Текст книги "Пришелец в СССР 3 (СИ)"

Автор книги: Дмитрий Даль

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 15 страниц)

Журналист пробежал между длинными рядами гаражей, выскочил на соседнюю улицу и повернул направо. Он всего лишь на несколько секунда пропал из вида. Стрельцов выбежал за ним и тут же прозвучал первый выстрел.

К такому повороту событий мы явно готовы не были. Журналист был явно в чем-то замешан, но то что он откроет огонь мы не ожидали. Я выбежал на соседнюю улицу, увидел лежащего на боку Стрельцова, из-под него бежал кровавый ручеек, а сам он зажимал двумя руками живот и отчаянно стонал. Впереди виднелась спина убегавшего журналиста.

Я притормозил, нагнулся к нему, хотел помочь, но он из последних сил прикрикнул на меня:

– Не упусти.

И я продолжил преследование. Но теперь я уже был предупрежден. Преступник вооружен и очень опасен. Один из наших уже выбыл из игры с огнестрелом. Не хотелось бы и самому подставиться под шальную пулю. На ходу я вытащил из внутренней плечевой кобуры пистолет, снял с предохранителя и попытался прицелиться. Но на бегу это очень сложно сделать. Руки ходят ходуном, тело дергается из стороны в сторону. Тут можно вместо преступника случайного автолюбителя подстрелить.

Журналист еще раз обернулся и выстрелил в мою сторону, не глядя. Похоже его случайные жертвы совсем не волнуют. Пуля ушла куда-то в сторону, хотя я инстинктивно пригнулся.

Овсянников добежал до последних гаражей и с ходу втиснулся в узкий проход между ними. Похоже, он подготовился к этой встрече куда серьезнее, чем мы. Мы решили, что умнее его, а он нас с легкостью переиграл. Осторожный тип, и явно в чем-то замешан, иначе, зачем ему предварительно изучать пути отступления.

Я втиснулся в проход между гаражами вслед за Овсянниковым. Я двигался быстро, но осторожно, стараясь не попасть под пули. Вполне вероятно, он ждет меня с той стороны, и если я излишне потороплюсь, то получу пулю в голову.

Впереди забрезжил выход, и я притормозил. Я пригнулся и вышел на заднюю сторону гаража, за которой бетонная стена имела проход. Две плиты оказались не плотно пригнаны друг к другу, так что взрослый человек мог протиснуться. Полный человек с трудом. Овсянников как раз вдавливался в отверстие. Я кинулся к нему, но не успел. Он уже оказался на той стороны.

Этот маневр сильно задержал его. Я намного компактнее, чем он и быстро выбрался наружу. Журналист как раз разворачивался ко мне, собираясь открыть огонь, но я оказался проворнее. Я подскочил к нему и отбил в сторону его руку с пистолетом. И нанес удар в лицо. Журналист покачнулся, но на ногах устоял, тогда я ударил снова, но этого быка похоже было ничем не прошибить.

По его толстому, заросшему щетиной брылястому лицу текла кровь. Он злобно сверкал на меня глазами, но не сдавался. Я попытался снова ударить, но он перехватил мой замах, и пнул меня ногой в живот. Я отлетел в сторону. Овсянников радостно ухмыльнулся и направил на меня пистолет, но в этот момент ему на спину напрыгнул оперативник, выбежавший из-за угла. Пистолет вылетел из рук Овсянникова, но ему все же удалось сбросил с себя оперативника. Тут появился второй милиционер, который повторил маневр своего товарища.

Я тоже не терял времени и набросился на журналиста. Овсянников перебросил второго оперативника через бедро. Отразил мой удар и крепко приложил меня кулаком в голову. Перед глазами взорвался фейерверк красок, но я устоял на ногах.

Все-таки этот журналист непобедимый какой-то. Никак его не взять. Оперативники поднимались с земли, но Овсянников не терял времени. Одного он ударил ногой в голову, словно футбольный мяч. Второму влепил ногой в живот. Это надолго вывело их из строя.

Он как раз наклонялся за пистолетом, когда громыхнул выстрел, и Рябинин громко потребовал:

– Стой! Стрелять буду!

Журналист замер в позе разбитого радикулитом пенсионера.

Картинка перед моими глазами успела восстановиться, и я увидел, что Рябинин шел по моим следам, и пока мы боролись с преступником, выбрался сквозь проход между бетонными плитами и произвел задержание.

– Ладно. Сдаюсь, – устало произнес Овсянников.

Я подошел к нему и застегнул на его руках стальные браслеты.

Теперь нам надо было вернуться за Стрельцовым и вызвать ему скорую. Потом доставить задержанного в Главк и произвести допрос. У нас на него ничего толком не было, но теперь полное основание закрыть его надолго. Что же его так напугало? Какие грешки за ним водятся?

Я и подумать не мог, какую важную рыбу мы поймали. Поймали, чтобы тут же передать ее другим рыбакам.

Глава 16

Скорая приехала быстро. Стрельцова сразу госпитализировали. Я записал адрес больницы, в которую его повезли. Состояние раненного было тяжелое, но стабильное. Усталый пожилой врач сказал, что пациент жить будет. Пуля попала в мягкое, жизненно важных органов не задела. Хотя крови он потерял много. Звоните завтра в справочную.

Журналиста Овсянникова мы доставили в Контору и сразу провели в наш кабинет под охраной оперативников и Рябинина. Овсянников выглядел подавленным, голову держал вниз, смотрел в пол. Ни с кем не разговаривал. Понятное дело, открыл огонь по сотруднику милиции при исполнении. Тут срок серьезный светил.

Я пошел на доклад к Амбарову. Сказал Рябинину, чтобы он пока в разговор с Овсянниковым не вступал, ничего у него не спрашивал. Пусть сидит в неведении. Клиент должен хорошо промариноваться.

Амбаров был у себя, разговаривал с кем-то по телефону. Увидев меня, прикрыл трубку рукой и вопросительно посмотрел. Я доложил, что журналист Овсянников задержан. При задержании оказал вооруженное сопротивление. Стрельцов с огнестрелом в тяжелом состоянии в больнице. Он тут же прервал разговор и повесил трубку.

– Я чего-то не понимаю. Почему он стрельбу то открыл? Получается виноват. Вы что там сразу его прессовать начали?

– Нет. Только представиться успели, – ответил я.

– Ладно. Личный досмотр уже сделали? – спросил Амбаров.

– Только на предмет оружия.

– Тогда пойдем. Посмотрим, что это за фрукт.

Овсянников сидел на стуле по центру кабинета с опущенной вниз головой и рассматривал свои начищенные до блеска ботинки. При виде нас он поднял голову и с вызовом посмотрел.

В углу помимо нас за своим рабочим столом сидел Степан Пироженко и что-то писал, с интересом поглядывая в нашу сторону.

– Здравствуйте, товарищ журналист. Расскажите, какими судьбами вы к нам залетели? – атаковал Овсянникова в лоб вопросом Амбаров.

– Так. Я не знаю, зачем вы на меня засаду устроили. Я приехал к конструктору, чтобы собрать материал для статьи, а тут вы, – спокойно ответил журналист.

– Статья дело хорошее. Но вот откуда у вас оружие? И почему вы открыли стрельбу по нашему сотруднику?

– Испугался. Вот и открыл. Я же не знал, что вы на меня насели, – сказал Овсянников. – А пистолет этот я нашел на улице возле гаражей. Как раз собирался его после встречи с товарищем Игнатовым в милицию отнести.

– Прямо так и нашли, – спросил Амбаров.

– Именно что нашел, – твердо заявил Овсянников. – Поэтому прошу занести в протокол, что я собирался отнести и сдать пистолет.

– Любопытно. Какой честный гражданин нам попался, Ломанов. Нашел, пистолет, нес в милицию, чтобы сдать, по дороге зашел к знакомому конструктору. Увидел тут подозрительных людей и решил, вероятно, что это те самые потерявшие ствол. Поэтому тут же попытался их задержать. Сдать пистолет хорошо, а если вместе с бандитом, так еще лучше. Верно я излагаю, товарищ Овсянников? – спросил резким тоном Амбаров.

– Я испугался. Какие-то люди накидываются на меня и что-то требуют. А тут пистолет. Я же знаю, что если я его нашел, то кто-то его потерял. Я просто испугался и не знал, что делать, – запричитал журналист.

– Хватит валять ваньку, Овсянников! Нам все известно про вас. Как вы ходили по изобретателям и воровали у них чертежи. Никакую статью вы писать не собирались. Статья – это прикрытие. Вас интересовали наработки Самоделкиных. Что-то вас там очень интересовало. Но вы не конструктор и не техник, и в машинах разбираетесь шапочно, так поскольку поскольку, колесо на дороге поменять. Вашу машину в автосервисе смотрят. Зачем самому внутрь лезть. А тут такой интерес. Значит вам кто-то рассказал о том, что искать нужно. Кто-то вас отправил на поиски, дав четкие указания. Так, товарищ Овсянников, – Амбаров кружился вокруг стула, на котором сидел журналист, словно коршун вокруг добычи. Он нависал над ним, выплевывая обвинения, а журналист сидел, пригнувшись, смотря в пол, и продолжал твердить свое:

– Я ни в чем не виноват. Я просто интересовался новым явлением. Я ничего такого не делал.

– Как это не делали⁈ Вы человека убили⁈ Человека! Понимаете, это? Не просто нашего гражданина, а сотрудника, находящегося при исполнении. Все ваши эти чертежи и прочее, просто фантики. Теперь на вас расстрельная статья висит. Суд не станет ваш жалеть и жалкий ваш лепет слушать. Вы человека убили! – резко выдал новое обвинение Амбаров.

Я с интересом посмотрел на него. Стрельцов был жив. Никакой другой информации не поступало. Значит, наш Мегрэ ищет новые пути давления на клиента. Не получилось с одной стороны, заходит с другой.

– Как это убил? Я никого не убивал! Я просто выстрелил. От испуга. Я не хотел никого убивать, – затараторил журналист.

От волнения он даже попытался привстать, но Амбаров схватил его за плечи и резко усадил на место.

– Просто выстрелил⁈ Раз десять просто выстрелил⁈ И когда убегали, просто стреляли на ходу. Это у вас такое увлечение стрельба трусцой называется. Овсянников, не стоит отпираться. Мы все про вас знаем и про ваших кураторов!

Амбаров встал напротив него, упер руки в бока, словно надсмотрщик, и продолжал на него давить.

Интересно, а про каких таких кураторов говорил Амбаров. Вроде бы никакой дополнительной информации у него нет, а теперь у него какие-то кураторы появились. Или я чего-то не знаю, и Мегрэ владеет большей информацией. Но вот откуда? Журналиста вел только я. Стрельцов его не разрабатывал. Ничего не понимаю.

– Я не знаю, о чем вы говорите. Какие кураторы? О чем вы? – журналист как-то съежился, словно раздавленный тяжестью обвинений.

– Вы человека убили, Овсянников. Вы понимаете, что вы натворили! Вам уже не отвертеться! – давил Амбаров.

– Я никого не убивал.

– Встать!!! – рявкнул Амбаров.

От неожиданности журналист подпрыгнул на стуле, попытался встать, но ноги его не держали, и он упал. Тогда Амбаров резко схватил его за плечи и поставил на ноги.

– Выворачивайте карманы на стол. Пироженко, протоколируй изъятое, – распорядился Амбаров.

Степан тут же выдернул чистый лист бумаги, схватил ручку и приготовился писать.

Журналист сначала замялся, словно не знал с чего начать, а потом стал вынимать содержимое карманов своей куртки и выкладывать на ближайший рабочий стол. На столе появилась смятая пачка сигарет «Стюардесса», бюджетный вариант курева, бензиновая зажигалка «ZIPPO», откуда у простого журналиста такая фирма, клетчатый носовой платок, какой-то смятый почтовый конверт, горсть мелочи, пластиковый игрушечный индеец коричневого цвета, надорванный билет с московского ипподрома и спичечный коробок.

– Это все? – спросил Амбаров.

Овсянников запустил руки в карманы брюк, извлек блокнот на спирали, к которой была прикреплена ручка, бумажник, квитанцию из химчистки и связку ключей от автомобиля и квартиры.

– Все.

– Хорошо. Степа, проверь клиента. Мало ли он что забыл нам показать.

Пироженко неохотно поднялся из-за своего рабочего стола, подошел к журналисту и попросив его снять куртку. Внимательно проверил ее карманы, затем тщательно прощупал все швы и уплотнения в ткани. Аккуратно повесил ее на стул. После этого он быстро прохлопал туловище нашего подопечного, затем серьезным образом его ощупал, кажется, не оставляя ни одного сантиметра не исследованной ткани. К коллекции предметов на столе добавилась металлическая губная гармошка.

Увидев ее Амбаров ухмыльнулся.

– Любите играть?

– Немного. Знаете, нервы успокаивает. Помогает сосредоточится, – рассеянно ответил Овсянников.

– Поиграйте, – предложил Амбаров.

– Что? – не понял журналист и нахмурился.

– Вы нервничаете. Поиграйте.

Овсянников неуверенно взял в руки гармошку, поднес ко рту и выдул первые неуверенные звуки. Затем словно осмелел и заиграл. Я мелодию узнал не сразу, а когда узнал, то у меня мурашки по коже побежали. Задержанный играл «Интернационал».

Амбаров ухмыльнулся:

– Играть вы умеете. Хватит. Гармошку на стол. Сядьте.

Овсянников положил гармошку к остальному содержимому своих карманов и сел.

Амбаров взял губную гармошку и стал ее разглядывать.

– Ломанов смотри-ка, дорогая вещь. Ты видел такую?

Я подошел к нему и взял гармошку. Я в этих музыкальных инструментах совсем не разбираюсь. Гармошка как гармошка. На корпусе было написано HOHNER. Интересно, почему немецкое название, советских гармошек в стране что-ли не производилось. Память Тени, которая теперь полностью слилась с моей, подсказывала, что производилось и в большом количестве. И Амбаров тут же подтвердил мои мысли:

– Губная гармошка прямо хорошее увлечение. Прямо уважаю. Но вот почему у вас фргешный хонор. У советского гражданина ожидаешь увидеть «Симфонию» Московского завода. Сколько она там стоит: два-три рубля от силы. Можно встретить «Спутник» Ленинградского завода музыкальных инструментов. Но у товарища журналиста Хонор Ехо. Просто так этот инструмент не купишь, разве что в три дорого из-под полы. Можно попробовать удачу в магазине «Березка». Вы посещаете магазин «Березка», товарищ Овсянников?

– Нет. Я ни разу там не был. У меня нет возможности его посещать, как вы изволили выразиться, – хмуро ответил журналист.

– Тогда откуда у вас эта губная гармошка?

– Как вы изволили выразиться из-под полы купил.

– А у кого позвольте полюбопытствовать?

– Не помню.

– Кхм… девичья у вас память, товарищ Овсянников. А где вы нашли пистолет?

– У гаражей. Я уже говорил же.

– Точно у гаражей? Или может и тут вас память подводить.

Журналист ничего не ответил, молчал, разглядывая стену напротив, на которой висел агитационный плакат с надписью: «Моя милиция меня бережет».

Амбаров продолжил изучать содержимое карманов задержанного.

Спичечный коробок заинтересовал его особенно. Он повертел его в руках, внимательно рассмотрел, потом перекинул мне с выражением лица, мол зацени. Я тоже повертел его в руках, но ничего не понял, что так заинтересовала нашего Мегрэ. Спички были выпущены Московской экспериментальной спичечной фабрикой. Единственное, что привлекало внимание – это какие-то точки и тире, нарисованные синей ручкой. Но они на мой взгляд не несли за собой никакого смысла. Просто кто-то, когда сидел скучал, пытался что-то черкать на ближайшем доступном предмете.

Я положил спичечный коробок назад к вещам журналиста.

– Скажите, когда вы в последний раз были в Москве?

– Давно. Не помню. Может пару месяцев назад, – рассеянно ответил Овсянников.

– Вы курите, товарищ Овсянников? – спросил очевидное Амбаров.

– Да, конечно.

– Курите не стесняйтесь. Мы может тоже покурим, – предложил Амбаров.

Овсянников поднялся, подошел к столу, взял пачку сигарет и зажигалку. Достал сигарету зубами, прикурил от зажигалки, положил все на место и сел.

Амбаров торжествующе посмотрел на меня и подмигнул. Я пока слабо понимал, что здесь происходит.

– Вот вы говорите в Москве были давно. Вы курите. А у вас и зажигалка и спички в кармане. Спички вам зачем?

– В зажигалку не всегда вспоминаю бензин заправить. Пользуюсь спичками, – ответил журналист.

– Хорошо. Тогда почему у вас спички московской фабрики. Эти спички в Ленинград не привозят. Здесь ими не торгуют. В Ленинград планово привозят спички Балабановской фабрики из Калуги. А у вас в кармане московские. Откуда они у вас?

– Купил.

– Не могли вы их купить в Ленинграде. Они здесь не продаются.

– Значит из Москвы привез, – рассеянно ответил Овсянников.

– И за два месяца вы их не израсходовали. Допустим.

Амбаров взял в руки смятый билет с ипподрома и сказал:

– Откуда у вас билет с московского ипподрома?

– Я люблю лошадей. Иногда хожу на скачки. Могу поставить пару рублей ради интереса.

– И давно вы были на ипподроме?

Я, кажется, начал понимать в какую сторону клонит Мегрэ. Но что нам даст, если мы докажем, что Овсянников был в Москве недавно, а не два месяца назад? Как мы приблизимся к объяснению роли журналиста в убийствах конструкторов-любителей. У меня до сих пор нет доказательств того, что он убил Самоделкиных. А тот факт, что он стрелял в милиционеров никак не доказывает, что он убийца конструкторов. Пока что я видел только тупик.

– Пару месяцев назад. Я же говорил.

– Странно, а почему билет датирован двадцать девятым августа? – спросил Амбаров. – Может это не ваш билет?

– Да это не мой билет? – ухватился за подсказку Овсянников.

– А чей это билет? – спросил Амбаров.

– Товарища. Он ездил недавно в Москву. Ходил на скачки, – неуверенно ответил журналист.

– А зачем вы носите в кармане чужой билет?

– Я не ношу. Прихватил, наверное, случайно.

– Заврались вы окончательно, товарищ журналист. То вы были в Москве, то не были. А давайте я расскажу, как мы легко установим, когда именно вы были в Москве. Запросим железнодорожников, покупали ли вы билет, и очень быстро узнаем дату приезда и отъезда. Интересно, только зачем вам скрывать поездку в Москву? Не расскажите, товарищ журналист. Нет, ну я не удивлен. Тогда я вам расскажу. Вы ездили в Москву для встречи с каким-то серьезным человеком. Назовем его вашим куратором. Этот человек ставил вам задачу, которую вы должны были выполнить. Это вероятно было месяца два назад. А недавно вы ездили отчитываться о проделанной работе. Правильно я говорю?

Амбаров навис над Овсянниковым, словно намеревался упасть на него и раздавить.

– Рассказывайте. В вашем положении нельзя ничего скрывать. Вы человека убили! Что вы искали в чертежах конструкторов? Какие части чертежей вы крали? Кому передавали информацию? Кто ваш куратор? Сколько вам платили за это? За что вы убили Колмыкова и Тапочкина?

Вопросы Амбарова падали на Овсянникова словно метеоритный дождь. Он съеживался под ними, пытался вжать голову поглубже в плечи, но последний вопрос возмутил его. Он взорвался, вскочил на ноги и запротестовал:

– Я не убивал Колмыкова и Тапочкина. Я вообще никого не убивал. Да интересовался чертежами. Да признаюсь, фотографировал изображения. Иногда не мог этого делать, тогда просто вырывал часть чертежа. Конструкторы, Самоделкины эти, все равно в них заглядывали редко. У них вся конструкция в голове держалась. Я просто подрабатывал. Меня попросили, я сделал. Но я никого не убивал. Зачем мне убивать. Они ребята компанейские. Всегда рады принять, рассказать обо всем. Когда они о машинах своих говорили, глаза прямо горели. Зачем убивать. Не убивал я никого.

– Кто вас просил красть чертежи? – резко спросил Амбаров.

– Григорий Иванович, он так представлялся. Больше ничего не знаю о нем.

– Как вы познакомились?

– На скачках. Я тогда в пух и прах проигрался. Он подсел. Разговорились. Он узнал, что я из Ленинграда. Предложил выпить. Мы сходили в «Буревестник», выпили, и он предложил подзаработать. Ему надо было в Ленинграде кое-какие чертежи посмотреть. Сказал, что сам не может попросить людей. Секретная мол информация. Конструкторы собственники единоличники, но журналисту обязательно покажут и расскажут. Я согласился. Ничего в этом криминального не видел. Гриша меня ввел в курс дела. Дал денег. Я поехал, придумал эту историю со статьей и пришел в клуб. Дальше стал входить в доверие и все узнавать. Ничего такого преступного я не делал.

– Что именно интересовало Гришу? – спросил Амбаров.

– Какое-то ноу-хау в двигателе. Мол в Ленинграде есть один умник, что придумал сверхпрочный двигатель, который может работать на разных видах топлива, и разгоняться до двухсот километров. Только конструктор держит секрет при себе. И мол двигатель этот из какого-то уникального секретного материала разработан, который используют в оборонке у нас.

Клиент потек. Журналист рассказал все о своих контактах с таинственным Григорием Ивановичем. О том, как часто они встречались, какие материалы он ему передавал, сколько тот платил. Свою причастность к убийствам конструкторов Овсянников наотрез отрицал. Да и я уже чувствовал, что это не наш клиент. Когда стало понятно, что допрос идет по кругу и ничего нового журналист нам уже не расскажет, Амбаров позвонил по внутреннему номеру и попросил конвоиров увести арестованного.

После того как Овсянникова увели, Амбаров заявил:

– Ну, что товарищи сыщики, поздравляю. Мы кажется поймали шпиона.

– Только шпиона нам в этой истории и не хватало, – сказал я разочарованно.

– С одной стороны, это хорошо. Так как мы предотвратили возможное государственное преступление. С другой стороны, плохо, потому что теперь придется звонить в КГБ и передавать Овсянникова им. Шпионы это не наш профиль.

– Как бы они нам палки в колеса не стали ставить, – выразил я свои сомнения.

– Эти. Могут ставить. Тут ты прав. Но постараемся сделать так, чтобы два этих дела шли параллельно друг другу. Шпионы отдельно, убийства отдельно. Ладно. Я пошел звонить. Работаем дальше.

– А откуда вы в гармошках разбираетесь? – неожиданно спросил я.

– Так я музыку люблю. А в детстве гармошка был единственный доступный мне инструмент. Немного играю. Хонор я вам скажу вещь серьезная, дорогая и редкая. Было за что уцепиться.

Амбаров ушел к себе. Я остался в кабинете, стал листать блокнот, размышляя над тем, в какую сторону двигаться дальше.

Ветка с журналистом Овсянниковым оказалась продуктивной, но для нашего дела тупиковой. Мы так и не узнали, кто убил журналиста.

Я перечитал информацию в блокноте и набросал план дальнейших действий.

Я должен поговорить с родителями Колмыкова и встретиться с его заказчиками.

Что-то из этого выстрелит обязательно. Я и не подозревал, что нахожусь в двух шагах от разгадки преступлений.