко на юге, в приднепровских степях, на реке Ворскле. 12 августа 1399 г. татарская армия Тимур-Кутлука наголову разгромила интернациональное и поликонфессиональное войско Витовта. Надежды на покорение Литвой юга Восточной Европы были утрачены. И политическая активность вновь возвращается в Прибалтику. Витовт в 1400–1402 гг. выступил в поддержку Жемайтии, восставшей против власти ордена. В последующие годы литовский правитель всячески лавировал, то заступаясь за жемайтов, то выдавая их ордену, то воевал с рыцарями, то поддерживал Ливонский орден в его нападении на русский Псков в 1408 г.

Однако дипломатические маневры не могли быть бесконечными, и в 1409–1411 гг. между Литвой и Тевтонским орденом вспыхнула война за Жемайтию, получившая название «Великой войны». Прусское рыцарство заявило, что настала решающая битва христианского мира с язычеством. Ливония, видя, что ситуация приобретает критический характер, фактически уклонилась от участия в сражении. 15 июля 1410 г. под Танненбергом (Грюнвальдом) Немецкий орден был разбит объединенными войсками Ягелло и Витовта. Польские и литовские отряды вторглись в прусские владения ордена и брали один замок за другим. Войну остановил только контрудар Ливонского ордена, чьи войска вошли в беззащитную Литву, что показало ее уязвимость. По Первому Торуньскому миру (1 февраля 1411 г.) Жемайтия перешла к Литве на время правления Витовта и Ягелло, орден получил обратно другие потерянные земли, но должен был заплатить 260 000 гульденов репараций, что, по словам немецкого историка Хармута Бокмана, сравнимо с унизительными условиями Версальского мира 1919 г.^[83]

Битва при Грюнвальде, 1410 г. Гравюра из издания польской хроники Мартина Бельского 1554 г.

На Констанцском соборе в 1415 г. католические прелаты разбирали спорный вопрос о Жемайтии. Орденская делегация объявила, что любой враг ордена автоматически является врагом христианской веры, уничтожать которых – долг каждого христианина. Поэтому война с язычниками в Прибалтике, с Великим княжеством Литовским и даже с Польшей, которая покровительствует еретикам, совершенно оправдана. Польские знатоки канонического права утверждали, что орден надо упразднить как утративший смысл существования: в регионе нет столько язычников и еретиков – ему не с кем бороться. Они потребовали изгнать Немецкий орден из Прибалтики и ликвидировать его по образцу ордена тамплиеров. Собору была предъявлена делегация из 60 крестившихся жемайтов – мол, претензии ордена беспочвенны, никаких язычников в крае уже нет. Интересно, что интересы рыцарей на соборе отстаивал ливонец, рижский архиепископ Иоганн фон Валленрод. Проекты высылки Ливонского ордена из Прибалтики высказывались и в дальнейшем. Так, при заключении польско-датского союзного договора 1419 г. обсуждалась идея переселить Ливонский орден на Кипр, а его земли поделить между литовцами и датчанами.^[84]

Рост влияния Ливонии, которого она не хотела

Возникновение планов ликвидации Ливонского ордена было связано с началом заката эпохи крестоносцев на Балтике. Поляки теснили прусских рыцарей, а Немецкий орден в Ливонии также постепенно терял одну позицию за другой. В 1422 г. был заключен Мельнский мир, по которому рыцари окончательно отказались от Жемайтии. В 1426 г. состоялась демаркация ливонско-литовской границы, которую еще недавно орден категорически не признавал. Ливония вмешалась в междоусобную войну внутри Великого княжества Литовского. Там во второй трети XV в., после смерти Витовта, шла борьба – за литовский трон соперничали князья Сигизмунд и Свидригайло.

Между орденом и Свидригайло в 1431 г. был заключен военный союз. Однако ливонцы сделали ставку не на того человека. Их стали просто бить в сражениях. Уже 13 сентября 1431 г. прусско-ливонское войско было разбито поляками под Наклом. В плен попал даже ландмаршал Вернер фон Нессельроде. Захваченные немецкие знамена были вывешены в кафедральном соборе Кракова.^[85]

Проблема была в том, что Ливония своим участием в боевых действиях на стороне Свидригайло не просто вмешалась во внутреннюю войну в Королевстве Польском и Великом княжестве Литовском – она нарушила Мельнский «вечный мир» 1422 г., то есть дала Польше все законные основания на нее напасть. В ноябре 1432 г. ливонцы выступили к Полоцку на помощь Свидригайло, но, верные себе, на один день опоздали к месту решающей битвы. 9 декабря 1432 г. под Ошмянами Свидригайло был разбит. Понимая, что без союзников ему не победить, мятежный литовский князь начинает торговать землями своей страны: обещает отдать немецким рыцарям Палангу с побережьем в обмен на военную помощь. Для рыцарей это была бы серьезная победа: к ним переходила бы часть Жемайтии, и реализовывалась бы давняя цель ордена об объединении по суше Пруссии и Ливонии. Проблема была только в том, что Свидригайло обещал земли, которые он не контролировал. В результате этот эпизод так и остался эпизодом: никаких земель орден не получил.^[86]

В феврале 1433 г. ливонцы под началом самого магистра по приглашению Свидригайло вторгаются в северные земли Великого княжества Литовского, берут несколько крепостей, крупнейшей из которых был замок Ужпаляй, где было захвачено 3000 пленных. В марте 1433 г. литовскую границу переходит отряд комтура Динабурга. В июле ливонцы участвуют в походе Свидригайло под Вильно. Однако вскоре выяснилось, что у них хорошо получаются погромы незащищенных деревень и взятие малоукрепленных замков, а к долгим походам и осадам серьезных крепостей они мало приспособлены. Уже в сентябре уставшее ливонское войско, оставив своего союзника, вернулось в Ливонию. С Сигизмундом – противником Свидригайло – орден заключил Ленчицкое перемирие.

В августе 1434 г. Ливония разорвала перемирие и объявила войну Сигизмунду. Ее войска вошли в Жемайтию. Первый отряд погромил деревни, захватил пленных и благополучно вернулся назад. Второй нарвался на войско жемайтов и был разбит. Третий, услышав о судьбе второго отряда, тотчас повернул обратно в Ливонию. На этом, собственно, участие ливонцев в войне в 1434 г. закончилось.^[87]

В 1435 г. объединенное войско сторонников Свидригайло (ядро которого составляли ополчения Смоленска, Витебска и Киева) и Ливонского ордена под командованием магистра Франке Керскорфа и маршала Вернера Нессельроде двинулось на Вильно и Тракай. 1 сентября в битве при Вилькомире у оз. Жирнаяй ливонская армия была уничтожена, ее командиры, в том числе магистр, пали в бою. Свидригайло бежал.^[88]

Эта битва знаменовала собой конец активного участия ордена в делах великого княжества Литовского. Ливония ослабела настолько, что в 1435 г. Рижское архиепископство, конфликтовавшее с орденским начальством, выбрало своим опекуном польского короля Владислава III и великого князя литовского Сигизмунда Кейстутовича. В 1435 г. на переговорах в Бресте обе ветви Немецкого ордена взяли обязательство не вмешиваться во внутренние дела Литвы и не признавать никакого великого князя литовского, если его не одобрят король Польши и королевский совет.

Орден строго соблюдал этот мир вплоть до начала 13-летней войны Пруссии с Польшей 1454–1466 гг. В 1466 г. прусские рыцари потерпели поражение. Особенно позорным было падение Мариенбурга, столицы ордена: за неимением средств магистр отдал его в залог военным наемникам под невыплаченное жалование. Как только истек срок залога, наемники просто продали его. По Второму Торуньскому миру Данциг, Мариенбург и все земли по обеим берегам Вислы были навсегда утеряны. Столицей тевтонцев стал Кенигсберг. Предполагалось, что отныне магистр должен оказывать Польше военную помощь, а также что в будущем орден на 50 % будет состоять из поляков. Польша также требовала выплаты больших репараций. Ее амбиции были остановлены только тем, что римский папа не ратифицировал Второй Торуньский мир как несправедливый по отношению к ордену. Но все территориальные захваты уже свершились, и их изменить было нельзя. Географически центр орденской жизни сместился на восток, в Восточную Пруссию и Прибалтику.

Это повышало роль Ливонии, практически не участвовавшей в войне и сохранившей свой статус. Но вот чего Ливонии было совсем не нужно, так это становиться лидером немецкого рыцарства в Прибалтике. У нее для этого не было ни амбиций, ни военного и экономического потенциала. И если раньше взоры антигерманских политиков были направлены в сторону Пруссии, то теперь, после ее поражения и ослабления, они все чаще обращаются в сторону Ливонии.

Уцелевшей в перипетиях войн второй трети XV в. Ливонией начали интересоваться другие страны, в частности Дания. С середины XV в. она постоянно с трудом подавляла стремление к свободе Швеции и на всякий случай начала просчитывать варианты: а чем компенсировать возможную утрату шведских земель? Ливония представлялась весьма адекватной заменой. Датский король Христиан I в 1454 г. пытался сыграть на трудностях Пруссии в ее войне с Польшей и предложил военную помощь в обмен на право ввести гарнизоны в несколько ливонских замков. Христиан рассчитывал, что так, исподволь, начнется датское возвращение в Ливонию. Главное – захватить крепости, орден все равно не сможет выбить оттуда датских солдат. Датчан сгубила жадность – они потребовали «подъемные» в 60 000 рейнских гульденов, а обнищавший орден не смог их заплатить.^[89] В итоге соглашение было сорвано. Христиан I, правда, успел в 1456 г. принять титул «герцог Эстонский», выдавая свои будущие намерения.

Среди европейских дипломатов ходили слухи о тайных планах короля Христиана создать грандиозную антишведскую коалицию из всей Европы. В этих планах всем нашлось дело: папа римский должен был отлучить шведов от церкви, Великое княжество Московское – атаковать Швецию с востока, Шотландия – напасть с запада, а Дания, Польша, Померания и Мекленбург – с юга. Шведов большей частью надлежало физически истребить и заменить шотландцами. В Стокгольме срыть укрепления и отдать его на разграбление иностранцам, если кто-то захочет подобрать этот никчемный город.^[90] Планы были замечательные, но абсолютно нереальные. С таким лихим датским королем надлежало вести себя крайне осмотрительно.

Ливония подхватила знамя, выпадающее из ослабевших рук Пруссии, и в 1457 г. заключила с Данией собственное соглашение. У ордена, уклонившегося от активного участия во всех предыдущих войнах, деньги были. В итоге Ливония купила себе на службу за 1000 гульденов ежегодно на 15 лет небольшой датский флот и отряд наемников в 300–500 человек. Король просил еще крепость Мемель, но ливонцы ухитрились ее отстоять в переговорах.

Рыцарский меч или купеческие весы?

Загадки русско-ливонской торговли

В начале XV в. Ливония соседствовала с двумя русскими землями: Псковской, на долю которой приходилось 480 км русско-ливонской границы, и Новгородской (20 км). Русские рубежи прикрывал ряд крепостей. Новгородскую границу сторожил Ям на реке Луге, основанный в 1384 г. и располагавшийся примерно в 30 км напротив Нарвы. Псков же отгородился от Ливонии целой сетью так называемых псковских пригородов, небольших пограничных крепостей: Изборск, Остров, Белье, Коложа, Гдов и др.

Отношения между Новгородом, Псковом и Ливонией в XV в. можно обозначить двумя словами: война и торговля. Причем они были взаимосвязанными. Войны происходили из-за мелких территориальных споров и гораздо чаще – из-за противоречий по торговым вопросам.

В экономическом плане Ливония была государством-транзитером, обеспечивающим перевоз товаров из Литвы и России на Запад и обратно. В конце XV в. ее доля в ганзейской торговле составляла около 38 % (для сравнения – Пруссии всего 18 %). Но собственно ливонское ремесло не играло большой роли, без его продукции могли обойтись все участники транзита.

Для Ганзы Ливония была восточной оконечностью зоны доминирования германской торговли, посредником между Западной и Восточной Европой (Великим княжеством Литовским и Русью в лице Новгорода и Пскова). И в этой роли она была востребована и нужна германскому миру. Из русских земель шел выгодный поток товаров, а как рынок сбыта они были бездонны. Историк М. Б. Бессуднова, пользуясь терминологией Ф. Броделя, назвала мир восточной Прибалтики «миром-экономикой», состоящим из треугольника «Ливония – Новгород – Псков».^[91] Здесь каждый элемент был на своем месте и сотрудничал с другим на взаимовыгодных условиях.

Конечно, отношения внутри этого «мира-экономики» не всегда были безоблачными. Здесь стоит остановиться на особенностях ливонской торговли. Исследования Μ. П. Лесникова применительно к XIV–XV вв. показывают, что европейские купцы, торговавшие на Балтике, по документам, имели очень низкий процент прибыли – от 5 до 22 %, но в основном не более 5–6 %.^[92] Эта картина никак не стыкуется с тем значением, какое современники придавали балтийской торговле, и с теми богатствами, которые она наглядно приносила (что видно из роста благосостояния того же Любека, Ревеля, Риги, который происходил явно не за счет 5 % прибыли).

Получается некая загадка: если купцы перепродавали в Любеке товар, купленный в Новгороде, почти по той же цене, то зачем они вообще занимались этой торговлей?

Разгадка кроется как в психологии купечества того времени, так и в особенностях торговых операций. Средневековая этика требовала т. н. «равной цены»: за сколько купил, за столько и продал. Сверхприбыли в 20, 50 и тем более 100 % считались неэтичными. Прилично было получить за свои труды лишь небольшой процент. Однако буквальное соблюдение таких этических принципов делало бы торговлю невыгодной.

Поэтому изобретались различные приемы, как прятать прибыль. Одним из них была дифференциация мер веса, длины и объема. И. Э. Клейненберг показал, что в разных пунктах в одну и ту же меру вкладывалось разное содержание. Например, шиффунт воска в Новгороде содержал 480 фунтов, в Ливонии он превращался уже в 400 фунтов, а в Любеке – в 320!^[93] Разница в 160 фунтов потом продавалась отдельно и составляла чистую прибыль, при этом купеческая этика как бы соблюдалась, поскольку цена почти не менялась. Аналогичную картину рисует Н. А. Казакова: ласт импортируемой соли в Ревеле ганзейцы определяли в 15 мешков, но в Новгороде он превращался уже в 12.^[94] Кроме того, существовала практика так называемых «наддач» (upgift), которые ганзейцы взимали практически со всех товаров: это пробы, образцы товара (отломанные куски воска, меха «на пробу»), которые брались бесплатно, как бы в качестве проверки товара, и часто составляли довольно значительные объемы. Поскольку эти предметы не были куплены, то они официально не включались в приобретенный товар и их последующая продажа составляла нигде не учитываемую чистую прибыль купца и при этом никак не нарушала средневековую этику.

Этика «справедливой цены» парадоксальным образом сочеталась с допустимостью правила «не обманешь – не продашь». Обмен, обвес, всучивание гнилого товара под видом первоклассного неэтичным не считались, а наоборот, свидетельствовали об искусности купца. Русские источники пестрят обвинениями в адрес и ганзейских, и ливонских купцов в подобных нарушениях.

Эти торговые споры нередко выливались в военные акции устрашения, демонстративные нападения на пограничные села, аресты купцов с товарами и ответные военные набеги «в назидание». Но, что характерно, вплоть до конца XV в. стороны – ни Ливония, ни Новгород, ни Псков – никогда не пытались друг друга покорить или завоевать. Вопрос так не ставился в принципе: экономически они были нужны друг другу. Войны были, но требовались только для того, чтобы отомстить за мелкие обиды или сделать соседей посговорчивей. Коммерция всегда оказывалась важнее. По удачному выражению М. Б. Бессудновой, взаимовыгодная торговля выступала «в качестве главного стабилизатора международных отношений».^[95]

От Нибурова мира до Наровского договора

В 1391 г. был подписан Изборский договор Ганзы, Ливонии и Новгорода о торговых делах. В 1392 г. он был утвержден в Новгороде и стал известен как «Нибуров мир» (его заключал посол Любека Иоанн Нибур). Это соглашение положило конец семилетнему конфликту и определило правила торговых отношений между Новгородом и Ливонией на много лет вперед.^[96] Договор защищал интересы купцов, устанавливал правила решения торговых споров, условия сыска по разбойным нападениям на иноземной территории и взимания пеней. Ганзейцы фактически получили свободу торговли в Новгороде, а русские – «путь чист», то есть беспрепятственный доступ для торговых сделок в Ливонию и право проживания в ливонских городах.

В военном же отношении возможности Ливонии, Пскова и Новгорода были примерно одинаковыми. Стороны могли воевать друг с другом, но сил для завоевания территории врага не хватило бы ни у одной из сторон. Если бы силы Новгорода и Пскова объединились, могла бы возникнуть угроза для Ливонии. Но весь XIV и XV вв. они друг с другом враждовали больше, чем с Ливонией, и, напротив, были готовы друг друга подставить. Псковский летописец объяснял этот раздор «завистью, дьявольским смущением» и называл «рагозой» – ссорой.^[97]

После заключения Литвой и орденом Салинского договора (1398) Псков был признан сферой интересов Ливонского ордена. На конфликт его подталкивал великий тевтонский магистр Конрад фон Юнгинен, который выдвинул проект присоединения к ордену, помимо Псковской земли, Водской пятины Новгородской земли.^[98] Ливония испытывала по поводу этих планов мало энтузиазма: из Феллина перспективы войны с русскими виделись иначе, чем из Мариенбурга. Одно дело – перехватывать купеческие караваны (как было в 1403 г., когда 9 псковских купцов, ехавших из Полоцка, ливонцы утопили в озере Нещерде, а товар забрали)^[99] или жечь беззащитные деревни. И совсем другое – сходиться в поле с псковскими или новгородскими войсками. Псковичи иной раз доставляли много неприятностей ливонцам: в 1403 г. в ходе набега под Нейгауз был уничтожен запас зерна, в 1414 г. – угнан скот. В 1428 г. рижский архиепископ Геннинг Шарфенберг писал в Бранденбург, что псковичи «…к нам враждебно настроены и доказывают это при каждом удобном случае, творя насилие… они повсюду, где только могут, нападают на наших людей, живущих на границе, грабят их, вешают, замучивают до смерти, и мы в нашем бессилии должны все это сносить, поскольку они, русские из Пскова, думают принудить нас таким образом к денежным выплатам, чтобы потом с полным на то основанием диктовать нам условия мира… Русские хотят войны, чтобы снова подчинить себе эту бедную христианскую страну, частью которой они уже овладели».^[100]

Ливония пыталась действовать чужими руками, а именно – воспользоваться враждой Новгорода и Великого княжества Литовского (по Салинскому договору, Новгородская земля оказывалась сферой интересов Литвы и Витовт пытался добиться от Новгорода подчинения и покорности). В 1406 г. Витовт вторгся в Псковскую землю, взял крепость Коложу, осадил Воронин. Псковский летописец писал: «Не бывала такая пакость с тех пор, как Псков встал».^[101] Псков обратился с просьбой о военной поддержке к Новгороду и получил отказ. Новгородцы объясняли это тем, что они помощь выслали, но псковичи сами от нее отказались и напали на новгородские городки Великие Луки и Ржеву.^[102] Псковичи же указывали, что в Луках они захватили коложский стяг – как он там оказался?^[103] Как всегда, установить, кто здесь прав, кто виноват, невозможно.

В августе 1406 г. войска Ливонского ордена, Курляндского и Дерптского епископств вошли в Псковскую землю, осаждали Изборск, Котелно и Остров. В октябре последовал ответный удар псковичей, они выиграли битву при Киримпе и один день осаждали город.^[104] Псков опять просит о помощи Новгород и вновь получает отказ. Зато его поддержала далекая Москва, приславшая воевод, орудие, людей. Как написано в Софийской Первой летописи, «…князь Великий Василий Дмитриевич разверже мир с великим князем Витовтом за пьскович…»).^[105]

В 1407 г. псковское войско ходило в успешный поход за реку Нарову и вернулось с большой добычей. Ответный удар Ливонского ордена был направлен на сам главный источник угрозы – Псков. Произошло трудное сражение при бродах через реку Великую в местечке Туховитичи. После тяжелых четырехдневных боев псковичи удержали броды, ливонцы отступили. Хроника Рюссова рисует совершенно героический облик магистра, грозы русских и спасителя Пруссии: «Конрад фон Фитингоф, который вел ожесточенную войну против русских и предпринял поход в Псковскую область, где имел сражение с русскими при водах Модды (Великая), убил из них 7000 человек и отбросил множество их в воду, так что они должны были потонуть. После такой победы магистр хотел далее преследовать своих врагов, но должен был воротиться ради пруссаков, на которых сильно нападали Ягелло, король польский, и Витольд, великий князь литовский, чтобы подать помощь и освобождение пруссакам».^[106] На деле все было гораздо скромнее, ни о каких 7000 утопленных псковичах говорить не стоит. В русской летописи в описании боев с ливонцами фигурируют отряды в несколько сотен человек, но не многотысячные – таких сил ни у Ливонии, ни у Пскова попросту не было.