Текст книги "Искусство и религия (Теоретический очерк)"

Автор книги: Дмитрий Угринович

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 13 страниц)

Во-вторых, средневековый художник, проникнутый религиозными идеями, образами и настроениями, далеко не всегда сознавал догматизирующее воздействие церковного канона. Для многих византийских и русских иконописцев и агиографов эпохи средневековья канон выступал субъективно как нечто незыблемое, само собой разумеющееся, воплощавшее в себе „церковность", которая была в то время неотъемлемым компонентом самосознания большинства людей. Однако, несмотря на это, объективно церковный канон сковывал творческие возможности художников, тормозил развитие их творческой индивидуальности.

Наконец, в-третьих, к роли канона в развитии средневекового искусства следует подходить исторически. Если в эпоху раннего средневековья отрицательное воздействие канона еще проявилось весьма слабо (хотя бы потому, что сам канон еще только складывался, еще не стал системой жестких правил), если в период зрелого феодализма противоречия, связанные с воплощением канона в художественном творчестве, не носили острого характера, то в эпоху упадка феодального общества эти противоречия обнажаются со всей остротой. Это мы наблюдаем и в развитии искусства Западной Европы, и в развитии русского искусства, хотя хронологические рубежи в этих случаях различны. В Западной Европе (Италии прежде всего) разложение церковного канона в культовом искусстве начинается еще в XIV в. и достигает своей высшей точки в XV – XVI вв. На Руси особенности исторического развития были таковы, что на XIV – XV вв. приходится наивысший расцвет канонической иконописи и житийного жанра. Правда, по.мнению некоторых исследователей, в русском художественном творчестве этой эпохи происходят важные изменения, которые можно характеризовать как своеобразное „Предвозрождение" [1]. Постепенное разложение канона на Руси начинается лишь в XVI в. и заканчивается в XVII в.

[1 См.: Лихачев Д. С. Развитие русской литературы X-XVII веков. Л., 1973, с. 75-127.]

Говоря о воздействии канона на художественное творчество, необходимо учитывать историческую эпоху. Между тем в нашей искусствоведческой литературе подобный исторический подход далеко не всегда соблюдается. В публикациях последних лет участились попытки представить русскую иконопись XIV – XV вв., в которой церковный канон в основном соблюдался, как единственно достойную внимания, как эталон художественного совершенства. И напротив, всякие отступления от канона, участившиеся на Руси в XVI-XVII вв., связанные нередко с элементами реализма, с правдивым воспроизведением жизни и быта той эпохи, рассматриваются в подобных публикациях как упадок живописи, как ее деградация. С такой трактовкой никак нельзя согласиться.

Признавая историческую закономерность существования канонического культового искусства (что не исключает анализа его противоречий), нельзя, оставаясь на почве историзма, не учитывать неизбежность его разложения и гибели, его преходящий характер. Подчеркивая эстетические достоинства русской иконописи XIV-XV вв. (Феофан Грек, Андрей Рублев и другие), не следует искусство Симона Ушакова и его школы в XVII в., отбросившее многие канонические правила и непосредственно приблизившее иконопись к портретной живописи, рассматривать как продукт упадка, как результат деградации древнерусской живописи [1]. Каждая историческая эпоха имеет свое художественное воплощение в искусстве. И так же как нелепо требовать от Андрея Рублева, чтобы он думал о мелком бытовом правдоподобии своих величественных символических образов, так же неправильно оценивать русских художников XVII в. с точки зрения повторения ими прежних образцов, строгого соблюдения канонических правил.

[1 Такое противопоставление имеет место, например, у В. Солоухина (см.: Славянская тетрадь, с. 177-178).]

Церковный канон, несомненно, оказывал отрицательное воздействие на художественное творчество. Но степень этого отрицательного воздействия исторически менялась. Догматизирующее и схематизирующее воздействие церковного канона особенно остро ощущалось художниками тогда, когда средневековый традиционализм и безраздельное господство церкви, ее духовная диктатура начали изживать себя, когда художники стремились к полнокровному отображению реального, чувственно воспринимаемого мира. На Руси это проявилось наиболее ярко в XVII в. и нашло свое отражение в иконописной школе Симона Ушакова.

Возникает вопрос: возможно ли было индивидуальное художественное творчество в рамках церковного канона? Означал ли канон полное обезличение художников, или в его рамках могла проявиться творческая индивидуальность того или иного мастера?

Для того чтобы ответить на эти вопросы, необходимо несколько подробнее остановиться на истории христианского искусства. Следует прежде всего подчеркнуть, что воздействие церковного канона на искусство никогда не было абсолютным, всеобъемлющим. Уже в III – V вв. нашей эры существовало народное христианское искусство, которое сложилось задолго до возникновения церковного канона и продолжало жить и после его оформления. В своей монографии „Византийская живопись" В.Н.Лазарев приводит примеры первых христианских изображений, далеких от позднейшей спиритуализации образов, полных непосредственности и питаемых чувственными впечатлениями. Таково, например, наиболее древнее изображение „Богоматери-Млекопитательницы", обнаруженное в фреске III в. в римской катакомбе. „Сидящая Богоматерь держит младенца, которого она кормит грудью. Обнаженный младенец полулежит. Его голова повернута влево, взор же направлен на зрителя. Пророк Исайя стоит перед Богоматерью, над ее головой сияет звезда" [1]. Как отмечает В. Н.Лазарев, здесь нет ничего от церковной строгости и скованности. „Позы матери и младенца свободны и непринужденны. Сочные реалистические формы полны чувственности… Изображения подобного рода являлись результатом индивидуальных творческих исканий, потому что в те времена религия еще не стала догмой, и никакая жесткая система иконографии не могла еще сковать сознание художника тысячами условностей…" [2]

[1 Лазарев В. Н. Византийская живопись, с. 276-277.]

[2 Там же, с. 277.]

В более позднее время в Византийской империи наряду с официальным искусством, развивавшимся в Константинополе и связанным с церковью и двором, существовало и восточнохристианское народное искусство, питавшееся народными традициями Египта и Малой Азии. Хотя, по мнению В. Н. Лазарева, художественный язык этого искусства несколько грубоват и примитивен, ему нельзя отказать в своеобразии и выразительности. „В нем основы народной эстетики выступают весьма ощутимо. Это тяга к особой наглядности рассказа, это любовь к яркой, пестрой раскраске и грубоватым, но полным экспрессии образам, это порой неприкрытое чувство юмора, с особой силой проявляющееся в трактовке реалистически воспринятых деталей, это, наконец, широкое использование апокрифических источников" [1].

[1 Лазарев В. Н. Византийская живопись, с. 91.]

Если мы обратимся к истории изобразительного искусства на Руси, то также обнаружим мощный пласт народного искусства, использовавшего христианские образы, но трактовавшего их весьма свободно и независимо от церковного канона. Такова, например, русская церковная деревянная скульптура. „Деревянные боги", создаваемые безвестными народными мастерами русского Севера и Урала, в значительной мере продолжали дохристианские традиции поклонения деревянным идолам. Святейший Синод, борясь с язычеством и инакомыслием, указами 1722, 1767, 1832 гг. запрещал скульптурные изображения в церквах, призывая их истреблять, уничтожать. Синод особенно смущало то, что их „дерзают истесывати сами неотесанные невежды" [2].

[2 См.: Пермская художественная галерея. Пермь, 1974, с. 18.]

Однако никакие церковные запреты не могли уничтожить народное творчество. Используя традиционные христианские образы – Иисуса Христа, богоматери, святого Николая, – народные резчики вкладывали в них вполне земные настроения и чаяния, придавали им местный колорит, облекали в народные одежды. Интересны в этом плане деревянные скульптуры Христа, находящиеся ныне в Пермской художественной галерее. В некоторых из них Христос изображен в национальной одежде коми, в его лице также чувствуются национальные черты. Изображения святых и богоматери не только далеки от канона, но и во многом ему противоположны. Так, например, некоторые святые изображены в виде довольных жизнью толстяков, с усмешкой взирающих на зрителя. Здесь присутствуют элементы юмора, реалистического изображения человеческих характеров, несовместимые с церковной трактовкой образов святых. С другой стороны, некоторые из скульптур глубоко трагичны, проникнуты безысходным страданием, переданным с необыкновенной выразительностью. Не случайно А. В. Луначарский, посетивший в 1925 г. Пермскую художественную галерею, был потрясен психологической глубиной народной деревянной скульптуры. Он писал: „Из распятий наиболее изумительно (хотя интересных распятий очень много) то, которое вывезено из Соликамской часовни. Если оно производит непосредственно болезненное и могучее впечатление на каждого, то знаток искусства не может не поразиться экономии приемов, глубокому инстинктивному расчету эффекта позы, в которой одновременно учтена пассивная покорность исстрадавшегося организма и тяготеющая вниз сила уже инертной массы. Нельзя не обратить внимания также на совершенно экспрессионистскую выразительность художественно трактованной полумертвой головы с ее черными, как уголь, спадающими кудрями"[1].

[1 Луначарский А. В. Почему нельзя верить в бога? М., 1965, с. 386.]

Художественное оформление русских церквей во многих случаях не было строго каноническим. Начиная с Софии Киевской, в сферу изображаемых на стенах церквей сюжетов вторгались чисто светские, не имевшие религиозного содержания. Так, например, на стене одной из башен Софийского собора в Киеве имеются фрески, изображающие сцены княжеской охоты, некоторых животных. Изумительна в художественном плане резьба Дмитриевского собора во Владимире (XII в.) В ней преобладают нехристианские сказочные сюжеты и образы: полуфантастические грифы, барсы, львы и павлины, причудливые растения. Отдельные фигуры святых, по выражению Н.Н.Воронина, теряются в сказочной чаще трав и древес, в толпах зверей и чудищ [1]. Во всех древнерусских храмах существенное место занимал орнамент, в котором нетрудно обнаружить воздействие народного искусства и ремесла. Поэтому господство церковного канона на Руси не следует преувеличивать.

[1 См.: Искусство. Книга для чтения по истории живописи, скульптуры, архитектуры. М., 1958, с. 287.]

Распятие с предстоящими богоматерью и Иоанном Богословом.

Изделие с. Пашино

(XVIII в.)

Музыкант. Фреска в северной башне Софийского собора. Киев (XII в.)

Сложной, но чрезвычайно интересной проблемой является проблема соотношения канона и творческой индивидуальности древнерусского художника. Даже у тех мастеров прошлого, которые по традиции рассматриваются как строгие последователи канона, дело обстояло далеко не просто. Обратимся в этой связи к творчеству гениального русского живописца Андрея Рублева. Православные богословы изображают Рублева как ревностного последователя церковного канона. Они видят его величие в том, что Рублев „будучи иконописцем… создавал священные изображения, согласные преданию православной церкви, сохраняя верность иконописному канону" [1].

[1 Журнал Московской патриархии, 1960, N 11, с. 25.]

Однако глубокие исследования творчества и мировоззрения Андрея Рублева, проведенные советскими искусствоведами [1], позволяют утверждать, что он в своем художественном творчестве выступал как новатор и далеко не всегда соблюдал сложившиеся иконографические традиции.

[1 См.: Алпатов М. В. Андрей Рублев. М., 1972; Демина Н. А. Андрей Рублев и художники его круга. М., 1972; Плугин В. А. Мировоззрение Андрея Рублева. М., 1974.]

Единоборство воина с ряженым.

Фреска в соборе св. Софии в Киеве (1120-1125 гг.)

В частности, эти исследования показали, что в ряде икон Рублев дает новую трактовку традиционных сюжетов, призванную наилучшим образом выразить его понимание соотношения бога и человека, естественного и сверхъестественного мира. Если в иконах и фресках его талантливого предшественника Феофана Грека бог противостоит человеку прежде всего как существо грозное, могучее, карающее, то у Рублева бог близок человеку, между божеством и людьми нет непроходимой пропасти. Поэтому один и тот же иконографический сюжет решается Рублевым и его предшественниками по-разному. Стоит сравнить две иконы „Преображение" – одну, вышедшую из мастерской Феофана Грека, и другую, принадлежащую кисти Рублева, – чтобы убедиться в принципиально разном идейном и живописном решении одной и той же иконографической темы. В „Преображении" Феофана Грека апостолы охвачены ужасом и смятением перед лицом божества, все в этой иконе, по словам М. В. Алпатова,,,в высшей степени выразительно и… выражает несоизмеримость между порывом человеческой души и немощью человеческой плоти" [1]. В „Преображении" Рублева отсутствуют драматическое напряжение и резкие контрасты. В этой иконе, как указывает М. В. Алпатов, впервые в русской живописи евангельское событие трактовано не как драматическая сцена, а как праздничное событие, как торжество света и радости. Вся икона Рублева пронизана светом, в ней отсутствуют резкие светотеневые контрасты.

[1 Алпатов М. В. Андрей Рублев, с. 32.]

Школа Феофана Грека. Преображение (XV в.)

В иконе „Воскрешение Лазаря" Рублев дает новую композицию традиционных персонажей, меняя местами иудеев и апостолов и тем самым, как показал В. А.Плугин, существенно преобразуя идейную направленность всей иконы. По мнению В. А. Плугина, уникальный, творческий характер рублевской композиции не вызывает сомнении, „воскрешение Лазаря, полагает советский исследователь, „возникло как отрицание старой схемы качественно новым содержанием, воплощавшим индивидуальный опыт художника (отрицанием в главном, в существе, при сохранении традиционных деталей)" [1].

[1 Плугин В. А. Мировоззрение Андрея Рублева, с. 76.]

По-новому трактует Рублев и традиционную тему „страшного суда" в фресках Успенского собора во Владимире. В центре внимания Рублева не муки грешников в аду, не грозная кара их суровым богом, а, напротив, радость „праведников", для которых мифическое событие означает „восхождение в рай", вечное блаженство. Вся система художественных образов и решений опять-таки направлена не на противопоставление бога и человека, а на их сближение, на возвещение возможности победы добра над злом, гармонии над хаосом. М. В. Алпатов считает, что „фрески Успенского собора были крупным произведением Рублева". В них „он выступал не только как талантливый исполнитель, истолкователь иконографического канона, но и как гениальный создатель нового, творец своего поэтического мира" [2].

[2 Алпатов М. В. Андрей Рублев, с. 58.]

Андрей Рублев. Преображение (XV в.)

Рублева не случайно сравнивают с великими мастерами античности и Возрождения. Некоторые искусствоведы пытаются даже объяснить классическое совершенство его творений иноземными влияниями. Сравнение Рублева с предшественниками обнаруживает его яркую творческую индивидуальность. На фоне драматичных, раздираемых противоречиями образов Феофана Грека, грубоватых, полных народной силы и жизненности икон и фресок новгородских и псковских мастеров его творения поражают своей утонченностью, гармонией, изяществом, строгостью. Все эти замечательные художественные качества образуют тот неповторимый мир рублевских образов, который невозможно спутать с творениями иных художников. И дело тут, конечно, не в заимствованиях и влияниях, дело в могучей творческой самобытности этого древнего мастера, подлинное величие которого состоит не в соблюдении церковных канонов, а в глубоко оригинальном характере всего его творчества.

Творческая индивидуальность иконописцев, несомненно, проявлялась в условиях господства церковного канона. Она реализовалась и в определенных способах композиции, в некоторых отступлениях от канонических сюжетов и подлинников, но прежде всего и больше всего она проявлялась в колористическом решении иконы, в соотношении цветов, в их оттенках, переливах и т. п. Чтобы понять эстетические достоинства древних русских икон, нужно прежде всего вникнуть в тот „художественный язык", которым пользовались древние русские иконописцы и основой которого был цвет. Вне удивительных, неповторимых цветовых гамм древних икон нельзя понять их подлинную эстетическую ценность и одновременно раскрыть творческие индивидуальности их творцов. В специальной работе, посвященной этой проблеме [1], М. В. Алпатов показал, что цвет в древнерусской иконе имел несколько значений. Во первых, изобразительное, буквальное.

[1 См.: Алпатов М. В. Краски древнерусской иконописи. М., 1974.]

Андрей Рублев. Троица (XV в.)

Цвет в иконах – это опознавательный знак изображения. Тот или иной цвет традиционно закреплялся за определенным мифологическим христианским образом. Так, Богоматерь изображалась в темно-вишневых одеждах, апостол Павел – в малиновых, апостол Петр – в охристых, Георгий Победоносец – в ярко-красном, огненном плаще и т.п. Однако эти традиции не всегда строго соблюдались; здесь допускались различные варианты и оттенки. В цветовых решениях икон более ярко, чем в их композициях, проявлялась творческая индивидуальность художников. Достаточно сравнить приглушенные, темные тона икон и фресок Феофана Грека с напоенными светом, прозрачными, яркими и одновременно глубокими красками рублевских икон.

Помимо изобразительного краски и цвета в древнерусской иконописи имели также символический смысл, передавали мировоззрение художника, его моральные стремления и чаяния. „Моральное значение цвета в иконе, – пишет М. В. Алпатов, – было в большей степени творчеством отдельных школ и мастеров и не ограничивалось только отдельными красками, но возникало из их взаимодействия, из цветового контекста, создаваемого художником. Нет никаких оснований недооценивать творческих возможностей древнерусских мастеров и считать их слепыми исполнителями предписаний богословов…" [1]. В этой связи М. В. Алпатов отмечает, что краски в иконах могли придать решению одного и того же иконографического сюжета различную идейную и эмоциональную направленность. Например, если мы сравним две иконы „Успения богоматери", то увидим, что один и тот же сюжет в них решен по-разному с точки зрения колорита и красок, и соответственно возникают различные впечатления, различный эмоциональный настрой. В „Успении" Донской богоматери, исполненной в строгой византийской традиции, акцентируются мотивы скорби, горести, и соответственно краски на этой иконе темные, мрачные. В другой русской иконе „Успения" (начало XV в.) „плач превращается в поклонение, в прославление Марии, и соответственно в иконе больше света, покоя; кроткая голубизна разлита по всей поверхности иконы и придает ей легкость и прозрачность".

[1 Алпатов М. В. Краски древнерусской иконописи, с. 7.]

Великим мастером красок и колорита был Дионисий (конец XV – начало XVI в.). Его фрески в Фе-рапонтовом монастыре и иконы имеют мировую известность. В его творениях поражает разнообразие цветовых тонов и полутонов, богатство красочной гаммы. У него „стихия света входит в стихию красок, сливается с ней и преображает спектральные краски". Поэтому краски его икон становятся прозрачными, напоминают акварель или витражи. Появляется множество нежных и легких полутонов, изображение приобретает особое изящество и праздничность.

По мнению М.В.Алпатова, после известных решений Стоглавого собора (XVI в.) русская иконопись более строго подчиняется церковным канонам, но ее покидает поэтичность. „Краски тускнеют и гаснут, мутнеют и плотнеют. Фон икон становится грязновато-зеленого цвета, вместе с тем все погружается в Полумрак". Так строгое следование церковному канону снижает художественный уровень иконописи.

На многочисленных примерах мы убедились в том, что церковный канон, несомненно, оказывал сковывающее воздействие на развитие древнего искусства, хотя это воздействие и не всегда осознавалось самими художниками. В то же время церковный канон не мог целиком обезличить средневековое искусство, в его рамках развивались и расцветали могучие художественные таланты, выступавшие новаторами и в сфере композиции икон, и в области их колористического решения.

Открытое противодействие церковному канону начинается в России в XVII в. Во многом обновляется содержание церковных фресок. В сферу изображений активно вторгаются бытовые, реалистические образы, иногда использующие традиционные библейские сцены и сюжеты, а иногда отказывающиеся и от них. Так, на стенах известного храма Ильи Пророка в Ярославле (XVII в.) в образах библейских персонажей нетрудно угадать русских крестьян и купцов того времени в их традиционной одежде со всеми бытовыми приметами эпохи. Фрески московской церкви Троицы в Никитниках показывают постепенное "обмирщение" церковных сюжетов, все более широкое проникновение в них светского содержания, что приводит к превращению традиционных евангельских притч в бытовые зарисовки с дидактическим назиданием, имеющим вполне определенную социальную направленность. Например, на одной из стен изображен бородатый купец в богатом темно-голубом кафтане с красивым узором и меховым воротником. Он обращается наставительно к бедняку, указывая ему на сучок в глазу. Сам же купец при этом не замечает бревна в своем глазу. Отправляясь от известной евангельской притчи, художник дает вполне определенную социальную характеристику ее персонажей, перенося их в современную ему эпоху. Такие жанровые сценки не единичны и встречаются среди росписей стен многих других русских церквей, построенных в XVII в.

Существенно меняется и русская иконопись. Симон Федорович Ушаков (1626 – 1686) и его ближайшие друзья и сподвижники предпринимают активные попытки преодолеть традиционные иконографические каноны, стремятся приблизить изображения к жизни, сделать иконные лики похожими на реально существующих людей. Характерно в этом плане приводимое А. П. Голубцовым письмо иконописца Иосифа к Симону Ушакову, содержащее резкую критику традиционной иконописи и требовавшее большей свободы живописца в трактовке сюжетов и образов. Иосиф считал, что аскетический облик, который по традиции имели святые на иконах, совсем не обязательно должен характеризовать любого из них. „Где таково указание изобрели несмысленные любопрители, – обращался Иосиф к своим противникам, – чтобы писать лица святых одною формою, смугло и темновидно? Весь ли род человеческий во едино обличье создан? Все ли святые смуглы и тощи были?…" [1]

[1 Голубцов А. П. Из чтений по церковной археологии и литургике, ч. 1,с. 359.]

Достаточно сравнить иконы работы Симона Ушакова с традиционными иконами прежнего времени, чтобы увидеть, что в них требования „спиритуализа-ции" изображаемых образов уже не соблюдаются. В иконах Ушакова мы видим не условные аскетические лики, символы „горнего мира", а вполне реальных земных людей в облике библейских персонажей. Здесь всего один шаг до искусства светского портрета, шаг, сделанный русскими живописцами в XVIII в. [2].

[2 См.: Шурыгин Я. И. Канон и его преодоление в искусстве Древней Руси. – Культура и религия, с. 86-89.]

Резкое усиление реалистических тенденций и разрушение средневековых нормативно-канонических рамок наблюдается в XVII в. и в русской литературе.

Происходит, как указывает Д. С. Лихачев, индивидуализация действующих лиц. Человек начинает изображаться не как абстрактный представитель того или иного сословия, а как определенный характер, действующий в четко обрисованной конкретной социальной среде. Даже жития, возникшие в XVII в., отличаются многими отступлениями от канона, богатством бытовых и географических подробностей, упрощением стиля и введением в него обыденной терминологии [1].

[1 См.: Лихачев Д. С. Развитие русской литературы X-XVII веков, с. 152-153.]

Так церковный канон был разрушен в ходе исторического развития искусства. Отдавая должное шедеврам средневекового искусства, мы не должны становиться в позу его оплакивателей. Такая поза приличествует лишь богословам, пытающимся изобразить церковный канон главным вдохновителем великих художников прошлого.

Кризис религии и современное церковное искусство

Хотя противоречия религиозного искусства и уходят своими корнями в далекое прошлое, их нельзя рассматривать как чисто историческую проблему. Поскольку и в наше время существуют и активно действуют церкви, использующие в своем культе самые разнообразные формы и средства художественного воздействия, постольку остается и проблема культового искусства со всеми противоречиями, ему присущими. Более того, в современную эпоху рассмотренные выше противоречия религиозного искусства ощущаются церковью с особой остротой, и это вызывает серьезную озабоченность церковных иерархов и христианских теологов, что находит свое отражение в многочисленных публикациях, посвященных данной теме.

Проблемы эффективности религиозного культа стали особенно беспокоить церковников в связи с современным кризисом религии, упадком традиционных церковных институтов, размыванием прежних верований и представлений. Современный глубокий кризис религии является одним из проявлений общего кризиса капитализма. В отличие от прошлых исторических эпох, когда речь шла о кризисе определенной религии или определенной ее формы (например, упадок античного мира сопровождался упадком соответствующих политеистических религий, кризис феодализма породил реформацию и кризис католической церкви и т. п.), современный кризис религии ставит под вопрос ее существование в любой форме. Переход от капитализма к социализму, являющийся, как известно, основным содержанием современной эпохи, подрывает наиболее глубокие социальные корни религии, перекрывает основные каналы ее воспроизводства. Тем самым создаются условия для ее постепенного отмирания.

Проявления современного кризиса религии весьма многообразны. Одной из его важных черт является резкое снижение роли религиозных верований в жизни людей, ослабление их мотивирующего воздействия. Современный человек, даже если он продолжает верить в бога, практически в своей жизни и деятельности чрезвычайно редко руководствуется религиозными мотивами. Потеряли прежнюю яркость и религиозные образы, некогда повседневно присутствовавшие в сознании верующих. В этой связи изменилось и восприятие религиозных изображений в христианских церквах.

Проблема эффективности культового искусства активно обсуждается современными католическими идеологами и церковными деятелями. Озабоченные слабым интересом прихожан к делам церкви, их индифферентностью в вопросах христианской веры, деятели католицизма активно ищут такие средства художественного воплощения христианских идей и образов, которые бы в наибольшей степени соответствовали эстетическим вкусам современных людей и в то же время сохраняли религиозную направленность, пропагандировали католическое вероучение.

В этой связи представляет интерес отношение католической церкви к различным модернистским течениям в искусстве. Уже в энциклике папы Пия XII „Медиатор деи" („Посредник господа") (1947 г.) был намечен курс на активное использование модернизма католической церковью. „Современные произведения искусства, – говорилось в энциклике, – которые используют новейшую композицию, не следует всюду презирать и отвергать вследствие предубеждения. Современным искусствам надо предоставить свободу в надлежащем и благоговейном служении церкви и священным ритуалам при условии, что они сохранят правильное равновесие между стилями, не склоняясь ни к крайнему реализму, ни к излишнему „символизму" [1].

[1 Цит. по: Батуева Л. Л. Католическая эстетика и современный модернизм. – Вестник МГУ. Сер. Философия, 1974, N 3, с. 69.]

Эта позиция не претерпела существенных изменений и в настоящее время. Так, например, „Конституция о литургии", принятая II Ватиканским собором, продолжает ту же линию, но конкретизирует ее и содержит ряд практических рекомендаций. В специальных двух главах конституции речь идет о церковном искусстве, в частности о музыке. Собор признал важность и необходимость приближения церковного искусства к культурным особенностям и национальным традициям тех или иных народов, в том числе народов Азии и Африки. Особо отмечается важность использования наряду с Григорианским хоралом других видов музыки. Указывается также на необходимость пересмотреть нормы священного искусства и планировку церквей.

Одним из направлений реализации решений собора являются настойчивые попытки сблизить католицизм с модернистским искусством, поставить его на службу католической церкви. Это практически проявляется как в изменении всего архитектурного облика церквей, так и их интерьера, в широком использовании модернистских приемов при создании церковной скульптуры, витражей. В свое время сенсацию вызвало сооружение Корбюзье католической церкви в Роншане, внешний облик которой резко контрастировал с привычными формами католических храмов. В настоящее время в Европе и США построены сотни церквей „современного стиля". Многие из них имеют значительное сходство с театром, цирком, спортивным залом. Так, например, недавно построенная церковь в городе Гренобле (Франция) внешне напоминает усеченный конус. Снаружи у нее отсутствует привычный крест, и поэтому ее скорее можно принять за спортивное сооружение. Весьма своеобразно и внутреннее убранство церкви. Вокруг помоста в центре круговым амфитеатром раскинулись ряды откидных стульев, обитых красным синтетическим материалом. Это – места для молящихся. Помост внизу почти ничем не напоминает обычный католический алтарь. Только с потолка свисает простой формы и значительных размеров черный крест, да в центре помоста на подставке горят традиционные свечи. Стены храма отделаны пластическими материалами разного цвета.

Это „обмирщение" внешнего облика католических церквей особенно заметно в США. Многие из американских церквей имеют в нижней части здания бар, комнаты отдыха, детские, спортивные залы. Конечно, подобные новшества имеют своей главной целью удовлетворение в церкви нерелигиозных потребностей прихожан, что косвенно свидетельствует о том, что религия занимает все меньшее место в их повседневных интересах и стремлениях. Однако в новой архитектуре католических храмов отражается также стремление церкви учитывать изменение эстетических вкусов ее „паствы", приблизить архаичные формы церковных зданий к современности.