Текст книги "Заложник (СИ)"

Автор книги: Дмитрий Чайка

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 17 страниц)

Глава 2

Правила здешнего панкратиона потрясающе просты. Нельзя кусаться, царапаться и бить по глазам. И холодное оружие с собой нельзя приносить. А вот все остальное можно. Это ли не прелесть! И учили нас этому благородному искусству целых восемь лет, как и всех прочих знатных юношей в Автократории. Я стоял около учебной арены, размахивая руками и пытаясь разогнать кровь. Я ждал своей очереди.

– Эй! – мальчишка из эдуев, но года на три младше, потянул меня за руку. – Там тебя зовут. Девка из арвернов, но красивая. Она халк дала, чтобы я тебя позвал. Слушай, а чего ты связался с сучкой из этого гнилого племени, а? Тебе что, своих баб мало?

– Ах ты, говнюк! – я хотел было отвесить ему пинка, но мальчишка, хохоча во все горло, уже бежал прочь со всех ног.

Я повернулся. Да, из угла палестры(1) на меня пристально смотрит Эпона. Увидев, что я ее заметил, девушка зашла за колонну. Я медленно пошел в другую сторону, чтобы подойти к ней, не попадаясь на глаза остальным, и у меня это вроде бы получилось. На арене еще шел поединок, все болели за своих. Акко ловко уворачивался от одного из аллоброгов, то и дело суя тому в печень. Аллоброг кряхтел, наливался кровью и пробовал контратаковать.

– Привет, – сказал я. – Зачем звала? И почему такая тайна?

Эпона подняла на меня васильковые глаза, в которых стояли слезы. Она прошептала непослушными губами.

– Не дерись! Всеми богами заклинаю! Не дерись!

– Ты с ума сошла, женщина? – вежливо поинтересовался я. – Может, мне ему сразу задницу подставить? Так я не мальчик из Веселого квартала.

– Дурак! – вспыхнула девчонка. – Я серьезно. Тут что-то не то. Я слышала в спальне, как Андала шепталась с Эликой. А та слышала от Гестайи… А она, поговаривают, спит с Уллио. Вот ведь шлюха, представляешь! А у нее жених есть, их в три года обручили. И сумма приданого уже согласована родителями!(2) Если люди узнают, ей волосы остригут, гулящей ославят и из деревни выгонят. И вот скажи, куда она лысая пойдет…

– Ты покороче можешь? – вздохнул я, жадно пялясь на острую грудь, которая грозила проткнуть лен расшитого цветами платья. – Мне на арену скоро.

– Это ловушка, – выдохнула Эпона, окатив меня наивной синевой глаз. – Тебя убить хотят. С тобой ссорились специально. Гестайя сказала… Что Уллио сказал… Что Вотрикс радовался как ребенок, когда ты повелся… Он говорил, что ты тупой мул, и ему даже ничего делать не пришлось. Ты сам справился.

– Да-а? – безмерно удивился я. – Мы с ним за завтраком поругались, а к полудню он меня уже убьет? Я даже пообедать не успею? А почему такая спешка?

– Не знаю, – развела руками Эпона. – Но я так слышала…

– Ладно, до вечера, – легкомысленно махнул я, так ничего и не поняв.

Да, я натворил дел, но даже кровная месть требует обстоятельного размышления. Ее непременно обсуждают со старейшинами, а те дают свое дозволение, если сочтут, что чести рода нанесен урон, за который нельзя взять виру. Если каждый сопляк будет других сопляков за косой взгляд резать, кельтов через год вообще не останется. Что-то здесь не так.

– В рыло ему пробей, – со знанием дела посоветовал Нертомарос. – Достань его с ходу. Я так пару раз делал. Если быстро закончишь, есть шанс, что он тебя не убьет. Небольшой, правда…

Да, Нерт – парень добрый, и товарищ хороший. Но такт – не самая сильная его черта. Резкий свисток костяной дудки возвестил о том, что бой окончен. Акко, сухой и верткий живчик, все-таки пробил своему противнику в солнышко, и теперь того мучительно рвало прямо у арены. В этом дивном виде спорта нет не только правил, но и разделения по весовым категориям. Да и ограничения по времени поединка тоже нет. Дерутся, пока один не сдастся или не потеряет сознание. Так бойца приучают доводить свою победу до конца.

Вотрикс стоит напротив, сияя паскудной улыбочкой, и это царапнуло мое сердце неприятным предчувствием. Арверн сегодня какой-то чудной. Как будто знает что-то такое, чего все остальные не знают. Его дружки стоят сзади и подбадривают. Даже Зенон, что странно. Таласийцы обычно не опускаются до такого. Мы здесь почти друзья, но именно что почти. Между эвпатридом Талассии и знатным кельтом лежит целая пропасть. Они могут улыбаться друг другу, есть за одним столом, воевать вместе, но эта стена изо льда не растает никогда. Воины-талассийцы из столбовых даже знатных египтян с родословной длиной в три тысячи лет с неохотой признают равными. Что уж говорить о каких-то кельтах.

– Сходитесь! – крикнул педотриб(3), а потом дунул в свою дудку.

Вотрикс плавным, кошачьим движением пошел по кругу, примеряясь, как бы половчей ударить. А у меня на затылке волосы встали дыбом. Я почуял опасность. Не Бренн ее почуял. Сам он не имел пока подобного опыта. Ведь он раньше не убивал, да и его никогда не пытались убить. Но кто-то, сидящий в нашей с ним голове, в этом деле явно знал толк. Парень, которого он знает восемь лет, хочет его прикончить, только выбирает способ поудобней. В его глазах я прочитал свой приговор.

Бросок! Костистый кулак просвистел в сантиметре от моего носа. Я едва успел уклониться. Развеянный я точно умел драться, только тело парня было еще не готово к такому. Потому-то я и бился, как получалось, отвечая градом ударов на экономные, расчетливые тычки Вотрикса. Я лупил двойками, проводил удары по почкам и печени, отчего мой противник только кряхтел.

Ну надо же, – думал я. – А я сегодня хорош. И Эпона видит меня. А это еще что? Куда это он уходит?

Краем глаза он заметил, как талассиец Зенон, живущий в комнате с арвернами, что-то объясняет тренеру, показывая в сторону. Тот хмурится, отвечает, а потом сплевывает и мдет в крыло гимнасия, где располагаются покои господина ректора. Закончить бой, видимо, придется без него. Странно, но ничего необычного. Такое уже не раз случалось. Не ждать же наставнику, когда два сопляка закончат мутузить друг друга. Можно и сбегать в отхожее место.

Я провел удар, а Вотрикс вдруг неловко взмахнул руками и упал у самого края песочной арены. Стоявшие вокруг восторженно заревели. Арверна считают сильным бойцом. Самым сильным после Нертомароса, но тот просто медведь, а не человек. Вотрикс засуетился, бестолково захлопал по песку, а потом зажал что-то в кулаке и оскалился, довольный.

А вот теперь все серьезно пошло, – промелькнула в голове совершенно отчетливая мысль. – На этом месте только что Уллио стоял. Там еще след от его ноги остался. Что у него в кулаке? Свинчатка у него в кулаке. А этот говнюк Уллио ее закопал.

Град ударов посыпался на меня со всех сторон, а я все думал о том, что в панкратионе не возбраняется добивать лежачих(4). Если повалит, то просто забьет кулаками. Зачем? За что? За сегодняшнюю стычку в столовой? Да, повод хороший, но это точно не причина. Раздумья едва не стоили мне здоровья. Кулак пролетел совсем рядом, мазнув по лицу непривычной тяжестью.

– Ах ты, урод! – скрипнул я зубами и подсек переднюю ногу хлестким ударом босой стопы.

Вотрикс завыл, упав на колено, а я добавил удар пяткой в лицо, опрокинув соперника наземь.

– Нормально я ему фронт-кик пробил, – промелькнуло в голове смутно знакомое слово. – Но растяжка говно. Работать еще и работать.

Оглушительная тишина, воцарившаяся над полем, застала меня врасплох. Я смотрел на кровавое месиво, в которое превратилось лицо парня, и не мог отвести взгляда. На месте носа – кровавая картофелина, из которой ручьем хлещет кровь. Нос явно сломан. Под обоими глазами наливаются кровоподтеки, напоминающие карнавальную маску. К Вотриксу подбежали друзья и понесли его в лечебницу. Свинчатку они из его руки незаметно вытащили. Зенон вытащил, если быть точным. А я даже не чувствовал, как по плечам колотят мои собственные друзья, орущие от восторга. В голове один за другим возникали факты, которые Бренн знал всегда, но которые по своей юной наивности не замечал. Они выстраивались в стройную цепочку, и от осознания логического конца этой самой цепочки мне становилось не по себе. Не было у нее нормального конца, а если выражаться точно, то его вообще быть не могло. Потому что бессмыслица полная.

– Надо кое-что проверить, – сказал я сам себе. – Тут какая-то нездоровая херня творится. И закончится все это плохо. Шкурой чую…

Рандеву в пыльной кладовке, где хранят метлы, получилось на редкость бурным. Эпона то ревела, то жадно лезла целоваться, то снова ревела, уткнувшись мне в плечо. Я-то, наивный, думал, что она за Бренна боялась, но оказался прав лишь отчасти. Правду я узнал в самом конце, когда ее нежные губы расплылись от поцелуев в бесформенные оладьи, а я сам аж дымился от желания, словно меня разрядом тока приложило.

– Расстанемся мы скоро с тобой, Бренн, – всхлипнула она. – И не увидимся больше никогда. Замуж меня выдают. Уломал-таки отец моего жениха. Он уже и приданое за меня отдал. Теперь назад пути нет.

– Как это отдал? – не понял я, жадно водя по налитому красотой юному телу. – Невеста от жениха приданое получает!

– А вот за меня еще доплатить пришлось, чтобы забрали, – прелестное личико Эпоны искривила невеселая ухмылка. – Как будто я порченая уродка или баба гулящая. Стыд какой!

– А ты будущего мужа видела? – спросил я, убирая от нее руки.

– Видела, – обреченно кивнула она. – Поэтому сижу и реву, как последняя дура. Он из купеческой гильдии, у него торговые дела с отцом. Он важный человек, и почти что деду моему ровесник. Отец говорил, что мне за счастье третьей женой к такому пойти. Не наложницей, а настоящей женой. За это он и заплатил.

– А за меня замуж пойдешь? – непонятно почему спросил я.

– Да как же? – Эпона в растерянности захлопала белесыми ресницами. – А где мы жить будем? В Кельтике нам тут же конец придет. Я из арвернов, меня в твоей Бибракте камнями забьют. Да и отец мой выдачи потребует. А если меня не вернешь, кровную месть объявят твоей семье. У меня только родных братьев восемь человек, да еще и двоюродных на конную алу наберется. Одному из них ты как раз сегодня нос сломал.

– Сколько у твоего отца жен? – удивился я.

– Одна, – махнула рукой Эпона. – Да еще наложниц десяток. Он кое-кого из их детей признал, тех, что посвирепей. Так за это братья теперь кого хочешь зарежут, стоит ему лишь пальцем шевельнуть.

– А мы с тобой в Сиракузы уедем, – легкомысленно махнул рукой я. – Там нас не достанут. Экзамены на пятерки сдам, меня и примут в университет тамошний. Я слышал, так можно.

– Ты меня уже один раз удивил сегодня, – сказала вдруг Эпона совершенно спокойным голосом. – Удиви еще раз, Бренн, и я Росмертой клянусь, что за тебя пойду, даже если не родной отец, а сами бессмертные боги против будут. Этот козел за меня не платил. А раз так, то я по нашим законам не жена ему. А тем, что отец отдал, пусть подавится.

– Договор? – протянул я ей руку. В башке моей бушевала гормональная буря.

– Договор, – Эпона решительно пожала руку в ответ. – Я подумаю, сколько за себя попросить. Ты имей в виду, я без приданого замуж не пойду. Я девушка гордая. Целуй на прощание, и побегу я. Скоро двери закроют. Если опоздаю, меня госпожа наставница на горох поставит. Знаешь, как это больно!

– Надо придумать, как родителей уговорить, – сказал я, когда в мою пропитанную тестостероном башку просочилась первая капля здравомыслия. – Иначе этот брак похищением будут считать, а это война между нашими родами. Мы станем изгоями, а наши дети – незаконнорожденными.

– Никак мы моего отца не уговорим, – покачала она головой. – Или уходить из рода навсегда, или тебе придется таким человеком стать, который может на обычаи плевать.

– Риксом со своей дружиной? – задумался я. – Или друидом-чудотворцем? Ладно, я мужчина, и я думать буду. Беги, а то и впрямь накажут. О, это еще что! А ну, брысь отсюда, блохастая!

И я отпихнул ногой пегую кошку, вспомнив внезапно, что у меня на пушистую живность аллергия. Или не у меня. У Бренна точно никакой аллергии не было. Ее и быть не могло, с такой-то экологией. Проклятье! Да что я наделал! Лицо Эпоны исказилось в ужасе, а голубые глаза приняли размер небольшого блюдца.

– Ты спятил, Бренн? – она в испуге даже рот закрыла руками. – Да что с тобой такое! Ты же Хозяйку обидел.

Она скроила какое-то придурочное выражение лица и поклонилась совершенно обалдевшей от такого непочтительного отношения кошке.

– Прости, Хозяйка Бастет, не лишай этот дом милости своей. Он не ведал, что творит. Он дурак, его сегодня по голове много били. Я тебе рыбку завтра принесу! Вкусную! Только не серчай, божественная!

Кошка, поняв, что все встало на свои места, милостиво потерлась о ноги Эпоны, приведя ее в полный восторг, окинула меня уничтожающим взглядом и удалилась, подняв хвост трубой. Вот я дурак! Кошка – священное животное, спутница Великой Матери, хранитель дома. Обидеть ее – накликать беду. Надеюсь, Эпона не сдаст, иначе здешнее бабье меня на куски порвет. Надо же было так облажаться! Тьфу!

Через четверть часа я лежал на своей койке, краем уха слушая болтовню парней. Говорили все больше обо мне, и еще пару дней назад осознание этого факта наполнило бы меня чувством неоправданной гордости. А сегодня мне плевать. Слишком многое случилось такого, чему не находится объяснения

Итак, кто я такой? – задал я вопрос сам себе. – Я, определенно, Бренн из рода Ясеня, сын Дукариоса. Я помню отца, мать и братьев с сестрами. И родную Бибракту помню. И как меня сюда привезли, помню тоже. И каникулы помню. Каждое лето ведь домой отпускают. Но я не совсем Бренн. Я и есть тот даймон, который слился с Бренном в единую сущность. Это плохо? Неплохо, потому что благодаря этому я остался жив, а должен был умереть.

– Эй! – услышал я. – В карты будешь?

– Не, – ответил лениво. – В башке шумит. Достал пару раз этот овцелюб.

– А, ну ладно, – пожалели меня парни. – Давай со слепым играть. Нерт, тебе сдавать.

Так! – продолжил думать я. – А почему меня хотели убить? Стыдно сказать, но, наверное, потому, что со мной это провернуть легче всего. Я, как боец – самый слабый из эдуев. Копье и диск хорошо бросаю, неплохо фехтую и скачу на коне, да и бегаю куда лучше увальня Нертомароса, а вот в драке на кулаках парни получше меня будут… Были…

Я полежал немного, повздыхал, стыдясь сделанного мной же самим вывода, а потом продолжил свои размышления. Но дальше пошло хуже. Странностей оказалось много, а объяснений всему этому не находилось вовсе.

Три года назад к нам талассийцев привезли, – вспоминал я. – А потом их взяли и разбросали по одному в комнату. Почему здешнюю знать, которая смотрит на кельтов, как на овечье дерьмо, поселили именно с кельтами? Подружить хотят, это и коню понятно. Ну, допустим, получилось подружить. Мы и впрямь неплохо поладили. А зачем это нужно? Дружбу народов хотят сделать?

В общем, на этот вопрос я внятного ответа так и не нашел, зато вспомнил еще один занятный факт, который в свое время прошел мимо внимания Бренна.

Почему все, кто в пятом классе и младше, набраны из аквитанов, кадурков и битуригов? – опять задумался я. – Все эти племена – соседи, они живут на юго-западе Кельтики, и тоже издавна враждуют. А из эдуев, арвернов и аллоброгов уже три года как заложников не берут. И на каникулы отпускать стали, хотя раньше о таком и подумать было нельзя. Мы что, внезапно приличными людьми стали? А когда успели? Что случилось три года назад? Да ничего не случилось, я же дома тем летом был. Год как год, даже малого набега не случилось. Ну, разве что чечевица тогда не уродилась.

Вообще, я внезапно осознал, что понимаю окружающую жизнь чуть менее, чем никак. Я вижу, как она пролетает мимо, но смысл происходящего от меня ускользает. Кругозор шестнадцатилетнего выпускника гимнасия оказался едва ли шире, чем у илота, государственного раба. Или у воина-лимитана из пограничного замка. Или у гребца на купеческой галере. Короче, Бренн оказался дурак-дураком, каковым и полагается быть юному кельту, который вскоре получит красивый диплом об окончании гимнасия, квадратную шапку с кисточкой и могучего пинка под зад. Он должен вернуться в свою родную Бибракту, или в любую другую дыру Кельтики, и там скакать по праздникам вокруг священного дуба, постепенно забывая, как именно приличный человек должен вытирать задницу. Собственно, его… и мой дядька по матери и еще десяток всадников именно так и делают. Они тоже когда-то закончили этот гимнасий.

С этой жизнеутверждающей мыслью я смежил усталые глаза. Завтра выходной, день Великого Солнца, а значит, нас отпустят в город, где мы сможем погулять и с толком потратить родительские драхмы. Гимнасий для Массилии – градообразующее предприятие, четвертое по важности после порта, рынка и борделей в Веселом квартале. Здесь по большей части учится народ небедный, и я в том числе. Батюшка мой – великий друид племени эдуев, и нищим он отнюдь не был. Напротив, он очень богат. Милостыню он не раздает, здесь это не принято. Ежели такой бродяга в наших владениях появится, его мигом к делу приставят, надев на шею рабский ошейник. Или продадут… У нас с этим быстро. Никакой умиротворяющей пасторали в Кельтике и близко нет. Волчья жизнь по волчьим законам. А еще к отцу со всех земель едут страждущие за советом, прорицанием и судом, наполняя золотишком и без того немалую казну рода.

– А ведь настоящим друидом мне уже не стать, – подумал я в который раз, но сегодня почему-то не испытывал по этому поводу ни малейшего сожаления. – Ученичество двадцать лет длится. Да я помру раньше. В Сиракузы уеду, с Эпоной вместе. Не хочу больше навоз нюхать. Я ведь помню родную Бибракту. Это уютный, симпатичный городок, но тоскливый, как посиделки старых дев. Всего веселья там – мордобой на чьей-нибудь свадьбе, поход за коровами в земли арвернов, секванов или битуригов, и пьянка с другими всадниками, где громогласное вранье льется рекой. Не хочу туда возвращаться! Значит, теперь дело за малым: нужно красный диплом получить. Красный диплом? Красный диплом!!! Нет, ей-богу, царь Эней, земляк, ты умер почти тысячу лет назад, но ты все еще жжешь! Хотя, признаться, когда наизусть учил проклятую Энеиду, я тебя всем сердцем ненавидел. И все твои двенадцать подвигов тоже. Как там? Царь Эней и Спартанский лев. Царь Эней и Стимфалийские птицы… Кстати, разве Энеиду Гомер написал? Вергилий вроде… Стоп! Откуда возьмется Вергилий, если римлян тут и в помине нет?

Ответить на свой последний вопрос я так и не успел. Я попросту заснул, провалившись в бездонную черную пустоту. День сегодня был на редкость тяжел.

1 Палестра – площадка для борьбы, часть гимнасия. Она представляла собой квадратный двор, окруженный портиком с колоннадой.

2 У кельтов(галлов) приданое за невесту давал жених. Причем давал не отцу жены, а ей самой, как вклад в имущество будущей семьи. При разводе женщина получала половину. Автор от всей души сочувствует несчастным галлам и глубоко порицает этот варварский обычай.

3 Педотриб – «тренирующий ребенка», тренер в палестре.

4 Сохранилась ваза с рисунком, где боец выдавливает противнику глаза. Это была осуждаемая практика, но она встречалась повсеместно.

Глава 3

Выход в город нужно было еще заслужить, но поскольку залетов за нами не числилось, и двоек тоже, то мы сдали господину ментору поясные ножи, а он взамен надел нам на шеи ученические жетоны, после чего равнодушно отвернулся. У него тоже выходной, он тоже человек. Жетоны нужны, чтобы городская стража не перепутала гимназистов с обозниками, что привезли шерсть на рынок и заблудились по незнанию. Пьяные кельты в Веселом квартале – это, если так можно выразиться, здешний мем и абсолютный аналог стихийного бедствия. Мой народ удержу в развлечениях не знает, а поскольку нравы в кельтских деревнях довольно строгие, то, попав сюда, на улицу Сопливую, загулявший купец или приказчик обычно спускал подчистую все, что у него с собой было. Надо сказать, Сопливой улица называлась вовсе не из-за неизвестного здесь риновируса, а по куда более прозаической причине. По той самой, ввиду которой осторожный паренек Бренн до сих оставался девственником. Боялся подцепить срамную болезнь и имел для этого все основания. Девки в Веселом квартале работали подневольные, поточным методом обслуживая матросню, приплывшую со всех концов Великого моря, и даже из-за Океана.

– Океана? – я остановился, отчего удостоился недовольного взгляда парней.

Да тут же Америку открыли. И называют ее прямо так – Америка. Купцы поставили пару форпостов на Юкатане и меняют там золото, зеленый камень, драгоценное дерево и какао на все подряд, от тряпок и бус до ножей и железных шлемов. Почему пара форпостов? Да потому что не надо больше, цивилизация в Мезоамерике пока чахлая. Там джунгли, места гнилые, а дорога в Индию у нас проходит через Великий канал, перец именно тем путем везут. И не только перец, но и корицу, шелк, нефрит, изумруды и опалы со Шри-Ланки. А хлопок и сахарный тростник уже давно в Египте выращивают, в Ливии, и на Сикании немного. Потому-то и трансатлантической работорговли в Автократории нет. Египтяне и так пашут как муравьи, за еду и огромное человеческое спасибо. Ух ты! Сколько я всего знаю! Ну, точно Бренн не дурак. Ментор прав был.

– Да что с тобой? – недовольно спросил Клеон. – Ты, братец, странный какой-то последнее время. Пошли быстрее, а то всех красивых разберут.

– Я туда не пойду, – отчаянно замотал я головой. Вид здешних прелестниц бросал меня в дрожь.

– Она тебе все-таки дала, – понимающе оскалился Клеон, показав кривоватые зубы. – А такая недотрога с виду. И не скажешь даже.

– Эпона – девушка достойная, – ледяным голосом отчеканил я. – Не было у нас ничего. И быть не могло. Понял?

– Эй, красавчик! – приглашающе махнула рукой бабенка, стоявшая на крылечке. – Иди, я тебя приласкаю. Я же издалека вижу, ты как факел горишь. У меня на такое глаз наметан.

– Сколько? – спросил я.

– Три обола, мой сладкий, – довольно оскалилась она.

– Меньше, чем за статер я с тобой не лягу, – отчаянно замотал я башкой. – Копи деньги, яма отхожая.

Ватага моряков тирцев, обвешанных амулетами бога Мелькарта, захохотала в голос, тыча в побагровевшую бабу. Старший, крепкий мужик, заросший густой бородищей, ржал гулким басом, заткнув большие пальцы за широкий алый кушак. Мои друзья хохотали тоже, хлопая себя по ляжкам и неприлично повизгивая. Я уже говорил, кельты – народ простой. Нам палец покажи, мы и смеемся.

– Ах, ты говнюк! – взвизгнула баба. – Убей тебя гром! Пусть твой мужской корень превратится в гадюку и заползет тебе в брюхо! Пусть хозяйка Бастет покинет твой дом! Пусть твою тощую задницу возьмут десять пьяных фиванцев! Чтоб тебе пусто было, мужеложец дырявый! Дикарь косматый! Немочь бледная! Убей тебя лихоманка злая, козий ты выкидыш! Нехороши мы тут для тебя? Так чего ты сюда пришел, чистоплюй вонючий? Иди к белошвейкам, раз такой богатый!

– А что, это идея, – переглянулись парни. – Пошли в ткацкую слободу. Там вдовушки приличные есть. У них точно по десятку матросов за день не бывает.

– Я погуляю, – поднял я руки. – Хочу город посмотреть. И в Обжорный зайду. Что-то пузо шашлыка требует.

– Брат, – Нертомарос потрогал мой лоб. – Ты в этом городе вырос. Тебе уезжать отсюда скоро. Чего ты тут не видел?

– Да ничего я тут не видел, кроме рынка, дешевых шлюх, ярмарки и ипподрома, – усмехнулся я. – Как и вы, парни.

– Ну иди, – задумчивым взглядом проводил меня Клеон. – Странный ты стал какой-то, Бренн. Как будто подменили тебя, – он похлопал себя по карманам. – Ох, парни! Я кошель забыл. Сбегаю и догоню вас.

Я пошел по улице, впервые разглядывая Массилию по-настоящему. А ведь хороший город, куда больше и красивей городов кельтов. Гимнасий стоит недалеко от порта, потому-то шлюхи и селятся поближе к основным потребителям своих услуг – к морякам и богатеньким мальчикам, томимым плотью. А за этим кварталом, оказывается, столько всего…

Я вышел на улицу Приморскую, которую здесь называли Косая гавань. По непонятной мне причине у всех горожан Талассии шло негласное соревнование с собственными властями. Власти придумывали благозвучное название, а жители меняли его на свое, нипочем не желая употреблять всуе то, что написано на табличках, намертво прикрученных к домам. Чем гаже было это название, тем большей гордостью надувались те, кто там живет. А к употреблявшим название официальное относились с жалостью, как к убогой деревенщине. Почему так случилось, никто не знает. Говорят, так еще с незапамятных времен повелось, а названия улиц привезли с собой переселенцы из Энгоми, основавшие тут колонию.

Положа руку на сердце, удивиться у меня не получилось. Архитектуру диктует климат, доступные стройматериалы и длина крепостных стен. Странно было бы увидеть здесь деревянные срубы или войлочные юрты. Потому-то Массилия ожидаемо оказалась скопищем каменных домов, выстроенных в два, а то и три этажа, тесно прижавшихся друг к другу и покрытых черепицей.

– Ага, – с умным видом произнес я. – Тут же море. Соломенной крыше враз конец придет. Черепица куда лучше. Но дороже, да…

Центральные улицы занимали дома побогаче, с фасадами из резного камня и с портиками у входа. Здесь даже окна были, собранные из стекляшек свинцовым переплетом. Храм Сераписа Изначального выстроен по моде, пришедшей с Кипра, с огромным куполом, в центре которого проделано круглое отверстие, и с массивными крыльями, окруженными колоннадой. Дороги замощены каменными плитами, местами треснувшими под тяжестью колес и под ударами конских копыт. Кое-где воткнули чахлые платаны, наличие которых позволило назвать улицу бульваром.

– Бульвар! – простонал я. – Слово точно французское. Хотя… пальто еще есть… Да какой же сейчас год?

Мимо меня проносились открытые коляски, в которых сидели надутые спесью богачи, имеющие свой выезд, или их жены, начинающие утро с посещения лавок. Одна из таких дам, катившая мимо, окинула меня плотоядным взором, вывалив для оценки содержимое обширного декольте. Взгляд ее был настолько многообещающим, что я даже малость покраснел. Впрочем, коляска медленно покатила дальше, а дама, видя, что я не стал ее догонять, разочарованно отвернулась и гордо задрала нос.

– А ведь тут такое в порядке вещей, – вспомнил я сплетни в спальне. – Анекдоты про капитана дальнего плавания и его жену родились отнюдь не вчера.

Дальше – порт, я был там сто раз. Неинтересно. Мы поначалу с парнями любили своровать что-нибудь, но потом нас поймали и намяли бока так, что молодецкую удаль как ветром сдуло. Гавань похожа на муравейник. Она шумит день и ночь. Пузатые купеческие гаулы делят пирсы с патрульными галерами, на носу которых торчат на две стороны длинные носы пушек. Пушек! Елки-палки! Как-то мимо меня прошло, словно само собой разумеется. А ведь тут порох не первое столетие знают. У моего отца даже фитильный карамультук есть, из которого я палил, когда приезжал домой. В порту сегодня необычайно много солдатни, которая с гомоном спускается по сходням огромного корабля. Взрослые мужики с длинными усами и коротким уставным ежиком на головах матерились от души, выражая неописуемую радость по поводу прибытия. Неужели решили границу усилить? Давно пора! От мелких шаек кельтов просто спасу нет.

– Это я сейчас подумал? – пришла вдруг в голову неожиданная мысль. – Нормально нас тут форматируют! Схожу все-таки в Обжорный конец. Что-то у меня брюхо подвело. С самого завтрака во рту маковой росинки не было, а с тех пор целых два часа прошло. Шутка ли! Так и с голоду можно помереть.

– Каштаны! Каштаны! – заорала какая-то баба прямо мне в ухо, и уже через пару секунд я, расставшись с оболом, забрасывал в рот орех за орехом. Вкусно!

– Рыба! Рыба! – донеслось впереди.

Заветная цель недалеко. Я зашел в знакомый переулок, где достаток жителей заметно отличался от обитателей центральных бульваров. Здесь даже дома не каменные, а построенные из привычных мне столбов, промежутки между которыми заделаны прутьями, глиной, камнями и прочей ерундой. И народец тут жил соответствующий: портовые чиновники низшего звена, средний комсостав с галер и мелкие лавочники. Народ, твердо стоящий на ногах и уважаемый, раз имеет дом в кольце стен, но отнюдь не богатый. Ой, а кто это стоит впереди?

– Уллио? – несказанно удивился я, увидев одноклассника-арверна. – Тебе чего надо? Дай пройти!

– Никуда ты не пойдешь, дерьма кусок, – усмехнулся он и ленивым движением достал нож. – У моего народа с эдуями свои счеты.

– Они вот прямо сейчас появились? – спросил я, осторожно пятясь назад. Взгляд у него был очень нехороший. – Восемь лет тебя это не волновало.

– Твоя родня мою деревню сожгла, – оскалился он. – Месяц назад. Гонец сегодня прискакал из наших земель. Мою сестру воин силой взял, а ее мужа убил. Имя Тарвос тебе о чем-то говорит?

– Дядьку моего так зовут, – осторожно ответил я, понимая, что крупно вляпался. Но куда и почему, решительно не понимал. – Тут какая-то ошибка. У нас нет с твоим родом вражды, Уллио. И у меня нет ее с тобой.

– А меня с тобой есть, Вороненок, – оскалился он. – Тарвос из рода Ясеня со своими людьми мою землю разорил, сестру обидел, скот увел, клейтов(1) наших побил. Его тут нет, так я с тебя за обиду спрошу.

– Поезжай домой и там спроси, – попытался я, но тщетно. Уллио уже все решил.

– Поеду и спрошу, – усмехнулся он. – Диплом получу только и сразу поеду. Мы с парнями прошлым летом славно повеселились у вас. И в этом году еще раз наведаемся.

Сто первый прием карате – изматывание превосходящего противника длительным бегом. Им я владею в совершенстве. Потому-то и не стал вести бессмысленные переговоры, а развернулся и побежал по переулку, слыша позади гулкие шаги.

– Да нет! – я остановился так резко, что едва не пропахал землю сандалиями. – Мой дядя что, и твою сестру изнасиловал? Он не так могуч, я бы знал.

Ток, третий из арвернов, стоял на выходе из переулка и тоже поигрывал немаленьким ножиком.

– Уллио тебе сказал, мужа его сестры убили, – пояснил Ток. – А он двоюродный брат моей матери, близкая родня. Так что конец тебе, Вороненок.

– Долбанная Арверния(2), – сплюнул я, прижавшись спиной к двери первого попавшегося дома. – Деревня сраная! У вас же там все родственники.

Как я и надеялся, в районе у порта жили люди небогатые, дорогостоящих замков не имеющие. Потому-то через секунду я уже стоял за дощатым полотном, изо всех сил удерживая веревочную петлю, заменявшую здесь дверную ручку. Дом зашатался под могучими ударами, а я оглянулся по сторонам.

Убогая лачуга, хоть и дом за стеной. Тут бедно, но чисто. Чистота в Талассии священна. Любой босяк ежедневно моется и прожаривает одежду от насекомых. Каждая баба с религиозным остервенением белит свою лачугу известкой и метет утоптанный в камень земляной пол. Прослыть грязнулей для правоверной почитательницы Великой Матери хуже, чем стать прокаженной. У всего этого есть и практическая сторона. Бедные дома топятся очагом, и если не делать регулярную уборку, то стены зарастут таким слоем сажи, что жить там станет невозможно. Легкие, забитые мелкой дровяной гарью, просто разорвет кашлем. Впрочем, тут не земли сенонов. В Массилии у очага греются от силы два месяца в году, ну пусть три. Тут же юг.