Текст книги "Тень в паутине (СИ)"

Автор книги: Дмитрий Распопов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 17 страниц)

Причём всё это делалось человеком, который утром отправлялся на рыбалку вместе с отцом Христофором, затем кормил кошек и помогал по хозяйству в монастыре Дохиар, и только после этого приходил в Ксенофонт, где писал до вечера и только когда садилось солнце и исчезал солнечный свет, он заканчивал работу и отправлялся в дальний оливковый сад, чтобы там пока не стало совсем темно, навести порядок.

То есть буквально, человек по памяти записывал древние писания без ошибок, словно для него это была будничная процедура, а потом спокойно шёл и занимался своими делами. И если для монахов, для которых само обладание таким древним кодексом, который читали первые христиане, было настоящим событием и сокровищем, то ученик Виссариона Никейского делал это буднично, не придавая большого значения, единственно, что он просил, побыстрее начать учить его инокописи, и возможно это давно бы сделали, но когда он написал треть кодекса и монахи нашли несостыковки, да именно несостыковки текстов, а не ошибки самого переписчика, вся Святая гора потребовала прислать своих людей в Ксенофонт, для проверки написанного. Сначала переписчики искали ошибки ученика Виссариона, но чем дальше продвигалась его работа, тем чаще находили ошибки в собственных рукописях монастырей и это было настоящим шоком для всех.

– И? – отцу Филофею не нужно было больше ничего говорить, поскольку все и так знали, главную тему, которая интересовала теперь всех.

– Нашли несоответствие текстов, хранимых у нас в Ивероне, – едва не плача ответил ему переписчик из этого монастыря, – и Ученик написал только треть текстов! Господи, что будет дальше?

– Крепись брат, – вздохнул отец Филофей, – для всех нас настала настоящая проверка веры.

Чтобы больше не мешать братьям, он вышел и комнаты, отведённой для работы проверяющим, и пошёл искать самого человека, который заставил говорить о себе всех на Святой горе.

Обнаружился он играющий с кошками, и у отца Филофея невольно дёрнулся глаз. Перекрестившись и воззвав к Господу, чтобы укрепил его волю и разум, он подошёл и сел на чурку, которая была свободна.

– Какие-то проблемы, отец Филофей? – поинтересовался тот, дразня кошек полосками собственноручно приготовленной вяленный рыбы, от которой те сходили с ума.

– Знаешь, мы всё бегаем вокруг Александрийского кодекса, – задумчиво сказал игумен монастыря Ксенофонт, – и как-то забыли у тебя спросить, а какие ещё древние тексты ты читал или видел?

– Такие же древние, как Александрийский? – задумался тот, на что отец Филофей кивнул.

– Ну наверно ближе всех, будет Ватиканский кодекс, – ответил тот, на что время вокруг отца Филофея на мгновение замерло, и он побледнел, а под сутаной его пробило холодным потом.

– Ты читал кодекс, который хранится в Ватикане? В библиотеке папы? – с внезапно сухим горлом спросил он, закашлявшись при этом.

– Ну да, тогда папой был Каликст III, дядя Родриго Борджиа, ну я вам рассказывал, что он мой друг. В общем мне дали возможность прочитать всё.

Отец Филофей посмотрел на человека, который спокойно играл с кошками и тихо, ужасаясь одной только мысли, спросил.

– А ты его помнишь? Весь? Так же как Александрийский?

– Ну конечно, отец Филофей, – тот удивлённо посмотрел на него, – я помню всё, что читаю.

Если бы сейчас над горой стали сверкать молнии и ударил гром, то игумен Ксенофонта и то был меньше удивлён, когда услышал то, что услышал. Едва не теряя сознание от важности полученной информации, он, вытирая холодный пот с лица также тихо спросил.

– А ты тоже можешь его переписать по памяти?

Ученик безразлично пожал плечами, затем открыл рот, чтобы ответить, но тут же спохватился.

– Э-э-э, нет, никаких Ватиканских кодексов! – отрезал он, – сначала обучение у лучшего мастера горы изографии, как вы мне уже обещали, потом доступ во все библиотеки всех монастырей, а только потом, я подумаю, переписывать вам Ватиканский кодекс или нет.

– Я передам игуменам, – не своим голосом пискнул отец Филофей и с такой скоростью бросился в свой кабинет, что все братья изумлённо смотрели ему вслед и затем переводили укоризненные взгляды на Ученика, поскольку явно из-за него, уважаемый старец повёл себя столь неподобающим образом.

* * *

Не стало удивлением для меня, что через пару дней меня провели в Великую Лавру, завели в большой зал, где сидело восемнадцать древних старцев, двух из которых я уже знал и устроили мне допрос с пристрастием, что ещё я видел и читал в своей жизни и когда я стал перечислять то количество библиотек и текстов, что прочитал, в том числе на арабском языке, иврите и арамейском, что многие стали хвататься за сердце, когда узнали, что я читаю и говорю ещё и на этих языках. Так что приходилось даже прерываться, чтобы они вышли, подышали свежим воздухом, но я сразу старым скупердяем поставил свои условия, что если Александрийский кодекс я по собственной глупости пообещал почти забесплатно, то за всё остальное им придётся платить, причём не золотом, а знаниями. На этой фразе я не понял, почему они гнусно стали улыбаться, ну или мне так показалось в свете свеч, уже довольно темно было, но по итогу почти четырёхчасовой встречи мы договорились, что я дописываю текущий кодекс, затем мне предоставляют лучшего мастера изографа Афона и я забрасываю все дела, кроме обучения иконописи и только после завершения обучения у него, потом пишу им всё, что они мне дадут из составленного ими списка, после моего опроса.

Ударив по рукам, мы довольные друг другом разошлись, и я поспешил в Ксенофонт, поскольку на дворе была уже кромешная темень.

* * *

Когда за Учеником закрылась дверь, в зале на некоторое время воцарилась тишина.

– Братья, мне одному кажется, что сейчас произошло лучшее, о чём мы могли только мечтать? – наконец нарушил её один из игуменов.

– Меня больше тревожит не это, – покачал головой старец из Иверона, – меня тревожит то, что он может уехать, и мы потеряем то, что хранится в его голове.

Несколько человек согласно кивнули.

– Арабский, иврит, арамейский… – кто-то из игуменов пробормотал в тишине, – у меня есть тексты на арабском, которые никто не мог перевести.

– Они есть у всех, отче, – тут же ответили ему с другого конца стола.

– Тогда предлагаю уже сейчас решить, что ему делать дальше, после окончания переписи Александрийского кодекса, – сказал первенствующий старец из Лавры.

– Сначала Ватиканский кодекс!

– Нет, сначала сверка с ним библиотек, это важнее, мы сейчас и так тонем в проверках, а если текстов будет ещё больше, это даст нам работы даже не на годы, а десятилетия вперед!

– Я предлагаю архивы!

– Я за письма патриархов!

– Я за императорские указы!

Через несколько минут спорили уже все, перекрикивая друг друга, кроме молчаливого отца Филофея, который сидел молча и улыбался.

– А ты Филофей чего притих? – поинтересовался у него один из старцев, видя такую разницу поведения по сравнению с остальными игуменами.

Тот поднял взгляд.

– Больше всего меня веселит в этой истории, что он только что обменял несколько месяцев или даже лет своей жизни на уроки иконописи и ещё при этом ушел с полной уверенностью, что нас обыграл.

За столом тут же раздались смешки, поскольку так оно и было, широкую улыбку Ученика, явно очень довольного собой, когда он выходил из зала, не мог не увидеть только слепой.

Глава 16

12 ноября 1464 A. D., Святая гора Афон, монастырь Великая Лавра, Османская империя

Это было моё второе посещение самого древнего и крупного монастыря горы Афон, но в первый раз я толком ничего не успел рассмотреть, поскольку прибыл сюда уже в сумерках и почти сразу попал на совет игуменов. Теперь же, едва я закончил переписывать Александрийский кодекс, меня без промедления пригласили в Великую Лавру на встречу с мастером, который должен был обучать меня изографии. Вызвался проводить меня отец Христофор, который теперь шёл рядом и время от времени косился в мою сторону.

Дорога постепенно поднималась вверх по склону, пока впереди наконец не показались стены Великой Лавры. Я невольно замедлил шаг, чтобы лучше рассмотреть монастырь. После Ксенофонта и особенно Дохиара он выглядел чем-то совершенно иным. Дохиар, где монахов было не больше десятка, а многие постройки давно нуждались в ремонте, теперь казался небольшой прибрежной обителью. Даже более благополучный Ксенофонт на фоне того, что я видел перед собой сейчас, выглядел весьма скромно.

Высокие стены охватывали целый комплекс зданий, за ними поднимались башни, корпуса келий, склады, мастерские и, конечно же, огромный собор, возвышавшийся над всеми остальными постройками. Монастырь занимал такую площадь, что больше напоминал небольшой город, чем обычную обитель.

Чем ближе мы подходили к воротам, тем больше становилось людей вокруг. Послушники несли корзины и связки дров, трудники разгружали поклажу, доставленную с пристани, а монахи руководили работами или спешили по своим делам.

– Впечатляет? – усмехнулся отец Христофор, заметив мой взгляд, устремлённый на купол собора.

– Я видел и побольше, – пожал я плечами, – но да, впечатляет.

Впрочем, лукавил я скорее для собственного успокоения, поскольку даже мне было очевидно, что передо мной не просто один из монастырей Святой Горы. Здесь чувствовалось, почему уже многие поколения Великая Лавра считается главным монастырём Афона.

За воротами нас уже ждали. Молодой послушник с поклоном повёл нас через двор, мимо собора, к низкому каменному строению у восточной стены. Внутри пахло яичным желтком, уксусом, толчёным камнем и ещё чем-то кисловатым, и древесным, чего я не распознал. Вдоль стен стояли доски разной величины, одни загрунтованные и белые, другие уже с проступающими ликами, на длинных столах лежали раковины с краской, пучки кистей, ступки и куски минералов, которые ещё предстояло растереть.

В дальнем углу, в пятне света из узкого окна, сидел в кресле глубокий старик. Он был так худ и неподвижен, что я принял его за спящего, но когда отец Христофор кашлянул, голова старца чуть повернулась.

– Привёл? – голос был сухой, словно шелест листьев.

– Привёл, отец Каллист, – отец Христофор подтолкнул меня вперёд, а сам отступил к двери и перекрестившись, вышел. Я оставался жить в Великой Лавре на всё время обучения изографии и при этом получал полный доступ к огромной библиотеке Великой Лавры, всё как мне и было нужно.

Я подошёл ближе к старику и поклонился. Старец смотрел мимо меня, и я понял, что глаза его почти не видят. Руки на коленях мелко дрожали, пальцы были скрючены так, что было понятно, что кисти он давно уже не держал.

– Подойди ближе, отрок. Дай я тебя разгляжу, как смогу, – попросил он и я просто опустился перед ним на колени, и подставил своё лицо под его руки.

Он протянул дрожащую руку, коснулся моего лба, носа, провёл по скулам, но задержался на подбородке.

– Молодой, – удивился он, – мне говорили, что молодой, но не настолько. Сколько тебе лет?

– Тринадцать, отче.

– Странно, молодое лицо и такие старые руки, – он попросил поднять меня руки, и я подставил свою ладонь, под его тонкие пальцы.

– Рука воина, – без колебаний сказал он, – кисть конечно удержит, но сначала ей придётся забыть, что она умеет убивать.

Я молчал, а старик ещё немного подержал мою ладонь и отпустил, прежде чем представиться самому.

– Меня зовут отец Каллист. Я сам не пишу иконы, вот уже семь долгих лет. Руки не слушаются, глаза угасли. Игумены прислали тебя ко мне, потому что я последний на этой горе, кто учился у настоящего мастера. Ты знаешь, кто такой Феофан Грек?

– Нет, отче, – ответил я честно, хотя мог посмотреть конечно сначала в нейроинтерфейсе, но врать ему отчего-то не хотелось.

– Честный ответ, – улыбнулся он и словно отрешился, уйдя в старческие воспоминания.

– Великий был мастер. Расписывал храмы в Константинополе и в Галате, а потом ушёл на север, в земли русов, ещё прежде моего рождения, так что своими глазами я его не видел. Но мой учитель, отец Дионисий, мальчишкой растирал ему краски и стоял у него за плечом, пока тот писал. От него я и перенял всё, что знаю. Меня самого он учил так же, как Феофан учил его, два года я только и делал, что растирал краски и смотрел, как пишет старик. Больше он меня ничему не учил, просто давал смотреть за своей работой.

Отец Каллист замолчал, и я замерев, просто ждал, когда он продолжит рассказ, так и случилось, когда он заговорил снова, через несколько минут.

– Тогда я думал, что это мало, хотел, чтобы он показывал, объяснял, водил моей рукой, а он говорил только одно – смотри. И я смотрел, как он кладёт лик, как из тёмного выводит светлое, как лицо святого проступает из доски, будто всплывает из глубокой воды. Понял я это лишь через тридцать лет, когда сам стал учить других. Поэтому я спрашиваю тебя сразу воин, чтобы не тратить ни своё время, ни твоё. Ты пришёл, чтобы я водил твоей рукой, или чтобы ты научился видеть?

Я подумал о словах отца Феоктиста про терпение и про то, что здесь время течёт иначе, потом о брате Христофоре, который находил рыбу там, где для меня было пустое море.

– Я не знаю, отче, – снова честно признался я, – пришёл, потому что умею рисовать, не умея этого делать. Подумал, что может быть вы сможете научить меня видеть разницу между живым и мёртвым.

Старик от моих слов засмеялся, тихо и шелестящее, но кашель тут же перебил смех.

– Это не тот ответ, какой я ожидал услышать, но он тоже очень хорош, – покивал он своим мыслям, – плохой ученик знает, чего он хочет, хороший же знает, чего он не умеет. Помоги мне встать.

Я поднялся с колен и подставил ему плечо и руку. Он опёрся и встал, позволяя мне почувствовать, какой же он лёгкий: кожа, да кости, под чёрной тканью. Опираясь на меня, он сделал несколько шагов к ближней доске с тёмным проступающим ликом и остановился перед ней, хотя разглядеть её явно не мог.

– Это пишет брат Геннадий. Способный ученик, руки твёрдые, краску кладёт чисто, канон знает. Посмотри, отрок, что не так с этим ликом?

Я всмотрелся в доску с недописанным образом. Поскольку я не был ни изографом, ни таким выдающимся художником, как Беллини или фра Филиппо Липпи, то я видел лишь то, что здесь зовут тёмным санкирем, поверх него охрение, слои краски, свет, объём и тени. По мне это было сделано слишком старо, но умело, хотя было в этой работе одно, что мне не понравилось.

– В ней нет души, отче, – пожал я плечами, – я рисую так же.

Я сознательно опустил свою работу с Беллини и картину, написанную для Анны, поскольку там очень много привнесли они в то, чтобы Мадонна с ребёнком в конце концов ожила, поскольку если бы я рисовал один, то это была бы просто фотография, как я обычно рисовал, один в один.

Старик повернул ко мне незрячее лицо, я увидел его выцветшие, почти до белого цвета глаза, но мне показалось, что он смотрит прямо мне в душу.

– Значит, я буду учить тебя видеть, на большее меня уже не хватит, – удовлетворённо кивнул он, – сейчас я приставлю к тебе брата Геннадия, он научит тебя готовить доски и подготавливать темперу. Когда ты будешь готов, мы продолжим.

Я всё это умел делать, зря что ли учился у фра Филиппо Липпи и у Беллини, но выпячивать себя? Здесь в монастырях я давно уже понял, что это не приветствуется.

– Хорошо отче, – смиренно кивнул я, – как скажете.

* * *

Долгих два часа я слушал, как приставленный ко мне брат Геннадий подробно объяснял порядок работы. Что можно брать, что нельзя, где хранятся доски, кто выдаёт краски, в какой последовательности готовится левкас, как растираются минералы и что считается допустимым, а что нет. Я в основном молчал и лишь кивал, поскольку флорентийская, венецианская и греческая школы хоть и отличались друг от друга, но материалы использовали почти одни и те же. Различались названия, некоторые приёмы и порядок работы, однако доска оставалась доской, яичный желток – яичным желтком, а минералы всё так же приходилось растирать в порошок. Так что по большей части мне приходилось запоминать лишь греческие названия того, что я уже знал по-венециански и по-флорентийски.

Интересное началось как раз тогда, когда он вручил мне каменную ступку с пестиком и сказал растереть охру, и потом видя, как я это делаю, на его лице появилось обиженное выражение.

– Ученик, ты что? Можешь всё это делать сам? – спросил он у меня.

– Могу, отец Геннадий, – кивнул я, заканчивая работу и пересыпая получившийся порошок в раковину под заготовку этой краски.

– Так ты уже работал в мастерской? – продолжил недоумевать он.

Я кратко кивнул.

– Почему тогда молчал?

– Я узнал разницу в греческих и венецианских названиях материалов, отец Геннадий, – я поднял на него полный смирения взгляд, – для меня это было полезно.

Монах с таким изумлением на меня посмотрел, но видя, что я не смеюсь и говорю абсолютно серьёзно, он успокоился.

– Странный ты ученик, – наконец признал он, – но может быть именно поэтому тебя прислали к отцу Каллисту.

Он немного помолчал, но затем предложил лучший для нас обоих вариант.

– Слушай, если ты многое знаешь, то давай лучше ты спрашивай меня, а я буду отвечать тебе на вопросы? Так будет значительно быстрее для нас обоих.

– Спасибо, отец Геннадий, – я ему поклонился, – я был бы признателен вам за заботу и ученье.

* * *

15 ноября 1464 A. D., Святая гора Афон, монастырь Великая Лавра, Османская империя

– Отец Каллист, мне нечему больше его учить, – сказал брат Геннадий, когда привёл меня к старцу, смотрящему за работой других братьев.

– Почему? – тот поднял свой бесцветный взгляд на нас.

– Он уже работал в мастерской художников, умеет готовить доски и темперу, я лишь показал ему, как это делается у нас, – пожал тот плечами, – но дальше есть смысл ему этим заниматься, только если вы так скажете, отче.

Я с благодарностью посмотрел на монаха, поскольку не просил его об этом, тот сам пришёл к этому выводу и видимо сэкономил мне кучу времени.

– Это он тебя на это надоумил? – хмуро поинтересовался отец Каллист.

– Нет отче, – покачал тот головой, – я сам пришёл к этому.

– Хорошо, благодарю тебя за честность, брат Геннадий, – старец подумал и продолжил, – можешь заниматься своими делами, я продолжу с Учеником сам.

Тот поклонился и вышел из мастерской, оставив нас одних.

– Значит то, что ты сказал, что умеешь рисовать, не умея этого делать, это правда, – не спросил, а констатировал он факт, – что же, тогда я дам тебе проявить себя.

Он поднял руку и трясущимся указательным пальцем показал на почти законченную икону с изображением какого-то православного святого и затем перевёл палец кучу досок, которые стояли на стеллажах.

– Перепиши этот образ, – сказал он, явно намекая на то, что мне нужно взять доску, самому её подготовить и перерисовать уже почти готовую икону.

– Вот так, сразу? – удивился я, – а можно?

– Будут вопросы, скажи, что я разрешил, – кивнул он.

Тогда я догадался, что старец решил увидеть не мои слова, а мою работу, поэтому без лишних вопросов взял доску и образец, и пошёл к себе, чтобы затем заглянуть к брату Иакову, который заведовал кладовой изографов, получив у него в нужном количестве кисти, краску и левкас.

Глава 17

Доску я подготовил хорошо, левкас выгладил до того состояния, когда поверхность начинает отдавать тёплым, как старая кость, и в ней мутно отражался свет из окна. Так грунтовали во Флоренции, тут работа фра Филиппо Липпи мне нравилась больше, чем у венецианцев, так что доска под образ вышла у меня ровнее, чем это делали здесь. Мне было с чем сравнить.

Сам образ мне дали неплохой, хоть и не законченный. Икона святого Афанасия, основателя самой Лавры: тёмный лик, узкая длинная борода, монашеская схима, в руке свиток, сам лик был выписан как положено – плоско, без единой тени, свет ровно растекался по всему лицу разом, ниоткуда и отовсюду, так что нельзя было сказать, откуда он падает. Глаза смотрели прямо вперёд, на меня и мимо меня, куда-то в бесконечность. Линии свитка расходились к зрителю, а не сходились вдаль, как было бы в жизни. Всё в этой иконе было сделано нарочно неправильно, и я знал, что неправильно нарочно, так пишут не человека, а то, чем человек стал после смерти.

Точную копию с образа я мог снять, даже с закрытыми глазами, достаточно было часа и на моей доске стоял бы тот же тёмный плоский Афанасий, обведённый по той же графье, с теми же глазами в никуда, мёртвая копия мёртвого образа. От одной мысли об этом меня начало клонить в сон, поэтому я решил переписать всё по-своему.

Я посмотрел на свиток в его руке и увидел, что кисть нарисована неверно, пальцы не держали свиток, а лежали поверх него, я взял краски, свою доску и накидал контуры, сразу же поправив мешающую мне кисть. Затем подумал, дал ей вес, самому свитку толщину, и теперь старик действительно держал его, а не указывал на него. Свет я взял единственный, слева, как меня научил Джованни Беллини, и пустил его на лицо сбоку. Тут же из плоского лика проступила скула, за скулой легла тень, под бровью набралась темнота, нос отбросил на щёку короткую косую тень. Я старательно, едва ли не высунув язык от усердия добавлял и убавлял тени и свет, так что лицо святого быстро набрало объём и перестало плавать в золоте. Оно встало в пространстве и стало ближе к живому, чем мёртвому.

Я работал быстро, поскольку ничего сложного тут, в отличие от образа Мадонны с ребёнком не было. Санкирь, охрение – здешние слова я уже хорошо знал, так что руки делали то же, что делали и в мастерской Беллини. Только я не выводил свет ровными слоями изнутри, как это было сделано на образе, с которого я писал образ, а я сам приделывал его снаружи, тенью и бликом, как лепят живое лицо. Морщины я положил настоящие, старческие, какие увидел у отца Каллиста, когда он подставлял своё лицо под свет. Глаза увёл вниз, к свитку и теперь святой Афанасий больше не смотрел в вечность, он смотрел на то, что писал, и думал об этом, и было видно, что думает он о чём-то тяжёлом.

Увидев это, я сразу дал ему усталость. Под глаза святого легли тени, веки чуть набрякли, у рта залегла складка много раз пережитого терпения. Из его жития я помнил, что Афанасий погиб под рухнувшим сводом собора, который сам строил, и я, не удержавшись, вложил в его лицо то, что чувствует человек, всю жизнь возводивший то, что в конце концов его и убьёт. Наложив последний блик на переносицу, я отступил с ощущением готовности работы и поэтому взглянул на неё уже издалека.

С доски на меня смотрел человек, не лик, не образ, не окно в вечность, а человек, которого можно было встретить на тропе, спросить дорогу и получить вежливый ответ. Он был живее предоставленного мне образца настолько, насколько живое лицо отличается от написанного по канону лика, и я знал, что мастера похвалили бы меня за эту пусть и сырую, но уверенную работу.

В дверь кельи постучали, и я разрешил войти, сам любуясь на готовый результат.

– Ученик там… – услышал я голос брата Геннадия и затем почти сразу, испуганный возглас.

Я повернулся к нему и увидел, что он, смотря на мою икону, испуганно крестится.

– Ты что сделал? – очень тихо спросил он, обращаясь ко мне, – он же…живой.

Если бы не его тон, я может бы и улыбнулся, но сказано это было не как похвала. Брат Геннадий ещё раз перекрестился, затем попятился к двери и бросился вон, забыв даже то, за чем приходил. Я остался один со своим Афанасием и впервые за весь день усомнился в своей работе, подойдя ближе и не понимая, что его так в ней испугало: икона была хороша, много лучше предоставленного мне оригинала.

Вернулся он быстро, и не один, он почти нёс на себе отца Каллиста, и старец, не видевший дальше белёсой пелены перед глазами, уже от порога потянул носом воздух, будто мог учуять то, что я тут натворил.

– Где? Это? – сказал он.

Брат Геннадий подвёл его к столу и поставил перед доской, которую старец с трудом мог разглядеть. Отец Каллист стоял, опираясь на руку монаха, и смотрел незрячими глазами туда, где стоял мой Афанасий.

– Опиши подробно! – велел он монаху.

Тот стал описывать, сбивчиво, шёпотом, будто боялся, что святой его услышит. Что свет падает на лик сбоку, что на переносице и под носом лежат тени, что глаза опущены вниз, к свитку, что лик не плоский, а выпуклый, живой, как у человека, которого можно тронуть за плечо.

С каждым его словом, лицо отца Каллиста менялось. Сначала он просто слушал, потом хмурился, а когда Геннадий, давясь словами, сказал, что святой выглядит уставшим, как простой смертный старик, отец Каллист поднял дрожащую руку, медленно перекрестился и покачал головой.

– Ересь, – тихо сказал он. – Господи, помилуй, ну что за ересь.

Я стоял рядом с ними и не понимал ровным счётом ничего.

– Отче, – сказал я, чтобы как-то развеять ту унылую тишину, что повисла в келье, – я написал лучше образца. Сейчас в нём есть жизнь, вы же сами просили меня видеть разницу между живым и мёртвым.

Старик повернул ко мне белесые глаза, только в них не было в этот раз привычной старческой отрешённости.

– Просил, – подтвердил он, – только ты видишь не теми глазами, отрок.

Он отпустил руку Геннадия и протянул дрожащие пальцы к доске, коснулся её, провёл по ровной краске.

– Ты дал ему солнце, – наконец сказал он, – откуда на святом солнце? Солнце светит на тебя и на меня, на дерево. Свет на иконе, идет изнутри. Святой сам есть свет, потому и нет на нём тени, потому он и не отбрасывает её, как отбрасываешь её я или ты.

Я набычился, мне не нравилось, как хаяли неплохую работу. Не лучшую, тут я не спорю, но точно неплохую.

– Ты опустил ему глаза, – продолжил старец, – к свитку, а он не на свиток должен смотреть, отрок! Он смотрит на того, кто перед ним стоит, и молится! Икона глядит на тебя, а не ты на неё, ты развернул её и сделал из окна – зеркало.

Он убрал руку с доски и вытер её о схиму, будто испачкался в чём-то грязном.

– Ты сделал святого живым, так что ты не образ написал, ты написал меня в его одежде, – старик помолчал, но закончил не так, как я ожидал, – это картина, но никак не икона. Как к картине, у меня нет к этому претензий.

Я открыл рот, от его последних слов, как, впрочем, это сделал и брат Геннадий, видимо думавший, что после всего того, что отец Каллист сказал про моё творчество, он своими последними словами добьет меня.

Каллист нашарил мою руку и сжал её своими сухими холодными пальцами.

– Теперь, – сказал он почти довольно, – я понимаю, чему тебя буду учить.

Доску он забрал с собой, причём сам, не доверив её ни Геннадию, ни мне, только велел завернуть мне её в холст.

Лаврой в те годы не правил один игумен, как в обителях помельче. Старое общежитие здесь давно отменили, и братия жила своим уставом, каждый сам по себе, а решали дела сообща, собором старцев. Первым среди них, тем, чьё слово перевешивало, был отец Феодул, и доску, как сказал отец Каллист, он понёс именно к нему. Меня с собой не позвали, оставив за дверью его дома.

* * *

Отец Феодул освободил принесённую отцом Каллистом доску от ткани и долго молчал, смотря на изображённого там старца.

– Это написал он? – наконец спросил он.

– За два часа, – ответил старый мастер.

Старец обошёл доску с одной стороны, потом с другой, наклонился к лику, к опущенным глазам, к теням, которых на иконе быть не должно было.

– Это конечно ересь в чистом виде, – задумчиво сказал он, – но это не рука ученика.

– Рука мастера, – согласился с отцом Феодулом и сам Каллист.

Оба помолчали, продолжая разглядывать доску.

– Я не понимаю, если он так хорошо умеет держать кисть, то что ему делать на нашей горе? Зачем такому человеку учиться писать иконы? Он не выручит с них больше денег, чем с вот этого.

Показал он пальцем на картину.

Отец Каллист внезапно улыбнулся, вызвав удивление второго старца.

– Ты что, понял? – удивился отец Феодул.

– Похоже да, и мы все, узнаем это, только позже, когда он сам это поймёт.

Отец Феодул посмотрел на мастера долгим взглядом, но переспрашивать не стал, потому что знал Каллиста слишком давно, чтобы тратить силы там, где тот решил молчать.

– Пусть он её сожжёт, сам, – показал он на картину, – не дай Боже, это увидят остальные братья, они не такие стойкие, как мы с тобой.

Отец Каллист улыбнулся,

– Хорошо, да будет так.

* * *

25 ноября 1464 A. D., Галата, Османская империя

Радомир хмуро смотрел на охрану, которую нанял по просьбе Лоренцо Медичи, вместе с немолодым учётчиком-греком и его кошками, которые теперь совместно охраняли склад за их домом. Прошло уже три месяца, как они здесь, занимаясь настолько повседневными делами, что у него начало закрадываться подозрение в том, что маркиз их всех обманул, заключив договор с королевой, а сам исчез в неизвестном направлении, не оставив за собой даже малейшего следа.

Первые месяцы Радомир думал, что на него быстро выйдут, он станет помогать искать Катарину, но нет, время шло, к нему никто не подходил, считая его человеком Лоренцо Медичи и не более того, и ничего ровным толком не происходило, чтобы он мог назвать поисками принцессы.

И самое печальное, что он не мог сам ничего сделать, чтобы не вызвать подозрение своими расспросами, не спросить Лоренцо, поскольку тот ничего не знал о плане собственного друга, ни даже вернуться обратно в Рагузу, поскольку это было бы предательством королевы, что он, как дворянин, не мог себе позволить.

Всё что ему осталось, ждать и злиться на маркиза, который пропал, словно в воду канул. Правда последнее время купцы в Галате стали волноваться, говоря о том, что на море несмотря на приближающуюся зиму появились странные быстрые корабли, которые нападали только на османские суда. Одни называли их пиратами, другие говорили, что на борту видели людей, одетых в одинаковую невиданную никем ранее одежду. Никто толком ничего не знал, но тем не менее это был повод задуматься над тем, что будет в следующем мореходном сезоне, если это продолжится. В том, что османы отреагируют на их появление, ни у кого, не было и тени сомнений.

– Господин Радомир, – его раздумья нарушил подошедший Лоренцо Медичи, всегда уважительно к нему относившийся, здесь у боснийского дворянина не было к нему претензий.

– Да, синьор Лоренцо, – отошёл он от ворот и подошёл ближе к флорентийцу.

– Усильте пожалуйста охрану ночью, – попросил тот, – сахар сейчас загрузят на корабли, а вместо него я заключил контракты на хранения грузов у десяти разных людей, так что я предоставлю учётчику перечень того, кому и что можно отдавать по их требованию, он не должен ничего перепутать.

– Я его предупрежу, синьор Лоренцо, не переживайте, – спокойно ответил Радомир, – за те деньги, что вы ему платите, можно было нанять двух человек, а не одного, так что он будет внимателен.