Текст книги "Тень в паутине (СИ)"

Автор книги: Дмитрий Распопов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 17 страниц)

– Спасибо, господин Радомир, – флорентиец смущённо улыбнулся дворянину, – вы очень мне помогаете, особенно последнее время. Иньиго запретил мне нанимать много людей, только тех, без кого я совсем не могу обойтись.

– А зачем наняли кошек? – поднял бровь боснийский дворянин, – без них что, нельзя было обойтись?

– Не знаю, господин Радомир, – тяжело вздохнул тот, – Иньиго сказал чётко, найми учётчиком человека, который ответит тебе на определённые вопросы и у которого будет несколько кошек.

– Что за вопросы? – удивился дворянин.

– Дурацкие, если честно, господин Радомир, – вздохнул Лоренцо Медичи, – например один из них такой: – «Шёл я в город, встретил человека, у которого было семь жён. У каждой жены по семь мешков, в каждом мешке по семь кошек. У каждой кошки по семь котят. Сколько всего существ шло в город?».

Лицо Радомира стало вытягиваться, поскольку это было слишком сложно для него.

– И какой ответ?

– Один человек, тот, что и шёл в город, а все остальные шли ему навстречу, – печально вздохнул Лоренцо Медичи, – я сам не знал ответа, пока не подсмотрел его, а этот старый грек сразу правильно ответил на этот вопрос, поэтому его и наняли вместе с кошками.

– А новостей о самом маркизе так и нет? Он вам не писал? – на всякий случай спросил босниец.

– И не напишет, господин Радомир, – покачал головой Лоренцо Медичи, – он чётко мне сказал, что я здесь сам по себе.

– Как же вы тогда узнаете, что нужно уезжать? – удивился дворянин.

– Иньиго сказал, что я узнаю сразу, как только это произойдёт, – ещё печальнее вздохнул Медичи, – а если нет? Я уже начал во всём сомневаться.

– Если вас это успокоит, синьор Лоренцо, то я тоже, начал во всём сомневаться, – хмыкнул Радомир, – только по другим причинам.

Лоренцо Медичи изумлённо посмотрел на боснийского дворянина, который отказался говорить дальше и его лицо просветлело.

– Получается, если мы с вами оба сомневаемся и не понимаем, что происходит, то значит всё идет по плану! – обрадовался он, – это очень в духе синьора Иньиго.

– Фу-х, спасибо господин Радомир, вы меня так успокоили, – облегчённо вздохнул он.

– Да? – удивился сам Радомир Вукович, поскольку его, наоборот, собственные слова ещё больше смутили.

– Если бы мы поняли, что задумал Иньиго, значит всё вышло из-под его контроля, – спокойно кивнул Лоренцо Медичи, – так что мы можем и дальше спокойно заниматься тем, что он нам поручил.

Ответ наследника Медичи, так сильно удивил Радомира, что он ещё долго смотрел ему вслед, когда тот ушёл договариваться с купцами, которые арендовали его склад.

Глава 18

30 ноября 1464 A. D., Эстелья, королевство Наварра

Большое собрание Кортесов было собранно всего ради одного вопроса, и что удивительно, это было не повышение налогов, как они все привыкли. Представителей всех сословий собрали ради приезда одной женщины, да ещё и венецианки! Неслыханное дело, чтобы ради этого собирали столько людей, но вот проблема была в том, что эта женщина выполняла функцию голоса маркиза де Мендосы, а это совершенно меняло дело, так что утром люди направлялись в знание муниципалитета, обсуждая, что же сегодня будет.

Расставленные лавки внутри большого зала, распределяли по секторам торговцев, ремесленников, знать, но все сидели в одном месте, ожидая прибытия гостей. Перекидываясь слухами и новостями, все уже знали что в город въехал огромный отряд швейцарцев, целое войско, сопровождающее венецианку, также в составе делегации были барон, епископ и архиепископ Балеарский, что опять же волновало всех, поскольку столь представительный состав не мог приехать просто посмотреть на горы, а это значило, что вопросы, которые будут сегодня обсуждаться на заседании Кортесов будет очень серьёзными.

Когда все прибыли и расселись, двери зала снова открылись и первой внутрь вошла женщина, в платье, пошитом по моде Арагона, закрывая всё, что было нужно, а голову её накрывала лёгкая шаль, формально закрывая волоса. Придраться к её виду, как они думали все о распущенных нравах венецианцев, было трудно, она мало отличалась по виду от их собственных жён и дочерей, если только была не по-здешнему красива и, пожалуй, только это бросалось в глаза.

Следом за ней шёл дворянин, скорее всего её муж, поскольку он прикоснулся к ней, помогая сесть, после чего распределяя швейцарскую охрану вдоль стен вошёл огромный барон Форментерский, и два священника, занявшие стулья рядом с женщиной.

– Уважаемые представители Кортесов, – молодая женщина обвела взглядом ряды, из которых большинство смотрело на неё безразличными или вообще уставшими глазами, и заговорила на латыни, её речь стал переводить один из священников, поскольку не все здесь понимали язык богослужений, – я прибыла к вам, чтобы огласить волю сеньора Иньиго.

Муж подал ей свиток, она передала его священнику, который стал читать его, поскольку письмо было написано на кастильском языке.

– Жители мой любимой Эстельи, я передаю вам с моим представителем благую весть, – начал читать он, – Святой Престол пошёл мне навстречу, а также навстречу пожеланию архиепископа Сантьяго-де-Компостела, об улучшении «Пути святого Иакова», для облегчения пути паломников, идущих с севера, и далее на юг и запад. Теперь путь святого Иакова будет состоять из двух частей, Пути милосердия и Пути апостола, и начинаться он будет здесь, в Эстелье, как и сейчас, но только с существенными изменениями.

Люди тут же заволновались, стали переглядываться, но епископ, читающий письмо, посмотрел на людей сурово и все тут же притихли.

– Раньше только в конце всего пути святого Иакова, в Сантьяго-де-Компостела, паломникам давали знак – свинцово-оловянную ракушку, теперь же звание «Паломник Милосердия» можно будет получить, только пройдя три точки Эстелья-Аликанте-Сантьяго-де-Компостела собрав полный знак паломничества. В Эстелье паломникам будут выдавать первую часть – основу ракушки, в Аликанте паломники закрепят к ней серебряный лепесток миндаля и уже в Сантьяго-де-Компостела к знаку можно будет закрепить бронзовый крестик, последний элемент полного паломника милосердия «Пути святого Иакова».

– Всё это позволит людям духовно обогатиться, а главное, подлечить своё тело и душу, поэтому необходимо будет построить на всём «Пути святого Иакова» на расстояниях дневного перехода, постоялые дворы и больницы, где людей со знаками паломников будут обсуживать за половину цены от обычных людей. А для того, чтобы их путь был более безопасен, я поручаю своему представителю поговорить и заручиться поддержкой всех сеньоров, духовенства и городских коммун, на пути которых проляжет «Путь милосердия» и «Путь апостола». Что же касается Эстельи, то я рассчитываю на вашу помощь, мои друзья и дети матери нашей Святой Римской Церкви, во славу Господа нашего и веры в Иисуса Христа.

Дано 1 августа 1464 A. D., графом Аликанте, маркизом Балеарским, сеньором Иньиго де Мендоса.

Священник закончил чтение и вернул письмо мужу венецианки.

– Уважаемые горожане, сеньоры, – Орнелия обвела взглядом людей, – я готова ответить на ваши вопросы.

– Главный вопрос один, сеньора, – один из дворян решил высказаться первым, – зачем паломникам, делать такой большой крюк? Заходя в Аликанте.

– Справедливый вопрос, сеньор, – ответила Орнелия Лоредан, – частично на него ответил сеньор Иньиго в своём письме, сказав, что только так паломник может собрать весь знак Паломника милосердия, но также этот знак даёт право платить лишь треть от суммы для лечения в больницах, ночёвки в постоялых дворах, на обратном пути домой, так же признание его статуса, как истинного паломника и право на одну любую индульгенцию.

Глаза многих представителей Кортесов расширились и на неё тут же посыпался град вопросов.

– Какая именно индульгенция?

– Кто её выдаёт?

– Действует ли она в Кастилии или только в Арагоне?

– Действует ли она на обратном пути?

– Распространяется ли на родственников?

На что Орнелия подняла руку и стала спокойно отвечать по порядку, благо Иньиго оставил ей весьма подробные объяснения.

– Полная индульгенция на месяц, на все прегрешения, кроме убийства.

– Выдавать будут вместе с завершением пути и сбором полного знака Паломника Милосердия в Сантьяго-де-Компостела.

– Действует на территории обоих королевств, о чём есть подтверждение от примаса Кастилии и архиепископа Сарагосы, эти документы у неё так же с собой, может показать в любое время.

– На родственников, если они только не шли весь путь рядом, она не распространяется, будут выдаваться только при наличии полного значка паломника и не продаваться за деньги. У данных индульгенций будет отдельный бланк, чтобы его нельзя было купить или продать.

Глаза людей с каждым ответом расширялись всё сильнее, такое было шоком для многих.

– Как повлияет это на нас, сеньора? – после минуты молчания, когда все пытались переварить её ответы об индульгенциях, поинтересовался у женщины ремесленник.

– Возрастёт поток паломников, это больше денег на их обслуживание, больше постоялых домов, трактиров, пожертвований в церкви, а также сеньор Иньиго сказал мне заняться заключением контакта с цехом ремесленников Эстельи на выпуск первой части знака паломника – свинцово-оловянной ракушки.

– Сеньор Иньиго упомянул «заручился поддержкой Святого престола», – тихо поинтересовался один из священников, сидевших в рядах знати города, – можно узнать, что конкретно он сделал?

Женщина протянула руку, её муж достал из сумки новый документ, и все вздрогнули, когда увидели, что внизу его висит свинцовая печать, скрепляющая шёлковые шнуры.

Орнелия Лоредан держа за верх свитка, позволила ему под весом печати раскрыться и показала всем.

– Булла папы Пия II, о всемерной поддержке начинания сеньора Иньиго, в обустройстве «пути святого Иакова» для более удобного пути паломникам, – она перевела взгляд на священника, – да, к сожалению, упокоившийся папа не увидит результатов этой работы, но уверена, что и новый папа, Павел II, будет всемерно поддерживать этот проект, так же как и свой предшественник.

Священник прищурился и тихо поинтересовался.

– А если нет?

Вместо Орнелии ответил архиепископ Балеарский.

– Примас Кастилии и архиепископ Сарагосы дали свои подтверждения об этом сейчас, брат. Тебе этого недостаточно?

Тот вздрогнул и быстро закивал головой, поскольку такие документы, так просто не появлялись и то, что маркиз де Мендоса смог их достать, говорило только о том, что Церковь действительно заинтересована в этом проекте.

– У меня ещё вопрос, – один из аристократов нахально посмотрел на женщину и её молчаливого мужа, – почему он выбрал вас в качестве своего вестника? Неужели не было достойных мужчин для этого?

– Были, – Орнелия Лоредан не повысила даже тона, – но я с ним переспала, чтобы получить этот проект, он важен для меня, как для верной дочери Церкви.

Прямой, а главное озвученный вслух ответ, о котором сидящие тут люди лишь только думали, заставил многих поперхнуться, некоторых закашляться, а священников закреститься.

– Ещё что-то из темы постелей вас интересует, сеньор? – Орнелия Лоредан спокойно посмотрела на дворянина и тот отвёл взгляд.

– Нет, сеньора.

– Кто будет за всё это платить, сеньора? – раздался тихий голос представителя иудейской общины города.

– Значительную часть расходов берёт на себя синьор Иньиго, но заработать на этом проекте смогут все города, включённые в маршрут, так что если здесь есть те люди, через которые сейчас пролегает путь паломников или дороги в сторону Аликанте, пусть подойдут ко мне после заседания, мы с ними обговорим особые условия их участия в данном проекте.

После слов о том, что за всё платить будет сам маркиз, люди удивлённо переглянулись, они, разумеется, знали о его богатстве, но, чтобы он решился на настолько дорогой и не очень прибыльный проект, даже для них это было необычно.

– Ещё вопросы, прежде чем я перейду к конкретным проектам и заданиям, которые поручил мне выполнить сеньор Иньиго, – обвела она взглядом задумчиво молчавших людей.

Жители Эстельи смотрели на буллу в её руках, двух священников в одеждах епископа и архиепископа, на швейцарцев стоящих вдоль стен и почему-то вопросов у них больше не было.

Видя молчание, женщина спокойно кивнула.

– Что же, тогда поговорим о конкретных цифрах, сколько этот проект принесёт городу деньги, а также какие контакты я собираюсь заключить с цехами города, для ремонта мостов, дорог и возведения постоялых дворов и больниц.

Все, даже знать, навострили уши, когда речь зашла за деньги.

* * *

3 декабря 1464 A. D., Сеговия, королевство Кастилии и Леона

За длинным столом, на противоположных сторонах сидели враги. Причём это были не просто враги, для красивого словца, а настоящие, готовые вцепиться при любой возможности в горло друг другу, особенно после того, как Лига дворянства, заставила короля Энрике снова поменять своё мнение насчёт наследника престола, в этот раз принц Альфонсо был провозглашён наследником с обязательным условием жениться на Хуане. А поскольку Альфонсо контролировала группа дворян под предводительством маркиза де Вильена, он и сидел во главе дворян слева, а справа группу тех, кто остался верен правам дочери короля – Хуане, возглавлял 2-й маркиз Сантильяна, Диего Уртадо де Мендоса.

Председательствовал и главное был инициатором этой встречи архиепископ Толедо, Каррильо де Акунья и хотя он формально был на стороне своего племянника, сейчас на повестке встречи стояли вопросы куда более серьёзные, чем их вражда, поскольку вопрос касался больших денег.

– Сеньоры! – прочистив горло, он поднял руку, привлекая к себе внимание, – я просил вас сегодня собраться, по причине, что нам нужно решить один серьёзный вопрос. Присоединиться ли со своими шахтами к «Серебряной лиге», дон Диего Уртадо де Мендоса, маркиз де Сантильяна; дон Бельтран де ла Куэва, герцог Альбуркерке; дон Педро Фернандес де Веласко, граф де Аро и коннетабль Кастилии; и дон Альваро Перес Осорио, граф де Трастамара.

– Я против категорически, – тут же ответил Хуан Пачеко, с ненавистью смотря на главу дома Мендоса, а также фаворита короля, который сменил его самого на этом месте – Бельтрана де ла Куэва.

– Один голос управляющего Лигой принят, – архиепископ продолжил уже сам, – я как второй управляющий, а также имеющий в своём распоряжении голос третьего управляющего – маркиза Иньиго де Мендоса, который всегда за принятие новых членов, голосуем за принятие этих сеньоров в члены Лиги, поскольку это принесёт всем нам дополнительную прибыль, а также расширение производство ещё на девять шахт.

Услышав имя сына, чей пронырливый нос торчал изо всех щелей королевства, где это касалось денег, дон Диего поморщился, вызвав лёгкий смех с противоположной стороны стола. Противостояние отца и сына было давно всеобщим достоянием и люди ставили на то, кто первым станет из них герцогом, это было уже своеобразной достопримечательностью на вечерних посиделках, перемывать косточки и обсуждать слухи, касающихся обоих маркизов де Мендоса, причём если первый получил свой титул по наследству, как и положено, то вот второй, младшенький, пёр словно осадный таран, сметая всё со своего пути, и обрастая такими связями, и партнёрами, что некоторым становилось страшно, что дальше из него получится в будущем. В общем, нелюбовь отца к сыну знали многие, и часто над этим подшучивали, вот как сейчас.

Педро Хирон не преминул уколоть старого врага.

– Что дон Диего, наверно жалеете, что не придушили его осторожно подушкой в младенчестве? – поинтересовался он, – я поставил сто дукатов на то, что он станет первым герцогом в семье Мендоса и мне будет очень интересно посмотреть на ваше лицо, когда вы узнаете, что это не вы.

– Сеньор Хирон, дела моего дома, вас не касаются, – лицо дона Диего даже не дрогнуло, – лучше бы вы уделяли столько же внимания своим владениям, сколько своим развлечениям.

Тот тут же схватился за меч, но Каррильо де Акунья, поднял руку.

– Сеньоры, это не предмет нашей встречи, так что вернитесь к обсуждению вопроса принятия новых членов Лиги! Педро, твоё последнее слово, ты четвёртый управляющий партнёр.

– Если я проголосую против? Голосов будет два за и два против, – посмотрел он на родственника.

– Тогда согласно уставу «Серебряной Лиги» новые члены будут приняты, несмотря на возражения тех, кто был против, – спокойно ответил архиепископ, только сейчас поняв, почему Иньиго сделал это странное на первый взгляд правило, если голоса управляющих Лигой разделялись, то всегда будут побеждать деньги, а не политика.

Видя, как маркиз де Вильена начинает злиться, он добавил.

– Все, кто против, всегда могут выйти со своей долей из Лиги, но не получив заработок от своих вложений, за последний квартал.

После этих слов, даже богатый Хуан Пачеко был вынужден смириться, поскольку заработавшая Лига, к которой сначала присоединялись лишь мелкие владельцы шахт, по мере своей деятельности привлекала всё больше внимания остальных участников этого рынка. Причём настолько, что если раньше крупные магнаты откровенно игнорировали её, зарабатывая только на своих шахтах, принадлежавших им десятилетиями, то когда стало известно, что король больше не продлевает лицензии по умолчанию, как это было всегда принято, а всё передаёт только этому странному новообразованию, под названием «Серебряная лига», все начинали суетиться и узнавать, что вообще за Лига такая, какие условия и как можно в неё вступить.

Вот и дело дошло даже до того, что к ним обратились их непримиримые враги, с вопросом, о вступлении в неё и встреча, которая раньше была невозможна в принципе, состоялась.

– Тогда я голосую за принятие наших врагов, – с лёгкой улыбкой заявил Педро Хирон, поскольку с благодарностью помнил неожиданное предложение Иньиго де Мендосы, чтобы он женился на Изабелле Кастильской. Раньше такая мысль даже не приходила ему в голову, но сейчас, когда она прозвучала вслух, он был более чем заинтересован и даже присматривался к инфанте, как к своей будущей супруге, молодая девушка ему очень нравилась собой, хоть и была пока ещё слишком юна.

– Педро⁈ – изумился решению брата, маркиз де Вильена.

– Хуан, если всё равно, их примут, пусть хотя бы я посмотрю на кислую физиономию Мендосы, – улыбнулся тот, видя, как глава дома и правда морщиться, уже второй раз и это подняло ему настроение.

– Тогда вопрос решен, – довольно заявил Каррильо де Акунья, – подробности с главами домов я обсужу уже с каждым отдельно, на этом вопрос нашей встречи считаю закрытым. С Богом, сеньоры!

– Аминь, – раздались вялые возгласы, и враги стали подниматься и расходиться.

Глава 19

15 декабря 1464 A. D., остров Родос, владения ордена Святого Иоанна Иерусалимского

Великий магистр не смог усидеть в своём кабинете и лично отправился на пристань, в окружении доверенных рыцарей, чтобы посмотреть на невероятное. Гавань, битком забитую кораблями с одинаковым флагом – синим, строенным крестом и буквами «E», «I», «Ko».

Час назад снова звонили колокола, возвещая о прибытии новой партии небольших, манёвренных и невероятно быстрых кораблей, которые с одинаковым успехом уходили от любых галер, и с такой же уверенностью догоняли тех, кто от них пытался уйти. Экипажи тренировались прямо в зимнем море, несмотря на риски, ветра и штормы. Пьеро Раймондо Дзакоста лично разговаривал с капитанами новых фуст и все они были влюблены в свои корабли, сдувая с них пылинки.

Но кроме кораблей, к количеству которых он начал уже привыкать, его начинал пугать масштаб человека, которого он никогда ещё даже не видел. После того, как фусты стали прибывать из Венеции на Родос, команды на них были одеты уже не кто во что горазд, как они отплывали с острова, а в единую одежду, характерную только для Арагонской Ост-Индской Компании, становясь братьями-близнецами тех, кто уже долго служил на вивальди. Те всегда были одеты в унитарную одежду, выдававшуюся за счёт средств компании и бывшей отдельным поводом для гордости тех, кто был в неё одет и поводом для зависти для других, который щупал её, удивлялся добротности материалов, крою, качеству пуговиц и главное, то. что она выдавалась абсолютно бесплатно, и имела два типа по сезонам: зимняя и лётная. Так что смотреть на матросов, солдат, а особенно офицеров и капитанов АОИК, которые кроме всего прочего щеголяли ещё и шерстяными шапками с загнутыми вверх краями и короткими плащами, с серебряными и золотыми наплечными знаками различия соответственно, никто не мог без внутреннего ощущения – «почему они, а не я?». Так что нужно ли говорить, что недостатка в командах для кораблей маркиза де Мендосы не то, что не было, к нему очереди стояли из желающих, и именно это беспокоило Великого магистра больше всего. К чему бы ни прикасался маркиз де Мендоса, всё становилось тут же масштабно и системно. Кроме одежды все подчинялись жёстким уставам, наказания за провинности были крайне жестокими, но за счёт этого на кораблях поддерживалась такая железная дисциплина, которая не снилась даже ему. И главное! Никто из тех, кто лично знал или воевал с маркизом, не удивлялся происходящему! Даже прибывшие на одной из фуст из Венеции, Валеран де Ваврен и Жоффруа де Туази, вместо вопросов, почему граф Латаса заменяет маркиза де Мендосу, приняли это как данность и ещё и подкалывали периодически его, предложениями устроить тренировочный бой, как тогда в Триполи.

Новый маркиз Мендоса, отлично зная способности Валерана де Ваврена, всегда отказывался от подобной чести, что служило ещё большим для них интересом, и весельем, добиться этого боя. В общем взрослые рыцари, веселились, словно дети, и всем было всё равно, где же сам глава всей этой военной кампании. А то, что она состоится уже в следующем году, сам Великий магистр уже не сомневался, на него вышли послы от Светлейшей, весьма явно намекнувшие, что хоть и маркиз действует под своими флагами, а не Венеции или рыцарей с острова Родос, тем не менее ему нужно оказывать негласное, но всевозможное содействие, как будто у него был другой выбор. Иметь в гавани острова больше кораблей маркиза, чем собственных, его весьма нервировало. Единственное, что его пока радовало, такое количество кораблей явно нервировало не его одного, османы, через своих шпионов, которых всегда на острове была тьма тьмущая, уже наверняка знали, какой сюрприз свалится им на голову в следующем году, как только откроется весенняя навигация, ведь даже сейчас, зимой, робкие попытки турецких купцов плыть от острова до острова, контролировались фустами, рыскающими по морю, и тренируя экипажи управлять новыми, быстрыми кораблями маркиза в суровых условиях непогоды.

* * *

28 декабря 1464 A. D., Святая гора Афон, монастырь Великая Лавра, Османская империя

Канону я выучился быстро, это не было чем-то сложным, особенно для человека, который рисовал так точно, что даже мастер Каллист разводил руками. После того случая, когда я сжёг свою работу, он всегда сидел рядом, слушал, как брат Геннадий описывает ему, что я делаю, и поправлял меня: где должен лежать санкирь, на сколько перстов отступить, какой высоты пишется лоб, отчего нельзя класть тень туда, куда её кладёт всякий, кто видел живое лицо. Так что, задавая ему вопросы, я, к своему великому ужасу, понял, что канон оказался никакой не сакральной тайной, а просто сводом правил, длинных, строгих, но конечных, которые человеку с идеальной памятью было легко запомнить и придерживаться дальше в работе. Так что я запомнил правила с одного раза и больше не забывал их, поэтому руки теперь делали всё остальную работу, точно и без устали.

Концу декабря я написал лик святого Афанасия, в котором ни один старец Лавры не нашёл бы ошибки, в этом я был твёрдо уверен, поскольку и брат Геннадий, и мастер Каллист, когда смотрели на мою первую настоящую, законченную икону, лишь изумлённо качали головами. Вот только сам я смотрел на неё не понимая, зачем её я вообще писал, поскольку это было не то, что мне было нужно.

Но поскольку моего мнения никто не спрашивал, то вторую доску мы с отцом Каллистом понесли на суд мастеров изографов уже вместе. Восемь старцев передавали её из рук в руки, подносили к свету, водили пальцами по краске, и с каждым разом, что доска переходила дальше, мне становилось всё тошнее, когда я слушал их слова.

– Чисто, – сказал один, – очень чисто.

– Пропорции верные, охрение ровное, – довольно кивал другой, – отличная работа, отрок!

– Я бы не отличил её от старого письма, – удивлялся третий, – у нас и правда появился новый мастер.

Каждое их слово ложилось на меня, словно камень, я морщился, отворачивался, а под конец у меня так свело челюсть, будто меня заставили жевать что-то кислое и отец Феодул заметил это первым.

– Может быть ты не понял, но тебя сейчас хвалят, отрок, – сказал он, повернувшись ко мне, а в голосе его было больше любопытства, чем укора, – лучшие мастера горы говорят, что ты пишешь, как они, а у тебя при этом лицо человека, которому наступили на ногу. Чем ты опять недоволен?

Мне конечно следовало смолчать, живя в разных монастырях я давно понял, что выпячивать себя нельзя, а спорить со старцами и вовсе глупо, но поскольку меня уже неделю мутило от собственной работы, то я не сдержался.

– Тем, отче, что не понимаю, чем вам может нравиться эта доска, – сказал я, стараясь не сильно эмоционировать, – в ней же нет ни капли души. Она настолько мёртвая, что я не понимаю, за что вы меня хвалите.

В зале на мгновение стало очень тихо, а потом это тихо закончилось. Старцы вскочили со своих мест и заговорили все разом: кто-то поминал гордыню, кто-то чёрную неблагодарность, кто-то стал тыкать в меня пальцем, спрашивая, кто я такой, чтобы называть мёртвым то письмо, которым гора молилась триста лет. Несмотря на разность мнений, всё сводилось к тому, что я дерзкий мальчишка, слишком много о себе возомнивший.

За всеми этими криками не было видно и слышно только отца Феодула, который не встал места и не кричал на меня. Он дождался, пока шум сам пойдёт на убыль, и поднял руку, обращаясь ко мне.

– Значит, иконы для тебя это просто доски без души, – сказал он медленно, словно пробуя мои слова на вкус, – вот, значит, как.

Он повернулся к моему учителю.

– Отец Каллист, своди-ка его в Карею, в Протат. Покажи ему стены, что по преданиям писал Мануил Панселин.

Старец помолчал и добавил чуть тише.

– А там поглядим, что он скажет про доски без души.

Отец Каллист, который всю эту бурю просидел молча, вдруг улыбнулся своей тихой улыбкой, он понял что-то, чего пока не понял я, и от этой его улыбки мне впервые стало не по себе.

– Свожу, отче, – ласково ответил он, – вот, прямо завтра и свожу.

* * *

В Карею мы шли почти полдня, гора зимой была неприветлива, тропа петляла между голых склонов, а поскольку отец Каллист ехал на осле, мне пришлось вести его на поводу спереди, так и не поговорив о том, кто такой, этот Панселин. Я мог посмотреть в нейроинтерфейсе, но чувствуя, что меня ждёт что-то необычное, с трудом сдержался и готовил себя к тому, что я сам там увижу, хотя сомневался, что увижу работы уровня Беллини, поскольку этот мастер, как мне сказал отец Геннадий, творил в далёком XIV веке.

Протат стоял в самом сердце Кареи, старая церковь, ниже и проще лаврского собора, ничем снаружи не примечательная. Я входил в неё с тем снисхождением, какое уже выработалось здесь, готовый увидеть ещё одни плоские лики и глаза в никуда.

Отец Каллист молча завёл меня внутрь и поднял трясущуюся руку, показывая наверх. Следуя взглядом за его пальцем, я поднял голову, и замер.

Отовсюду со стен на меня смотрели люди, не лики, как я здесь привык, а именно люди: огромные, в полный человеческий рост и выше, и они были живыми так, как не была живой ни одна икона, что я раньше видел. Святые стояли в свету, который шёл ниоткуда и отовсюду одновременно, и не отбрасывали тени, тут всё было по канону, и в то же время неправильно по моим меркам, поскольку не было ни единого луча солнца, и при этом всё равно каждый из них дышал.

Я открыл рот и обратил внимания на складки одежд, которые обычно по канону изображались больше схематично и просто, чтобы они просто были, здесь же на фресках, они лежали тяжело и верно, создавая внутренний объём тел святых.

Оглядываясь по сторонам, я продолжал удивляться, лица вокруг были одновременно полны силы и скорби. Один из воинов смотрел вниз, прямо на меня, и в его взгляде было больше жизни, чем я сумел вложить в своего первого Афанасия со всеми моими тенями и бликами.

Я стоял посреди церкви и впервые за очень долгое время не знал, что думать. Мастер, который это написал, был без преувеличения великим художником. Он не крал свет у солнца, не делал из иконы портрета, но одновременно с этим он не нарушил ни одного из тех правил, которым меня учил отец Каллист.

Все правила были соблюдены, но всё равно его святые были много живее моих. Панселин добыл жизнь там, где я её добыть не умел, он сделал это изнутри, а не снаружи. Причём сделал это тем самым каноном, который я вчера назвал мёртвым. Волна стыда пошла изнутри, и я сглотнув комок, застрявший в горле, чтобы хоть как-то отвлечь себя о само уничижительных мыслей, подошёл к стене и осторожно, едва касаясь, провёл пальцами по краю выцветшей фрески, по краске, которой было больше ста пятидесяти лет.

– Ну? – тихо спросил за спиной отец Каллист, – что скажешь теперь мой Ученик, про доски без души?

Я ответил не сразу, поскольку у меня не было слов, чтобы осознать то, что я сейчас увидел. Так что, давая себе время, я обошёл всю церковь, задирая голову, пока не заболела шея, и трогал стены там, где мог до них дотянуться, чтобы наконец принять, что это не мираж и не обман. К тому же с каждым шагом мне делалось всё стыднее за слова, сказанные вчера собору.

– Я был не прав, отче, – сказал я наконец, и слова дались мне тяжело.

И затем, почти сразу после извинений, я не попросил, а потребовал, поскольку это было именно то, что я и искал, находясь на горе Афон уже бесконечно долгое время.

– Научите меня этому, – потребовал я, забыв всё своё монастырское смирение, – я хочу уметь писать только так.

Отец Каллист молчал очень долго, потом подошёл к стене на ощупь, и тоже осторожно коснулся её сухими пальцами, как трогают могильную плиту.

– Боюсь, мой Ученик, что научить тебя этому некому.

Я изумлённо повернулся к нему.

– Как некому? А вы?

– Я знаю правила, – тихо ответил старик, – все, до единого и передам их тебе, как мне передал их мой учитель, а ему – его.

Он тяжело вздохнул и покачал головой.

– А то, что ты сейчас видишь на этих стенах, не делается только по одним правилам. Это знал Панселин, и только он, а когда он умер, те кого он учил, передавали дальше лишь правила, потому что больше передавать ничего не умели. Его тайна ушла с ним в землю, и на всей горе нет человека, который скажет тебе, как именно он это писал. Я бы сам отдал последние годы своей жизни, чтобы это узнать.