Текст книги "«От ордена осталось только имя...». Судьба и смерть немецких рыцарей в Прибалтике"

Автор книги: Дмитрий Вебер

Соавторы: Александр Филюшкин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 15 страниц)

Однако взаимоотношения между рыцарством и орденом нельзя назвать безоблачными. Периодически возникали трения, связанные с правом, по которому было возможно возвращение ленного владения ландесгерру. Здесь можно привести два примера, относящиеся к XVI в. Они весьма показательны при анализе характера взаимоотношений между сюзереном и вассалом в Ливонии в это время.

В 1513 г. вассал ордена в Гарриене, рыцарь Герман Зойе, посчитав, что его права не соблюдаются, обратился к датскому королю. Следуя старому обычаю собственной защиты, он, тем не менее, нарушил обязательства перед магистром Плетенбергом от 1510 г., за что был приговорен к высшей мере наказания.

Одновременно магистру донесли, что Зойе стремился к укреплению своей власти, из-за чего и был предан в Феллине суду и приговорен к смерти. Однако, по ходатайству рыцарства, он был помилован, потеряв при этом свой лен.

Второй случай связан с Юргеном фон Унгерном, владельцем имений Пуркель и Виттенфельд в Вике, принадлежавших влиятельным наследным семействам в первой трети XVI в. Он был возвышен как сторонник Вильгельма, маркграфа Бранденбургского и в конце 1533 г. отправлен посланником к императору Священной Римской империи от имени Вильгельма, чтобы получить для него регалии и привезти в Ливонию. Позже мы встречаем фон Унгерна в Праге, при дворе римского короля Фердинанда. И, хотя ходатайство было тщетным, тем не менее эта поездка увеличила его влияние, и 7 февраля 1534 г. он получил титул фон Пуркель. На обратном пути из Рима в Падуе зимой этого же года он скончался. Между тем перспективы Вильгельма в Ливонии постоянно ухудшались. На Вольмарском ландтаге 1534 г. сословия призвали Вильгельма отказаться от Эзеля. Напрасно он пытался сохранить свои привилегии.

Весной 1534 г. Вильгельм собрал капитул, и дворянство Эзель-Вика признало его власть. В это же время, ввиду отсутствия Унгерна, архиепископ Шеннинг изъял двор Пуркель. Маркграф Бранденбургский поддержал вдову Унгерна. Архиепископ в письме от 21 апреля 1535 г. обещал «оказать ей милость» (der frawen zu gnaden) и поднять вопрос о вынесении решения данного вопроса на общем совете. 26 октября 1535 г. архиепископ снова согласился подтвердить законность и обоснованность претензий вдовы Унгерна Годеле Хастфер и ее детей, а в 1540 г. ему удалось их реабилитировать перед Вильгельмом, который подтвердил, что владения пожалованы фон Унгерну от архиепископа Шеннинга.

Рыцарство общалось не только со своим сюзереном, но и друг с другом, что не могло не приводить к судебным тяжбам. Роль судебной палаты второй инстанции в Гарриен-Вирланде с 1282 г. исполнял т. н. ландесрат, именуемый также рыцарским судом. Первоначально он проходил под председательством королевского поверенного, а с орденского времени – ревельского комтура и фогта Везенберга.^[47] По этому прототипу в каждом епископстве был создан епископский совет (Stiftsrat). Этот орган являлся высшим административным учреждением. В Эзеле его возглавлял епископ. Такие институты выполняли главным образом роль апелляционных органов (Berufungsinstanz).

Ландесрат Гарриен-Вирланда, как общая судебная инстанция, известен уже с конца XIII в. К этому времени относится образование маннтага, изначально обладавшего только судебными полномочиями, но использовавшегося и для решения внутренних вопросов. Позже их урегулирование осталось за ландтагом. Официально подобные собрания открылись в 1418 г. в Вальке, Вольмаре, Пернау, Феллине. Для рыцарства наибольшее значение имела возможность представлять свои интересы в 4 отдельных коллегиях.^[48] Таким образом, к первой половине XV в. уже можно говорить о сословно-представительном характере рыцарства Эзеля и Гарриен-Вирланда.

Положение рыцарства во многом зависело не только от возможности представлять свои интересы на ландтагах, но и от характера ленного права. Изначально полномочия ливонских вассалов в вопросах продажи или залога лена были также ограничены их сюзереном. Ограничения касались как объекта, так и субъекта ленного права. Юридическое положение последнего зависело от того, имел он наследников или нет. Что касается статуса объекта (в данном случае лена), он мог быть наследным, дарованным или находиться в совместном пользовании.

Здесь можно провести некоторое сравнение ливонского и саксонского права. Для последнего была характерна возможность отчуждения лена вассалом (продажа или ее заклад) лишь с согласия сюзерена. Это, видимо, было связано с тем, что при продаже господин не хотел иметь дело с нежелательным для него лицом, а в случае передачи лена за долги вставал вопрос, сможет ли отчуждатель должным образом выполнять ленную службу. При этом было не важно, имел вассал наследников или нет.

Например, вассал епископа, имевший лен в Эзель-Вике, или его вдова, получавшая пожизненную ренту, могли заложить его без согласия своего сюзерена лишь в случае крайней необходимости. Обоснование выглядело следующим образом: возвращение владений бездетного вассала или его вдовы обратно господину могло сказаться на будущем статусе лена. Отчуждение вопреки запрету или без ведома сюзерена считалось изменой. Даже если вопрос решался через суд, то, как правило, в пользу сюзерена. Подобная практика играла роль, в том числе, и как способ борьбы с расширением владений соседнего рода.

В Гарриен-Вирланде подобной практики не встречалось, что, возможно, связано с подчинением не церковным институтам, а орденской корпорации. После покупки этой территории орденом, чтобы заручиться поддержкой рыцарства, великий магистр Конрад фон Юнгинген 13 июля 1397 г. даровал землям Гарриен-Вирланда привилегии, расширяя право наследования, при котором владение могло, передаваться всем представителям рода, как по мужской, так и по женской линии. В случае если прервалась старшая, то лен переходил по наследству к другим представителям семейства, вплоть до пятой боковой ветви.^[49] Это именовалось гарриенским, или вирским, правом. Другим этапом стала отмена в 1457 г. Иоганном фон Мегде обложения поместий указанных земель военными налогами.

Впрочем, постоянное и все более масштабное подтверждение прав и привилегий выступало лишь одной из форм укрепления сословных позиций рыцарства. Все более явственным становилось формирование сословно-корпоративного самоуправления на уровне провинции. Четкую вертикаль приобрело представительство на местах. В начале конфессиональной эпохи на вершине рыцарской пирамиды каждой территории появляется глава рыцарства (Ritterschaftshauptmam): в Эзельском епископстве таковой пост существовал с 1527 г., в Гарриен-Вирланде – с 1557 г. Эта должность включала главным образом представительские функции не только в рамках ландтага, но и иных переговорных процессов.

В Эзеле глава рыцарства и еще 9 дворян участвовали в заседаниях епископального совета – штифтрата. Это стало результатом компромисса между епископом и его вассалами. Дело в том, что последние утверждали, что епископ при вступлении в должность клятвенно им обещал снять запрет апелляций на ландтаге и подтвердить их прежние права и обычаи. Епископ же говорил о неуважении к своей персоне, о неподобающих речах лидеров рыцарства Отто Юкскюля, Берндта Оведакера, Дирика и Лоренса Фаренсбахов на ландтаге 7—10 июля 1520 г. Когда епископ отказался от аппеляции, то представитель рыцарства от имени всего сословия отозвал данную ему присягу. Временному урегулированию способствовали два фактора – вмешательство магистра Вольтера фон Плетенберга и чума 1520 г. Позже, впрочем, споры разгорелись вновь, и только после Вольмарского ландтага 1522 г. епископ Линде пошел на уступки, подтвердив впоследствии данные ранее привилегии.

Непростые отношения складывались не только внутри одного сословия, но между сословиями и городами. Если мы говорим о XVI в., то особенно ярким примером выступают взаимоотношения между Ревелем и рыцарством Гарриен-Вирланда. Причиной могли быть как религиозные сюжеты, так и правовые. Что касается первого случая, то, например, в 1524 г., когда в городе начал распространяться протестантизм, рыцарство отправило своих представителей изложить магистру Вольтеру фон Плетенбергу свои претензии к Ревелю относительно посягательств на католическую веру, описывая поведение бюргеров с отрицательной стороны, что вполне объяснимо. Магистр отправил городу послание, завершив его следующим образом: «…депутаты усердно просили нас принять в этом деле целесообразные меры, чтобы положить конец такому соблазну, а злодеи понесли наказание, поскольку их поведение противоречит божественному и общественному порядку..»^[50] Плетенберг обратился к ревельцам с призывом вернуть монахам их имущество и не чинить препятствий их проповедям. Эффект оказался обратным. Бюргеры ворвались в главный монастырь, а также разорили церкви Св. Духа и Св. Олафа.

Многие правовые вопросы, как и общая внутриливонская ситуация, обсуждались на местных ландтагах.

Сословно-представительные собрания^[51]

Первая попытка организовать собрание сословий в Ливонии на регулярной основе была предпринята в 1422 г. Хотя сословия собирались и раньше, теперь была предпринята попытка сделать эти собрания ежегодными.^[52] Предполагалось, что место и время проведения ландтага будет определено архиепископом Рижским в согласии с другими ландесгеррами. Это было важным компромиссом между архиепископом и ландмайстером Немецкого ордена. Однако зафиксированные в процессе положения не принесли результата. Последующие годы показали, что такое согласие могло быть достигнуто лишь при наличии баланса власти между двумя ландесгеррами. Перерывы между ландтагами могли быть значительными: 1495–1498 и 1504–1507, 1508–1512, 1526–1530. Тем не менее, считается, что именно ландтагу Ливонская конфедерация обязана своим существованием. Местом собрания сословий в начале декабря 1435 г., после битвы под Вилькомиром, на котором было подписано соглашение между ландесгеррами при участии сословий, считающееся основой конфедерации, был Валк (совр. Валга/Валка).^[53]

Долгое время ливонский ландтаг созывался в разных местах. Каждый раз ландмайстер ордена и архиепископ должны были согласовывать место встречи. В XV в. ландтаги проводились, как правило, в малых городах в центре Ливонии – Валк, Вольмар или Венден.^[54] В XVI в. собирались в Феллине, как, например, в 1534 г. Однако большинство ландтагов проводилось в Вольмаре, особенно с начала XVI столетия. Таким образом, представляется, что архиепископ и ландмайстер пришли в XVI в. к согласию избрать Вольмар местом проведения сословно-представительных собраний. Возможно, этот выбор был обусловлен тем, что город располагал крупным залом совета, церковью, залом гильдии, а также подходящими жилыми помещениями.^[55]

Нерегулярность созывов ландтагов свидетельствует о необходимости наличия политического влияния для организации этого процесса. Так, в остальных землях Империи право созыва ландтага было суверенным правом местного ландесгерра.^[56] В землях, где в качестве ландесгерра выступало духовное лицо, зачастую для созыва сословно-представительного собрания требовалось согласие местного соборного капитула.^[57] В случае со светским сюзереном созыв сословий оставался в юрисдикции ландесгерра.^[58]

Несмотря на то что право созывать ландтаг исходило от сюзерена, имеются документальные свидетельства давления на него со стороны с целью организации собрания.^[59] Иначе обстояло дело с так называемыми маннтагами – собраниями сословий не общеливонского, а локального уровня. Так, в епископстве Эзельском, как и в архиепископстве Рижском, ландесгерры под давлением сословий отказались от своего права созывать подобные собрания, и инициатива перешла в руки местного рыцарства и представителей городов, собиравшихся практически ежегодно, начиная с 1524 г. для решения местных вопросов.^[60]

Общеливонские сословно-представительные собрания созывались исключительно ландесгеррами. Об этом может свидетельствовать наличие часто используемой формулировки в рецессах ландтагов. Во многих из них говорится о том, что архиепископ и ландмайстер bestimmet и/или vorschreven (определяют, предписывают).^[61] Тем не менее, использование этих формулировок в рецессах и в приглашениях не дает понимания того, кто был действительным инициатором того или иного ландтага. Это можно предположить, исходя из политической обстановки. К сожалению, корреспонденция между ландмайстером или архиепископом, которая могла бы пролить свет на этот вопрос, практически не сохранилась.^[62] На основании косвенных источников можно предположить, что если сословно-представительный орган собирался с целью решения внешнеполитических вопросов, то его инициатором, скорее всего, являлся глава духовно-рыцарской корпорации. Если же обсуждались внутренние проблемы общеливонского характера, то архиепископ и ландмайстер могли совместно выступить в качестве организаторов. Однако это могло произойти только в случае равновесия политической власти. События первой половины XVI в., напротив, рисуют многогранную картину, связанную и с политической, и с конфессиональной ситуацией в регионе. В этих условиях ливонский магистр неоднократно выступал в качестве единственного инициатора созыва ландтага.^[63] Во многом это было связано с ослаблением власти архиепископа, особенно в конце 20-х – начале 30-х гг. XVI в. Однако даже в этот момент магистр должен был получать согласие архиепископа. Одной из ярких иллюстраций являются события февраля 1530 г. Тогда посланники архиепископа дали магистру понять, что их сюзерен имеет право на участие в назначении даты и места следующего ландтага.^[64] Это напоминание может свидетельствовать о том, что глава Ордена попытался решить этот вопрос без согласия на это со стороны архиепископа Рижского. В результате неопределенности ситуации созыв ландтага был отложен.

Помимо организации сословно-представительного собрания возникает вопрос: каким образом созывались представители сословий? К сожалению, трудно дать на него точный ответ. С одной стороны, до нас дошел документ, регламентирующий эту процедуру. Это рецесс ландтага 1495 г.^[65] Согласно ему, архиепископ как глава церковного института в данном регионе приглашал епископов и других прелатов, а магистр – гебитигеров и своих вассалов. При этом ленники архиепископа или епископа не упоминаются. Остается неясным, кто приглашал их. Известно лишь, что в ландтагах участвовали главы рыцарств отдельных земель (Ritterschaftshauptmann).

О процедуре созыва ландтага можно судить и по исходящей корреспонденции ландесгерров. В частности, сохранилось несколько приглашений магистра ордена, направленных Ревелю,^[66] и аналогичное письмо от архиепископа Рижского епископу Эзельскому.^[67] К сожалению, публикаций таких приглашений, обращенных к сословиям, в особенности к рыцарству, на сегодняшний день не известно. Однако имеющиеся письма позволяют понять приблизительный временной интервал между отправкой приглашения и началом ландтага. Так, магистр отправил приглашение Ревелю за пять недель. В свою очередь, епископ Эзельский в ответном письме архиепископу указал, что не может присутствовать на ландтаге, поскольку получил известие лишь за шесть недель и поэтому ему будет сложно прибыть вовремя.^[68] Учитывая разницу расстояния, преодолеваемого к началу собрания представителями сословий из разных областей Ливонии, можно предположить, что приглашения высылались в разное время. Однако приведенные примеры показывают, что интервал между отправкой приглашения и началом сословно-представительного собрания мог составлять около месяца (есть свидетельства о приглашениях, отправленных за две недели,^[69] однако это, скорее всего, исключение).

С одной стороны участники собрания выступали как представители того или иного сословия с его политическими интересами, а с другой – как ленники своего сюзерена, встроенные в вассально-ленную иерархию отдельных земель Ливонии. Роль ландтагов в системе взаимоотношений в этом регионе противоречива. Возникновение данного политического института может свидетельствовать об усилении сословий. Однако обращают на себя внимание нерегулярность его созывов, а также сопряженные с этим сложности, связанные зачастую с необходимостью достижения компромисса между ливонским магистром и архиепископом Рижским.

Кроме того, политическая проблема, внутренняя или внешняя, для решения которой созывался ландтаг, должна была быть достаточно серьезной. Эти доводы могут говорить о незначительном месте ландтага в политической системе Ливонии. Однако невозможность решения многих важных вопросов без созыва сословий свидетельствует о росте влияния последних. Это было обусловлено как важной ролью ганзейских городов и в экономическом, и в политическом смыслах, так и стремлением сохранить или получить поддержку рыцарства ливонских земель. Настоящая потребность была спровоцирована внутренними и внешними политическими процессами. Рост необходимости созыва ландтагов, несмотря на их нерегулярность, может свидетельствовать о высоком значении этого сословно-представительного института в Ливонии первой половины XVI в. Во второй половине этого столетия ландтаг продолжал играть важную роль, несмотря на изменение условий, связанных с трансформацией политического статуса ливонских земель в результате распада Ливонской конфедерации и секуляризации орденских владений. Помимо всего прочего, ландтаг был своеобразным зеркалом социальной структуры средневековой Ливонии, важное место в которой занимали города, особенно ганзейские.

Города и бюргерство^[70]

Города и их население являлись важным составляющим элементом социальной структуры Ливонии. Сегодня от былого величия осталось не так много, где-то больше, где-то меньше, но меньше, чем хотелось бы. Это плата за богатую историю региона. Однако в современных городах Эстонии и Латвии можно увидеть следы того расцвета – это соборы, как подтверждение могущества не только церкви, но и города, который мог себе позволить возвести не один, а несколько таких величественных зданий, например церкви Нигулисте и Олевисте в Таллинне или Домский собор и церковь Св. Петра в Риге. Немало подобных культовых сооружений можно встретить и в других городах бывшей Ливонии. Не меньше впечатляют руины Домского собора в бывшем Дерпте (совр. Тарту), оставшиеся со времен Ливонской войны. Характерной чертой помимо готических соборов будут остатки крепостных стен (как, например, в Таллине), ратуша и прилегающая к ней ратушная площадь, а также оставшиеся в некоторых частях городов узкие улочки. На территории некоторых городов можно увидеть бывшие орденские замки, как, например, в Риге, где современная резиденция президента Республики разместилась в здании (безусловно, неоднократно перестроенном) Рижского замка.

Орденские замки находились, как правило, на территории городов, внутри городских крепостных стен. Это служит ярким доказательством того, что некоторые города Ливонии появлялись вокруг замков крестоносцев. При ордене их количество еще больше увеличилось. По соседству с некоторыми бургами выросли торгово-ремесленные посады (Hakelwerkè), со временем также получившие городское право. Так появились в Ливонии Нарва, Везенберг, Венден, Вольмар, Лемзаль, Виндава, Гольдинген, Рооп, Пернов и др. К началу XV в. здесь насчитывалось около двадцати относительно крупных городов.

В конце XIII в. Ревель получил городской устав, а вместе с ним – самоуправление и автономию. За ним последовали Нарва, Везенберг и Вайсенштейн. Города быстро превратились в новую силу, требуя расширения своих прав и различного рода привилегий. Подчиняясь либо власти ордена, либо архиепископу Рижскому, либо одному из епископов, города стремились к самостоятельности в делах управления и суда. Они имели достаточно широкую автономию, что наложило отпечаток и на формирование городского права. В Ревеле и Нарве было распространено любекское право, в Риге – гамбургское, впоследствии развившееся в собственно рижское. Последнее переняли Дерпт, Голдинген, Газенпот и т. д. И любекское, и магдебургское были образцами средневекового городского права. Но, несмотря на общее сходство, между ними есть и разница в деталях. Любекское право стало формироваться с приобретением Любеком статуса вольного имперского города в 1226 г. В отличие от него, магдебургское право было своеобразным приспособлением к нуждам городского суда земского права – главным образом «Саксонского Зерцала». Различия между этими правовыми системами состоят в организации органов самоуправления – например, несмотря на то, что любекское право, в отличие от магдебургского, также предусматривает создание скамьи судебных заседателей – шеффенов (Schôffen), значительно большая полнота законодательной, судебной и исполнительной власти в городах с любекским правом находилась в руках Совета. Следующее отличие состояло в имущественных правах супругов. Если право Магдебурга рассматривало имущество каждого супруга по отдельности, то право Любека допускало ответственность вдовы должника собственным имуществом и т. д. Кроме того, отчетливо заметно территориальное размежевание. Если в Ливонии было распространено любекское право, то в Пруссии – магдебургское. Отчасти это объясняется тем, что в Пруссии было много выходцев из саксонских земель, которые и привнесли уже знакомые им правовые нормы. Также, несмотря на то что Немецкий орден в Пруссии всячески приветствовал ганзейских купцов, он был противником усиления влияния Любека. В то же время в Ливонии, поскольку основные городские центры входили в Ганзейский союз, то они придерживались норм именно любекского права.

Наличие этих систем права предопределило наличие развитой системы самоуправления. Управление города было сосредоточено в руках магистрата, состоявшего первоначально из 12 человек. Впоследствии их количество увеличилось за счет бургомистров. Изначально магистрат избирался сроком на один год. Его членами были представители местной элиты, однако позже и представители купечества также могли быть избранными на городские должности. Магистрат заведовал всеми важными делами в городе. Это было характерно для большинства средневековых европейских городов. Магистрат отвечал за составление городских постановлений, принимал участие в создании уставов гильдий и цехов, в ряде случаев определял меры весов т. д. Структуру городского управления можно разобрать на примере Риги. Первой инстанцией по уголовным и гражданским делам был фогт, первоначально избираемый из членов магистрата и утверждаемый архиепископом. Позже, когда на Ригу частично распространилась власть ливонского магистра, в заседаниях участвовал и представитель ордена, как правило, хаускомтур Риги (т. е. «комендант» рижского замка, принадлежавшего ордену). Второй инстанцией был весь магистрат и третьей – архиепископ и магистр, юрисдикция которых распространялась на Ригу. К моменту распада Ливонской конфедерации и падения ордена судебная власть в этом городе находилась в руках только магистрата. Должность фогта перешла к одному из бургомистров в рамках этого самого магистрата и утратила свою прежнюю независимость.

В остальных городах, как, например, в Ревеле, также игравшем важную роль в жизни Ливонии, прослеживается сходство с этой структурой самоуправления. Ревель, так же как и Рига, управлялся магистратом и сосредотачивал в своих руках как административную, так и судебную власть. В отдельных особо важных вопросах, особенно если они касались внешнеполитической деятельности, этот орган отправлял «запрос» в Любек, что было предусмотрено любекским правом. Одним из образчиков того, что магистрат связывался с правовыми полномочиями, в городе являются две ниши, украшавшие фасад ратуши в Ревеле. В круглой, над главным порталом, размещен герб города с тремя сказочными львами. Дубовый щит из ниши, расположенной под окнами зала магистрата, находится в настоящее время в фонде городского музея, а на его месте на ратуше – копия. Щит имеет трехфигурную композицию: в центре восседает Христос, по сторонам – Богоматерь с Иоанном Предтечей. Изображение, с которым связаны эти образы, крайне примечательно – это Страшный суд, на котором взвешиваются человеческие души. За головой Христа – меч, увитый виноградной лозой. Меч – это атрибут как власти, так и правосудия. Символика же меча в виноградной лозе более понятна, если вспомнить притчу о садовнике, удел которого был не только сеять, но и удалять больные ветви.

Атрибутом ливонских городов были не только разновидности правовых систем, берущих свое начало из Священной Римской империи. С остальной частью Европы того времени ливонские города роднила социальная организация. Они образовывались в тот период, когда на территории империи уже сформировались объединения, которые мы знаем как средневековые корпорации. К ним относятся и гильдии, и цеха. Каждое из таких объединений имело свой устав, свое управление и собрания для обсуждения важных политических или экономических дел. Было несколько гильдий. Для вступления в большую гильдию требовалось доказать факт приобретения у магистрата местного «гражданства», а также доказать честное происхождение и честное поведение. В эту корпорацию не могли попасть ни ремесленники, ни духовные лица. Новых членов принимали с согласия все остальных. Для вступления в малую гильдию, состоявшую только из цеховых мастеров, требовалось то же самое, а кроме того, еще подтверждение мастера в одном из цехов. Каждая из гильдий управлялась выборными элдерманами и старшинами, которые составляли «совет старшин». Эти советы участвовали в заседаниях магистрата.

Среди ливонских городов важную роль играла Рига, чему способствовало не только благоприятное географическое положение, но и последующее пребывание здесь архиепископского двора. Датой основания города считается 1201 г., когда был возведен каменный собор. Город рос столь интенсивно, что быстро возникла необходимость предоставления ему торговых привилегий, устава для гильдии и т. д. Все это было даровано Риге 20 февраля 1230 г., когда папа решил спор о разграничении полномочий местного епископа и ордена меченосцев, тогда еще существовавшего.

Дом гильдии черноголовых в Риге

Для понимания характера отношения городов к Немецкому ордену необходимо иметь в виду, что интересы торговцев и ремесленников редко совпадали с интересами ордена, что привело в 1297 г. к открытой конфронтации. В 1305 г. орден продал свои права и замок, однако параллельно с этим он приобрел у цистерцианского монастыря его владения в Дюнамюнде, что позволяло ему контролировать выход в море. Вместе с тем, магистр развернул дипломатическое наступление. Двадцать третьего апреля 1316 г. ему удалось заключить с архиепископом Рижским и его вассалами договор, направленный против города.^[71] В то же время обладание Дюнамюнде, препятствовавшее развитию рижской торговли, послужило причиной открытого конфликта. В 1328 г. рижане фактически объявили войну ордену. Подавлением восстания руководил магистр Эбергард фон Мунгейм, осадивший город в 1329 г. Он, как свидетельствует орденская грамота, состоял в союзнических отношениях с «литовскими сарацинами»^[72] и после шестимесячной осады взял город. В результате в договоре от 30 марта Рига признала над собой главенство магистра. Город должен был уничтожить грамоту о дарованных ему привилегиях и частично срыть крепостную стену, а также присягнуть на верность ордену, члены которого отныне выступали в качестве судей в спорных вопросах. Неоднократно вопрос об изменении статей договора поднимался на ландтагах в 1374, 1428, 1434 гг.

Во второй четверти XV в. начался очередной виток борьбы между городом и орденом. В 1435 г. рижанами была предпринята попытка захватить замок ордена, однако это предприятие не увенчалось успехом. Во многом это было обусловлено заключением между магистром и архиепископом соглашения, согласно которому они прекращали споры на двенадцать лет. По истечении этого срока в 1447 г. переговоры продолжились и закончились подписанием договора в Кирхгольме 30 ноября 1452 г. Согласно ему, власть в городе была поделена между магистром Иоганном фон Менгденом и архиепископом Сильвестром Стадевеером. Возможно, тот факт, что стороны пришли к консенсусу, был связан с попытками Риги установить связь с Прусским союзом. Спустя два года имели место тайные переговоры между рижским советом, магистром, рижским советом и архиепископом с целью отмены статей 1452 г. Происходили также встречи всех сторон. В результате в апреле 1454 г. Кирхгольмский договор был отменен.^[73]

При следующем магистре, Берндте фон дер Борхе, соперничество за город с архиепископом обострилось, что привело в 1479 г. к вооруженному столкновению, в котором Сильвестр Стадевеер потерпел поражение и был захвачен в плен, где и умер. Борьба рыцарей с городом возобновилась в 1481 г. Новый архиепископ занял сторону ордена. В 1491 г. магистр разбил рижан.

Второй по значению город Ливонии, Ревель, был заложен в 1219 г. предводителем датских крестоносцев королем Вальдемаром II Победоносным. Как город Ревель впервые упоминается в 1238 г. Он пользовался значительной автономией. Многие вопросы внутренней жизни решались в Любеке, а в самом Ревеле было распространено любекское право.

Однако при решении более важных вопросов мог вмешаться магистр. Например, без его согласия город не мог проявлять политической инициативы. Особенно важную роль орден играл в качестве посредника между городом и рыцарством Гарриен-Вирланда. С другой стороны, город, являясь частью Ганзейского союза и имея тесные взаимоотношения с Ригой и Дерптом, имел определенный политический вес и мог оказывать политическое давление на орден.

Вместе с тем, Ревель находился в значительной зависимости от ордена. Ревельский комтур был достаточно влиятельной фигурой во внутриорденских структурах. Периодически он избирался сначала коадъютором, а затем и магистром ордена. Трудно точно описать отношения между городом и духовно-рыцарской корпорацией. В Ревеле ее глава до 1524 г. был только представителем Верховного магистра, а после – прямым сюзереном.

Усилению влияния ордена в городе способствовал союз магистра с гильдией Св. Марии, особенно прочный в начале XVI в. Возможно, эта гильдия имела изначально церковный характер.^[74] В 1508 г. Вольтер фон Плетенберг подарил ей землю под строительство. Во главе гильдии стоял олдермен или магистр. Обязанности же верховного магистра гильдии исполнял сначала комтур, а затем фогт крепости, которому начиная с 1540 г. каждый новый член гильдии был обязан платить 4 рижских марки. Сложно сказать, как повлияли вассально-сеньориальные отношения на социально-политическую обстановку в городе, но стоит заметить, что начиная с XIV в. большая часть семейств города, из которых выбирались ратманы, были выходцами не только из Любека, но и из Вестфалии.