Текст книги "Тень в паутине (СИ)"

Автор книги: Дмитрий Распопов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 17 страниц)

– В общем не переживайте, господин Абу Яхья, – заверил я его с лёгкой улыбкой, – и делайте, что я говорю.

– Хорошо, – он покачал головой, но больше сопротивляться не стал.

* * *

На наше с ним удивление, перевести недвижимость в благотворительный фонд заняло ровно один день и десять динаров кадию. Всё, что касалось вакфов, в Галате делалось крайне быстро и нам по сути оставалось, только перейти к реализуемой части задуманного мной проекта.

Абу Яхья, который сопротивлялся до конца тратить даже мои деньги, пошёл в мастерскую гончара и спросил его, сколько будет стоить делать каждый день для него две миски и один небольшой стаканчик из самой дешёвой глины, без всякой отделки, лишь бы держала еду один раз. Мастер так удивился неожиданной просьбе, что сказал, что сущие медяки, но когда прозвучал размах, пятьдесят комплектов каждый день, его глаза стали округляться. А поскольку на его вопросы Абу Яхья не смог ответить, позвали меня, как того, кто якобы уже этим занимался в Триполи с другими гончарами и знал.

Мастер показал мне на кусок глины, готовой для лепки.

– Покажи мне качество, какое нужно сделать, – попросил он у меня, – господин Абу Яхья говорит, что самое простое, но я не понимаю.

Я молча взял комок липкой глины и просто продавил её пальцем, показав ему.

– Настолько простая, – показал я ему свой шедевр, – а здесь поставите наш знак, уважаемый мастер и этого будет достаточно. То же касается и мисок.

Мастер схватился за сердце, и ученики бросились помогать ему не упасть.

– Это…это… – хрипел он, показывая на кусок глины с углублением посередине, – это стакан?

– Да, мастер, посуда будет одноразовая для раздачи еды, чтобы не было наджасы для тех, кто будет есть нашу еду и пить наше лекарство, – поклонился я ему.

Мой ответ с отсылкой на отсутствие скверны на одноразовой посуде, его сильно удивил, но и озадачил.

– За такое ученика обычно бьют палкой, – качал он головой, смотря на моё творение.

– Главное, мастер Дауд аль-Багдади, – улыбнулся я ему, – что нас с отцом оно устраивает.

Он задумался ещё, но затем закивал головой.

– Это будет для вас пусть и не очень дорого, но всё равно расточительно, как по мне, – наконец понял он мою задумку, – хотя конечно очень благочестиво.

Затем подошёл к глине и парой быстрых мастерских движения вылепил слабое подобие стакана, затем две миски, показав их нам.

– Устроит вас такое качество? – посмотрел он на Абу Яхья и меня, и я незаметно прикрыл глаза.

– Да, господин Дауд аль-Багдади, – улыбнулся купец, – мы ещё раз увидели, что вы и правда непревзойдённый мастер.

– Тогда предлагаю так, – он задумчиво посмотрел на Абу Яхья, – мы ставим два штампа на дне стакана и мисок, вашего вакфа и моей мастерской, вы будете платить мне только за глину, материалы и дрова для печи, а с работой справятся и мои ученики, которым нужно на чём-то тренироваться.

– Но, господин Дауд аль-Багдади⁈ – изумился Абу Яхья, – пятьдесят комплектов каждый день!

Тот показал на ряды стеллажей с сушившейся посудой, которые были за его мастерской.

– Я тоже хочу, чтобы моё имя упоминали, как благотворителя, – улыбнулся он, – а тут такая прекрасная возможность, делать это почти даром.

– Спасибо, господин Дауд аль-Багдади, – Абу Яхья поклонился ему, – конечно, я буду всем рассказывать, кто предоставляет нам посуду для студентов.

Оплатив ему сразу за неделю вперёд, и правда небольшую сумму, мы пошли домой, и я видел, как на меня косится Абу Яхья.

– Да отец? – спокойно, но тихо поинтересовался я у него.

– Ты своим безумием заражаешь людей, – также тихо ответил он, – сначала меня, теперь и мастер Дауд аль-Багдади, который славился своей прижимистостью, готов делать нам бесплатно посуду.

– Так даже лучше, – я пожал плечами, – не нужно будет строить свою мастерскую. Хотя вы не совсем правы отец, не бесплатно, а за цену материалов.

– Я не об этом, Инико! – возмутился он, – работа тоже чего-то стоит!

– Отец, я вижу, что мастер Дауд понял мою идею со штампами, – улыбнулся я ему, – скоро поймёте и вы.

Абу Яхья искоса посмотрел на меня, но видя, что я замолчал, лишь тяжело вздохнул.

Глава 26

Вечером, когда мы уже закончили ужинать, а я привычно убирал посуду со стола, в дверь постучали.

Я пошёл вниз, открывать и увидел хозяина караван-сарая, в котором Абу Яхья до моего приезда каждый день завтракал и ужинал.

– Добрый вечер, господин Хаджи Ильяс, – поклонился я ему, и он с улыбкой со мной поздоровавшись, вошёл внутрь, обратившись к купцу, который тоже спустился вниз, услышав, что у нас гость.

– Мир вашему дому, господин Абу Яхья, – поклонился владелец постоялого двора.

– И вашему, господин Хаджи Ильяс, – купец тоже склонил голову, – проходите, пожалуйста.

Гость вошёл, оглядел комнату, превращённую в алхимическую лабораторию и только потом заговорил.

– Простите, что пришёл без приглашения, но сегодня по кварталу столько разговоров, что я решил узнать всё лично у вас сам.

– И что же говорят люди? – улыбнулся Абу Яхья, косясь на меня, но я прикинулся ветошью и мыл посуду, стараясь сильно не греметь при этом.

– Правда ли, что вы перевели дом и лавку в вакф?

– Правда, господин Хаджи Ильяс, – спокойно кивнул Абу Яхья, с улыбкой на лице.

– А правда ли, что завтра собираетесь идти в медресе Зейрек договариваться, чтобы каждый день бесплатно кормить их студентов?

– Истинная правда.

– И что, мастер Дауд аль-Багдади согласился делать для вас посуду, беря деньги только за глину, дрова и прочие материалы?

Абу Яхья лишь кивнул, подтверждая это.

Хозяин караван-сарая несколько секунд молчал.

– Тогда у меня есть для вас предложение, – сказал он, ошарашив нас обоих своими словами.

Старый купец вопросительно посмотрел на него. не понимая, но при этом подозрительно косясь в мою сторону.

– Пусть ваш сын, каждый вечер привозит ко мне продукты и говорит, что приготовить на утро. У меня большая кухня, хорошие печи и помощники, мы будем готовить еду для студентов утром сами, а вам останется только забрать и отвезти её в медресе.

Улыбка с лица Абу Яхья стала слезать, он с изумлением посмотрел на хозяина караван-сарая.

– Зачем вам это, господин Хаджи Ильяс⁈ – воскликнул он.

– Если вы не против, – спокойно продолжил тот, – я хотел бы, чтобы рядом с клеймом вакфа и клеймом мастерской Дауда аль-Багдади был небольшой знак моего караван-сарая.

Абу Яхья нахмурился и покачал головой.

– Но ведь это лишняя работа для вас! Даже если я буду оплачивать вам продукты, дрова и прочее, всё равно нужно будет каждый день готовить на пятьдесят человек! Поднимать помощников ранним утром, тратить время. Ради чего?

Хозяин караван-сарая улыбнулся.

– Ради того, ради чего этим будете заниматься и вы, господин Абу Яхья – ради доброго имени. Если люди будут знать, что еду для студентов готовят у меня, то и о моём доме будут говорить. Благочестивое дело всегда приносит добрую славу, а добрая слава рано или поздно окупается.

Абу Яхья несколько секунд молча смотрел на него, и потом тяжело вздохнул.

– Хорошо, господин Хаджи Ильяс, если вы действительно готовы взяться за это, я не возражаю. Завтра, после разговора с наставником медресе я загляну к вам и мы обговорим время приезда Инико вечером, время когда он утром будет забирать готовую еду и сколько я буду вам компенсировать за дрова и прочее.

– Спасибо, господин Абу Яхья, – низко поклонился тот, – обещаю, что ни вы, ни студенты не останетесь недовольны.

– Не сомневаюсь в этом, господин Хаджи Ильяс, – склонил голову Абу Яхья, – я ведь сам питался у вас долгое время.

Владелец постоялого двора улыбнулся и с поклоном ушел.

Когда дверь за ним закрылась, на меня перевёлся усталый взгляд Абу Яхья.

– Отец, просто подождите пару недель, – улыбнулся я ему, – и всё увидите сами.

Он, покачивая головой, пошёл наверх. Нет, он конечно уже понял, что слухи о вакфе и том, кто занимается благотворительностью разлетятся по Галате и даже внутри студенческой среды тут же, но как это позволит нам продавать кофе, он ещё не понимал, ведь его мы пока будем раздавать абсолютно бесплатно.

* * *

9 апреля 1465 A. D., Константинополь, Османская империя

Утром, сразу после намаза, Абу Яхья переправился через Золотой Рог в Город и не торопясь, поднялся узкими улочками к медресе Зейрек, по дороге с интересом разглядывая спешивших на занятия студентов, из которых кто-то повторял урок прямо на ходу, кто-то горячо спорил с товарищем, а возле самого медресе теснились дома, где жили учащиеся, съехавшиеся в столицу из самых разных уголков державы.

Остановив одного из юношей, купец спросил.

– Сынок, не подскажешь, где мне найти Моллу Зейрека?

Юноша почтительно поклонился и показал рукой на мечеть.

– Если нет урока, господин, наставник должен быть там.

Поблагодарив его, Абу Яхья подошёл к мечети, где у хозяйственных построек нашёл пожилого слугу, который выслушал, с чем пришёл гость, попросил подождать и ушёл внутрь, а через несколько минут вернулся и пригласил купца к наставнику.

– Ас-саляму алейкум, – склонил голову Абу Яхья, входя.

– Ва алейкум ас-салям, – отозвался Молла Зейрек и указал гостю на место рядом с собой, – чем могу быть полезен тому, кто проделал этим утром столь долгий путь к нам?

– Надеюсь, что скорее мой вакф окажется полезен вам, – спокойно ответил купец, – Аллах был ко мне щедр, и на склоне лет, я хотел бы часть того, чем Он меня наделил, обратить во благо и взять под попечение часть ваших студентов.

Наставник внимательно на него посмотрел.

– И в чём именно это попечение будет, господин Абу Яхья?

– Начиная с завтрашнего утра и каждое следующее, мой вакф готов бесплатно кормить пятьдесят ваших учащихся.

Молла Зейрек ненадолго задумался.

– Ваш вакф уже оформлен? – спустя несколько мгновений поинтересовался он.

– Да, господин, все документы в порядке, на них печать кадия нашего квартала.

– И чем именно вы будете кормить студентов? – наставник продолжил задавать интересующие его вопросы.

– Чечевичной похлёбкой, пловом с нутом на курдючном жире и стаканчиком кофе.

– Кофе? – брови наставника поднялись, – что это?

Абу Яхья достал два письма – одно от цеха врачей, другое за печатью шейха Хабиба Карамании протянул их с поклоном в двух руках

– Лекарство, господин наставник. Бодрит ум и гонит сон, так что лучшего дара не придумать для того, кто ночами сидит над книгой, а чтобы у вас не было сомнений, я заранее заручился двумя этими заключениями.

Молла Зейрек, который прекрасно знал, как сложно достать сразу оба, взял письма и углубился в чтение, убеждаясь, что цех врачей и правда испытал напиток и не нашёл в нём вреда, только пользу для памяти и ясности рассудка при одной лишь лёгкой горечи, а шейх, пусть и не самого видного ордена, свидетельствовал, что проверил питьё со всей тщательностью и не нашёл в нём ничего, что отнесло бы его к запретному. На имени ордена взгляд наставника на миг задержался – Халветийе, не Зейнийе, что держало Город.

– Письмо от шейха Хабиба, – заметил он ровно, возвращая письма, – а не от тех, кто ближе.

– Я пробовал, но к тем, кто ближе, не пробиться даже с чистым сердцем, господин, – спокойно склонил голову Абу Яхья, – если хотите и у вас есть знакомые, я готов предоставить и им на анализ своё лекарство.

Наставник чуть усмехнулся и покачал головой.

– Не один вы господин Абу Яхья, не можете пробить стену.

Оба понимающе переглянулись и Молла Зейрек, продолжил опрос.

– Вы намерены делать это постоянно или пока хватит запаса?

– Запас кофе у меня большой, господин, – ответил купец, – и, если будет на то воля Аллаха, его хватит на год, а то и больше, не говоря уже о еде, и всё это бесплатно для вас и для медресе, не переживайте за это.

– Доброе намерение, – медленно произнёс Молла Зейрек, – но почему вы пришли именно к нам?

– Ваше медресе уважают и по ту сторону Рога, – улыбнулся Абу Яхья, – а знание следует поддерживать не одними словами.

Наставник принял похвалу лёгким наклоном головы.

– Кого из учащихся вы хотите кормить, господин Абу Яхья?

– Тех, кого вы сами сочтёте нужным, господин наставник. Вам виднее – это ваши ученики: самые усердные, самые бедные или те, кому помощь нужнее всего, в общем выбор я оставляю за вами.

– Это разумно, – одобрительно кивнул наставник, – список я составлю сам, а кто будет привозить еду?

– Мой сын, господин. Он будет переправляться из Галаты, привозить еду и раздавать её студентам.

– Удобно, – согласился Молла Зейрек, удивляясь, как всё предусмотрительно подготовил их новый попечитель, – но понадобится ещё и посуда?

На лице купца появилась лёгкая улыбка.

– Вашим студентам достаточно будет принести с собой только ложку, всё остальное мой вакф берёт на себя.

Наставник поднял на него вопросительный взгляд.

– Только ложку? Вы уверены, господин?

– Совершенно, не переживайте насчёт этого, – прикрыл глаза Абу Яхья.

Молла Зейрек несколько секунд молчал, потом негромко сказал.

– Вижу, вы всё продумали заранее и подготовились к нашему разговору.

– Я не хотел отнимать у вас время, разговорами о посуде, господин наставник, – мягко ответил купец с лёгкой улыбкой.

Молла Зейрек поднялся со своего места.

– Тогда, если будет на то воля Аллаха, начнём с завтрашнего утра, как вы и предложили. Сегодня же я выберу пятьдесят студентов и скажу им, куда приходить. Да воздаст вам Аллах за вашу щедрость, господин Абу Яхья.

Купец поднялся вслед за ним.

– Благодарю вас за доверие, господин Молла Зейрек.

Они обменялись поклонами и расстались к обоюдному удовлетворению, потому что наставник видел перед собой богатого человека, на склоне лет творящего богоугодное дело ради спасения души и доброго имени, что было делом обычным и похвальным, а медресе от этого только выигрывало, получая пятьдесят сытых учеников и целебное питьё для тех, кто ночами сидел над книгами, ровно то, что ему и было нужно.

* * *

Чтобы намолоть зёрен и сварить кофе на пятьдесят порций, мне пришлось встать затемно, так что к караван-сараю я брёл, не переставая зевать, ведя на поводу Панурга, с корзиной посуды, которую вчера вечером забрал у Дауда аль-Багдади, и кувшином, где держалось тепло свежесваренного мной кофе, благодаря толстому шерстяному одеялу, которым я обернул кувшин. По дороге я всё время вертел в руках один из стаканчиков и хмурился.

Три клейма – вакфа, мастерской и караван-сарая – на грубой, в крупных порах поверхности расплывались и читались плохо, так что отличить один от другого было практически невозможно, что сводило смысл моей идеи о саморекламе вакфа среди студентов к нулю.

«Надо будет сходить к ювелиру и заказать нормальные глубокие штампы, – решил я, разглядывая стакан, – знак вакфа сделать побольше и поглубже, в середине дна, а по бокам два поменьше, гончара и Хаджи Ильяса, чтобы всё оттискивалось чётко и каждый видел, чьё имя стоит на посуде, но уже не в этот раз, сейчас на этой и следующих партиях, переделывать что-то было поздно».

С этими мыслями я и дошёл до караван-сарая, где меня уже ждали. Хаджи Ильяс поднял своих помощников до рассвета, и к моему приходу всё было готово.

Я поздоровался, низко всем раскланялся, и мне помогли вынести и приладить поклажу. На ослика заранее приспособили упряжь под три больших кувшина: в первом была чечевичная похлёбка, во втором плов с нутом, в третьем мой кофе, а с четвёртой стороны, чтобы груз не перекашивало, была навьючена теперь большая корзина с одноразовой посудой.

Два кувшина с едой я, прежде чем их закрепили, обмотал плотным шерстяным одеялом, таким же каким был укутан кофе.

– Это зачем Инико? – не понял один из помощников, с которым мы были в одной ватаге.

– Отец велел, – пожал я плечами, – сказал, чтобы остывало медленнее.

На этом у него вопросы закончились, так что я простился с Хаджи Ильясом, пожелавшим, чтобы Аллах послал мне лёгкую дорогу, и повёл ослика к воде, искать лодку для переправы.

У самого берега, меня окликнул один из перевозчиков, с виду явно турок, оглядевший меня, навьюченного осла с явным любопытством, потому что прежде он меня тут не видел.

– Куда это ты собрался с таким обозом, парень? И что везёшь? – поинтересовался он, на смеси турецкого, арабского и генуэзского, но я понял его.

– Еду, в Город, почтенный, – ответил я, кланяясь, – наш вакф взялся кормить студентов медресе Зейрек, вот я и переправляю им завтрак на ту сторону.

Лицо перевозчика разом смягчилось.

– Доброе дело, – кивнул он, – заводи в лодку осла, я отвезу тебя даром. У меня у самого сын учится, так что сделаю и я доброе дело.

Я поблагодарил его, и мы вместе перевели ослика в широкую плоскую лодку, на каких через Рог возили людей, поклажу, скотину и перевозчик налёг на вёсла. Вода с утра была ещё спокойная, и Город медленно поплыл нам навстречу. Я удерживал спокойно стоящего Панурга, смотря как всё ближе и ближе ко мне становятся холмы, сбегающие к воде, лес мачт кораблей у сотен пристаней, а также минареты, поднявшиеся там, где ещё недавно стояли только купола и кресты.

На том берегу я свёл ослика с лодки и низко поклонившись, ещё раз поблагодарил перевозчика, затем пошёл вверх. Город я не знал, был здесь впервые, и потому держал в памяти лишь то, что говорил Абу Яхья. От пристани мне нужно было подниматься узкими улочками на холм, так я сразу увижу медресе, обращённое к бухте. Улочки и правда шли в гору, тесные, кривые, с нависающими вторыми этажами, так что небо виднелось под ними лишь узкой полосой, а навстречу и мимо меня спешили люди, и чем выше я поднимался, тем чаще попадались студенты: с книгами, со свитками, по двое и по трое, пока сам их поток не привёл меня туда, куда было нужно.

Медресе Зейрек стояло на склоне, но я сразу понял, что его никто не построил таким, а лишь переделал. Тяжёлое, старое здание с низкими куполами и кладкой, какую османы не клали, было в прошлом православным храмом, переделанным под новую веру, как и весь этот Город, обративший кресты в полумесяцы за каких-то двенадцать лет.

Подведя ослика ближе, я увидел, что часть студентов уже выстроились вдоль стены медресе в неровную очередь, переговариваясь и поглядывая на меня и на моего навьюченного ослика, а чуть в стороне, заложив руки за спину, стоял главный наставник и наблюдал. Я подвёл Панурга ближе и поклонился Молле Зейреку.

– Ас-саляму алейкум, господин наставник. Не желаете ли первым попробовать то, что мы приготовили сегодня для ваших студентов?

– Ва алейкум ас-салям, – отозвался он, и в глазах его мелькнуло одобрение, что я предложил первому ему, – что же давай, попробую.

Помогать мне пока было некому, я был тут впервые, так что тяжёлые кувшины снимал с ослика сам, придерживая бок, будто рёбра ещё не зажили до конца, и расставлял всё на расстеленной холстине: похлёбку, плов, кофе. Потом достал из корзины две миски и стаканчик, и тут наставник, до того смотревший спокойно на мои приготовления, перевёл взгляд на посуду в моих руках. Я наложил ему похлёбки, плова, налил в стаканчик кофе и с поклоном подал.

Он взял сначала только миску с пловом и стал её внимательно рассматривать.

– Отчего посуда такая простая? – чуть пренебрежительно поинтересовался он, разглядывая грубые, едва оттиснутые клейма.

– Она одноразовая, господин, – спокойно ответил я, – поел и можно выбросить или разбить, мыть её не нужно.

Брови его высоко поднялись, и он по-новому взглянул на миску в своих руках.

– Выбросить целую посуду? К чему такая роскошь?

– Не роскошь, господин, а вара, – продолжил я говорить уверенно и спокойно, чтобы он видел, что это не моя внезапная придумка, а осознанный шаг вакфа выбрать именно такую посуду для студентов, – благочестивая осторожность. Разве не сказано, что дозволенное ясно и запретное ясно, а между ними находится сомнительное, и кто остерегается сомнительного, тот оберегает свою веру. К этой плошке не прикасались чужие руки и губы, в её чистоте нет и тени сомнения. Отец посчитал, что не подобает тому, кто учит Книгу, есть из посуды, о которой пришлось бы гадать, чиста она или нет.

Наставник удивлённо посмотрел на меня дольше, чем смотрел до сих пор, и я понял, что удивил его сильнее, чем рассчитывал.

– Неожиданно, – только и сказал он, но в голосе уже не было насмешки, а что-то вроде скрытого уважения.

Он попробовал похлёбку, потом плов, и по лицу было видно, что и то и другое ему понравилось, вот только кофе он пригубил осторожно, подержал во рту, поморщился от горечи, отпил ещё немного, но допивать не стал и тихо выплеснул остаток на землю.

– Еда хороша, – вынес он вердикт, возвращая посуду несмотря на то, что я ему сказал про неё, – можешь кормить остальных.

С этими словами он отошёл к стене, а ко мне сразу придвинулась очередь из голодных ртов.

Студенты совершенно точно были голодны, так что получая порции, все благодарили, кто-то даже пытался заговорить со мной, по-османски, на что я делал вид что не понимаю их и отвечал только на арабском, а сам сделал самое простодушное лицо, какое только умел, и разводил руками с поварёшкой в правой и одной из крышек кувшинов в левой.

– Простите, не понимаю, чтобы говорите. Я не местный, по-вашему, не говорю.

Они смеялись, кто-то перевёл другим, но смех быстро сменился удивлением, потому что арабский, на котором я с ними говорил, был чище и свободнее, чем у них самих, у тех, кто грыз его по книгам на уроках, и я видел, как они удивлённо переглядываются. Я же только улыбался простодушно и накладывал им похлёбку и плов, наливал кофе, и дело пошло, после первого десятка, когда стало понятно и как мне накладывать им быстрее и как им стоять, чтобы не задерживать остальных.

Кофе они пробовали по-разному: кто отхлёбывал и морщился, не понимая, что за горькое питьё им суют, кто-то допивал через силу, потому что я сказал, что лекарство и не может быть сладким, но зато оно бодрит ум и гонит сон, но были те, кто распробовал, те тянулись обратно, спрашивая, можно ли налить им ещё. Я неизменно отвечал, что лекарство положено пить только по маленькому стаканчику, не больше, и что завтра я приеду снова, и видел, как это «завтра будет снова» оседает у них в головах вернее любого урока.

Проблемы начались только тогда, когда по очереди прошёл слух, что миски и стаканчики на один раз и держать их после еды не нужно. Тут же кто-то, кто уже поел, потехи ради, запустил пустой стаканчик в товарища, тот ответил, и над двором тут же полетела, разбиваясь о камни, дармовая посуда, пока Молла Зейрек не нахмурился и не прикрикнул на развеселившихся молодых людей. Загонять внутрь он никого не стал, но заставил тех, кто кидался, собрать все черепки до последнего и вынести их в яму, чтобы следующий раз неповадно было превращать двор мечети в свалку, и потом ещё сам проследил, чтобы убрали всё до камешка.

Я раздал последнее, и пока грузил пустые кувшины обратно на Панурга, снова сам, держась за бок, поймал на себе взгляд наставника. Он смотрел уже спокойно, как человек, убедившийся, что обещанное было исполнено в точности. Я понял, что завтра он, скорее всего сам и выходить не станет, доверившись, что всё пройдёт, как и сегодня.

Кое-кто из студентов, чья одежда была очень бедна, не спешили на урок, а предлагали мне помочь, погрузить кувшины, я не стал отказывался, потому что завтра, и послезавтра, и через неделю я снова буду тут, и чужая помощь с тяжёлой поклажей мне точно не помешает.

Он увидел, что я тоже на него смотрю, улыбнулся мне и кивнул, на что я низко ему поклонился, потом взял Панурга под уздечку и пошёл в обратный путь. На переправе я нашёл именно того турка, который меня сюда привёз, и молча вручил ему деньги на переправу обратно. Он всё понял без слов, поскольку если с едой, я выполнял благое дело, то вот обратно, ехал уже по своим нуждам, так что, взяв с меня деньги он повёз меня обратно.

– Как вас зовут, добрый человек? – обратился я к нему, когда мы прибыли на пристань Галаты у начала арабского квартала.

– Все зовут меня кайыкчи Хызыр, парень, – улыбнулся он.

– Если примерно в это время вы будете на той стороне, дождитесь меня Хызыр уста, я поеду только с вами, – с лёгкой улыбкой поклонился ему я и пошёл в сторону дома, поскольку нужно было решить с Абу Яхья, мучающий меня с самого утра вопрос со штампами.