Текст книги "Заложник (СИ)"

Автор книги: Дмитрий Чайка

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 17 страниц)

Глава 21

Можно смеяться, а можно плакать от жалости к вечной Автократории, но тайная тюрьма для политзаключенных здесь всего одна. Подозреваю, что это ровно на одну больше, чем есть у всех остальных стран, вместе взятых. Иметь их просто нет необходимости. И специализированный воронок с конвойной командой при храме Немезиды тоже один. Нет в Автократории такого накала политической борьбы, чтобы держать больше. Тут же благодать средневековая. Народ поголовно верующий, а вольнодумцы в основном обитают в университете да в пограничных частях, где офицерский корпус укомплектован либо выслужившимися солдатами, либо совсем уж худородной знатью. Как охотно рассказал мне кучер, моя жена и дочь обитают в уютненьком каземате с толстыми стенами, с зарешеченным окошком под потолком и каменной парашей. И точно такой же каземат ждал и меня. Мы жили бы в разных крыльях, не имея возможности даже услышать крик друг друга. И мы бы не смогли выйти оттуда, потому что еду подают через кормушку в двери, а наличие канализации делает ненужным вынос ведра. Шансов сбежать – ноль, если только ты не знаешь, как собственными ногтями процарапать насквозь метровую каменную кладку. Сказку про графа Монте-Кристо не предлагать. Настолько эпичные идиоты в местной охране не служат. Здесь вообще народ отличается повышенной вменяемостью и практической сметкой.

Бок, сдавленный тугой повязкой, начинал ныть все сильнее и сильней. Кучер очень хотел жить, а потому и перевязал меня, и даже рассказывал все без утайки. То, что я голыми руками справился с самим Букконом, полностью лишило его воли к сопротивлению. Еще живой наемник лежит в карете и посвистывает дырочкой в брюхе. Я не стал его добивать, еще рассчитывал разговорить.

Я взял лошадь и одежду Скира, а волосы как смог, спрятал под головную повязку, превратив кусок тряпки в тюрбан. Тут такое иногда носят. Возница, которого звали Кикта, сидел на облучке кареты, которую тащила оставшаяся в одиночестве лошадь. Рану на его виске я кое-как промыл, но был он бледен как полотно и периодически останавливал карету, чтобы поблевать. От тряски у бедолаги начиналась головная боль, да такая, что он ехать не мог. Ведь, что ни говори, а по голове прилетело ему знатно.

– Пятеро их там, добрый господин, – бубнил кучер, в бок которого смотрел ствол пистолета, укрытый полой моего плаща. – Один всегда на башенке у ворот караулит, – продолжил он, – а трое меняют его и за узниками смотрят. Скант у них старший. Там ловчий еще живет с семьей. Жена у него и трое детишек малых.

– Ловчий? – удивился я.

– Так для охоты дом же, – непонимающе посмотрел на меня кучер. – Самого господина Деметрия дом и есть. А под ним погреба винные, холодные кладовые да комнатки для особенных гостей. Когда надо, туда людишек всяких сажают. Но так нечасто бывает. Обычно пусто там.

– И кого именно туда сажают? – спросил я, осознав, что преувеличил количество политических тюрем ровно на одну единицу. Их тут нет вообще. Погребами обходятся.

– Богохульников премерзких и вольнодумцев сажают, против священной особы умышляющих, – заученно ответил кучер и осекся, заметив мою ехидную усмешку. Грудной ребенок двух недель от роду на вольнодумца не тянул точно. Кучер вдруг смутился, понимая, что глупость сморозил.

– Значит так, как там тебя… – сказал я. – Кикта? Тоже из сиканов, что ли? Мы сейчас заедем в ворота, и ты будешь вести себя как ни в чем не бывало. Если все пройдет как задумано, я тебе аккуратно пущу кровь, разобью морду и свяжу. Так тебе ничего не сделают. Покажешь рану на голове и соврешь, что без сознания пролежал. Остальных я убью.

– А ловчего с семьей тоже убьешь? – глухим, безнадежным голосом спросил кучер. – Там ведь старшей девчушке лет десять всего. Остальным и того меньше.

– Спятил, что ли? – я даже обиделся. – Я воин, а не душегуб.

– Хорошо, – сказал вдруг кучер, но никакой радости в его голосе я не услышал. – Почти приехали. Вон уже, за тем поворотом дом будет. Помни, ты клятву дал. Если убьешь меня, страдать тебе в вечной тьме до второго пришествия Энея Сераписа. У меня ведь тоже дети малые есть. Пропадут они без меня.

– А ты рот держи на замке, – зло оскалился я. – Тогда я тебя не убью. Страдалец хренов. Сколько ты людей на встречу со смертью отвез? Сам, наверное, уже не помнишь?

– Я богине служу, – неожиданно подбоченился бледный как полотно кучер. – Я праведник, и на последнем суде сердце мое легче пушинки будет. Понял? А государевым врагам место в Тартаре. И тебе тоже, варвар проклятый! Хочешь, убивай, не поеду дальше!

– Почему? – я направил на него пистолет. – Чего это ты такой смелый стал? Потому что я семью ловчего убивать отказался? Потому что девочка десяти лет покажет, кто карету в ворота провел? Боишься, что тогда на пытку тебя возьмут и всё узнают? Так, сволочь?

– Да хоть бы и так, – ощерился кучер, став похож на крысу, загнанную в угол. – Если при исполнении погибну, то жена до самой смерти мое жалование получать будет. А дети бесплатно в гимнасий попадут как отпрыски достойного рода, государю верного. А если жив останусь, меня палач на куски порежет, а дети мои в канаве от голода подохнут. Ну, стреляй, варвар нечистый! Порождение Сета! Чего ждешь?

– Мне лишняя кровь не нужна, – примирительно сказал я. – Давай так. Ты кое-что для меня сделаешь, и я тебя отпущу.

– В ворота не поеду, – глухо ответил кучер. – Лучше пристрели!

– Понятно, – вздохнул я. – Тогда правь в лес, и подальше от дороги. А потом полезай в карету. Если пикнешь, я тебе брюхо вспорю и землей набью. Ты у меня неделю подыхать будешь.

– Там и не слышно почти ничего, она войлоком изнутри обита, – пробурчал возница, но послушно повернул в чащу, как только увидел первую же тропу. Он остановил коня, покорно слез с облучка, полез в карету, а я стукнул ему по затылку рукоятью пистолета, сунул внутрь обмякшее тело и захлопнул за ним дверь. Буду ждать темноты. Так оно вернее.

Солнце село быстро, как это всегда и бывает на юге. Вот только что был еще день, а вот уже на землю упала чернильная темнота, бархатно-нежная, насквозь пронизанная пением цикад и ночных птиц. Ушла тоскливая тяжелая жара, повеяло легким ветерком, который унес прочь горячее марево, что поднималось от каменистой дороги. Лето же. Сицилия. Я потянулся, вдохнул ночной воздух полной грудью и поморщился от боли в ране, которая то засыхала, то начинала кровоточить снова.

– Ох, хорошо-то как! Лепота! Так и хочется убить кого-нибудь! Это, наверное, озон сказывается. Говорят, его в сосновых лесах много.

Я как раз за время ожидания срубил тесаком сосенку, обкорнал ветки и получил что-то вроде лестницы. Для трехметрового забора, сложенного из дикого камня, ее более чем достаточно. Наблюдательный пункт здесь один, и он прямо у ворот. Я пойду так, как положено ходить всем нормальным героям. То есть в обход и ночью.

Я прислонил дерево к стене, а потом перебрался наверх по обрубкам веток. Ну вот, сюрприз первый. Край стены утыкан осколками стекла, и я только каким-то чудом не разрезал себе руку. Если бы я подтянулся и начал переваливаться на ту сторону, то половину ливера гарантированно оставил бы прямо здесь. Аккуратно, стараясь не сильно шуметь, я оббил стекло медным яблоком на рукояти пистолета и смахнул осколки вниз.

– Уф-ф! – меня даже пот пробил. – Пронесло.

Тихо вроде. Я замер прислушиваясь. Шум какой-то. Массивная тень движется в мою сторону. Собака? Тут собака? Вот скотина кучер. Про то, что здесь на ночь выпускают здоровенного пса с короткой, как будто обрубленной мордой, он и словом не обмолвился. А сам я спросить почему-то не догадался. Думал, мы с ним поладили. Я застыл, вжавшись в теплый еще камень, но помогло это слабо. Псина подбежала к стене и начала лаять, заливаясь от лютой злости. Ну вот тебе и тайная операция. Пришел, увидел, победил. Хрен там.

– Рикс! Рикс! Ты чего лаешь? – послышался голос за стеной.

– Да опять, наверное, белку почуял, – до меня донесся звук могучего зевка, разрывающего челюсти. – Не любит он белок.

– Да угомони ты его, – сказал первый. – Твой же пес.

– Пошли, Рикс, пошли, – послышался ласковый голос. – Чего разошелся, мальчик?

– Что тут у вас? – это уже третий голос, заспанный и недовольный, но с начальственными нотками.

– Да Рикс белку учуял, Скант, – это произнес первый.

– Нечего в сторожке дрыхнуть, – ответил Скант. – Свою вахту на ногах проведешь. И не твое дело, белка там или не белка. Расслабился! Обходи стену, бездельник.

– Да чего тут ходить-то, старшой? – первый был явно недоволен. – Это ж белка…

– Порядок есть порядок, – отрезал Скант. – После рассвета осмотрим лес за стеной. Выполняй!

– Как прикажет господин, – буркнул недовольный первый, а когда начальство, видимо, отошло, добавил. – Сам-то спать пошел! Гад!

Я постоял у стены, аккуратно оттащил импровизированную лестницу в заросли и пошел в сторону кареты. Нормальный герой из меня не вышел, побуду ненормальным. Я прислушался. В карете тихо. Буккон помирает или уже помер, а кучер, если в сознании, молится всем богам, чтобы пронесло. Сволочь такая. Потом с ним поговорю.

Я сел на облучок и поскакал в сторону ворот, благо тут не так и далеко. Полкилометра, не больше. В башенке никого не было. Видно, дисциплинированный охранник патрулирует периметр, как и предписано. Я остановился и бестрепетно замолотил в тяжеленную воротину, которую не всяким тараном можно вынести. Охотничий домик тут за загляденье. Крепость в лесу, черт бы ее побрал.

– Кто там? – раздался удивленный голос с той стороны.

– А ты на свое место залезь и посмотри! – крикнул я. – Вот доложу, что тебя на посту не было. Половины жалования лишишься.

– Эй! Эй! – занервничал голос. – Тут у нас пес брехал. Мы стену обходим. Приказ у меня. А ты кто? И где Кикта? – этот вопрос раздался уже сверху. Он разглядел меня в сиянии полной луны.

– Кикту лихорадка бьет, – ответил я. – А меня Аристотель зовут. Нас из Неаполя в помощь прислали. Говорят, вы тут без нас двумя руками собственную задницу найти не можете. Гы-гы! Открывай давай! У меня в карете господин Буккон, он какую-то сволочь привез. И он злой как даймон, до ветру хочет. Не дорога, дерьмо! Лошадь подкову потеряла и ногу сбила. Скир к кузнецу ее повел. Вон, только к ночи и добрались.

– А ты чего думал, – гоготнул стражник, – что у нас тут Улица Процессий? Здесь коню ногу сбить – плевое дело. Подорожная с собой?

– У Буккона, – ответил я. – Там у него кто-то шибко важный. Мне не положено.

– Заезжай, – он настежь отворил ворота, а я завел карету внутрь.

– Поможешь вещи занести? – просительно посмотрел я на него.

– Сам свои вещи носи, – пробурчал тот. – Мне не платят за это.

– Ох! – округлил я глаза и ткнул рукой. – А чего это у вас пес бегает? Он же меня сейчас порвет!

– Рикс? Его же… – стражник повернулся и захрипел, насаженный на кинжал. Я подержал его немного, зажимая рот, а потом нежно опустил на землю. Минус один.

Я аккуратно вытащил тело за ворота и почти уже прикрыл их за собой. Нет, не успел. Меня увидел второй, который вышел на шум, протирая глаза. Знакомая до боли карета, а рядом с ней странный парень в тюрбане, который оттаскивает тело убитого товарища. Ну что в этой картине может быть не так? Охранник тормозил недолго, а потом заголосил, обнажив оружие. Я выругался, выстрелил ему в грудь, а затем достал кинжал и тесак. Или абордажную саблю… Меня на таком плебейском оружии драться не учили. Он покороче шпаги Буккона, и это именно то, что надо. Мне, видимо, придется в узких коридорах резаться.

– Да твою мать! – прошипел я, увидев, что в мою сторону несется все тот же пес, которого спустил на меня бородатый мужик с ружьем. Ловчий, наверное, и он целится в меня.

Выстрел. Я спрятался за каретой, и она с деревянным хрустом приняла пулю на себя. У ловчего перезарядка. Я заскочил в дверь, тщетно пытаясь ее закрыть. Тело убитого мешало. В проеме застряла рука, и хоть убей, я ничего сделать не успеваю. А в дверь уже протискивается огромная башка собаки, исходящей свирепой злостью. Она захлебывается лаем, заливая все вокруг слюной и острым запахом псины. Вот здорово. Я держу спиной дверь, в которую ломится натасканный на человека зверь, за дверью мужик с ружьем, а в доме еще двое умелых парней, который несутся прямо сюда.

– Да чтоб тебя!

Я сделал первое, что пришло в голову. Я приоткрыл дверь, позволил псу просунуть башку внутрь, а потом прижал ее створкой. Держу я эту тварь из последних сил. В ней же килограммов шестьдесят. Вдох, выдох. Я резко ударил пса в шею. Клинок кинжала задрожал, а потом пес заскулил жалобно и упал на тело стражника.

– Я тебе печень вырежу! – услышал я рев с той стороны двери. – Рикс! Мальчик!

Неплохие люди тут живут. Животных любят, – почему-то подумал я, кое-как заклинивая дверь кинжалом. Это даст мне несколько секунд, не больше. Но иногда и секунда может спасти жизнь.

Я выскочил в коридор и моментально спрятался обратно. Пуля, ударившаяся в каменную кладку, высекла фонтанчик осколков, и некоторые из них впились в мою щеку. Надеюсь, у него только один пистолет. Я снова выскочил в коридор, держа в руке трофейный тесак.

– Дзын-нь!

Каким-то немыслимым движением, не думая вовсе, я отбил выпад шпаги, а потом рубанул почти наугад. Утробный рык противника подсказал, что я его достал. Щека. Мой выпад. Он отбил. Короткая связка из серии ударов. В узком коридоре особенно не помашешь клинком. Да и махать мне некогда. За спиной матерится ловчий, который уже вошел, спотыкаясь в темноте о тела собаки и убитого охранника. Я отвел клинок в сторону, а потом ударил эфесом по зубам.

– Да нет, все-таки абордажная сабля, – окончательно уверился я, секанув врага по шее. – Видел я саперные тесаки. Не было там такой гарды.

А ко мне бегут сразу двое, с разных сторон. Разъяренный ловчий, который уже занес надо мной приклад, и какой-то малый, которого я пока видел только, как неясную тень. И, кажется, он поднимает руку с пистолетом. Падаю на пол. Выстрел! Короткая вспышка освещает узкий коридор, в котором бьются насмерть четыре человека. Рев раненого ловчего. Видно, пуля его все-таки зацепила.

Вскакиваю и несусь вперед, сбивая противника с ног. Беспорядочно бью эфесом по лицу и слышу, как сзади штуцер летит в сторону, а из ножен ловчего с шелестом вылетает длинный кинжал. Он не эвпатрид. Он не умеет биться длинным клинком. Да оно ему и не надо. Его кинжал длиной в локоть, и управляется он им, скорее всего, мастерски.

Я вскакиваю, бросая стонущего врага, чью физиономию я тремя ударами превратил в форменное месиво. Встаю напротив ловчего.

– Поговорим? – спросил я, отбивая удар. Ловчий ранен, но легко. Вместо левого уха у него теперь неопрятные лоскуты.

– О чем? – выдохнул тот. – Собаку убил. Парней убил…

– У меня жена тут, – ответил я. – Ты простой слуга. Мне до тебя дела нет. У тебя семья. Сераписом Изначальным клянусь, не трону никого. Свяжу всех, заберу жену и уйду. Мне лишняя кровь не нужна.

– Ага, – протянул он, отбивая мой удар. – Поверил я тебе. Ты ведь душегуб отъявленный. Кровь людскую, как водицу льешь.

– Как знаешь, – ответил я, слегка подсекая ему бедро.

Утробный вой пронесся по узкому каменному коридору. Он упал, зажимая кровоточащую рану, а я щурюсь, пытаясь разглядеть хоть что-нибудь в неверном свете луны, бьющем в крошечное окошко и распахнутую дверь.

– Ключи у кого? – спросил я.

– У Сканта, – затравленно прохрипел ловчий. – Вон тот, который стонет.

– Скант, Скант… – протянул я, опуская клинок вниз и протыкая тугую плоть. – Тебе сегодня не повезло, Скант. А тебе, черная кость, повезло? Как думаешь?

– Из богатых, что ли? – удивился ловчий. – Зачем тогда разбоем занимаешься? Зачем царских людей побил?

– Ты глухой? Сказал ведь, жена моя тут и дочь, – ответил я. —. Заберу их и уйду. Кинжал отбрось в сторону, перетяни ногу поясом и лезь в погреб. Тебя завтра оттуда вытащат. Жену твою и детей не трону. Клянусь!

– Спаси тебя Серапис, добрый господин, – сказал он вдруг и встал на ноги, кое-как держась за стену. – Хоть и душегуб ты распоследний, да, видно, не пропала еще твоя душа. Раз клянешься семью не трогать… Надо лампу зажечь. Ага, вот же она… Пойдем, покажу, где твои сидят. Сам долго в темноте плутать будешь. Не приведи боги, осерчаешь еще, как зверь лютый…

– Я душегуб, а ты, значит, праведник? – зачем-то спросил я, шагая за ним по коридору. – И на Последнем Суде твое сердце будет легче перышка.

– Само собой, – уверенно кивнул тот. – Я же благое дело делаю. Святотатцев и вольнодумцев, против государя умышляющих, стерегу. Мне за такое сто грехов спишется.

– Хорошо вам тут мозги промывают, – удивленно произнес я.

– Здесь, господин, – показал ловчий. – Сделай милость. Ты меня прямо тут оставь. Я до погреба не дойду.

Он какое-то время позвенел ключами и отворил дверь. В камере, на сводчатом потолке которой плясали короткие блики масляной лампы, я увидел Эпону, стоявшую в позе сахарницы. На ее лице было написано все что угодно, только не любовь и не радость от внезапной встречи. По-моему, моя жена в ярости.

– Ты вообще в своем уме? – прошипела она. – Ты обо мне и дочери подумал? Ты во что ввязался? Да теперь тебя вообще все убить хотят. И мы вместе с тобой умрем!

– Не сегодня, моя дорогая, не сегодня, – успокоил я ее. – У нас еще целый день впереди, а если повезет, то и все два. Помнишь, ты как-то сказала, то акушерок учат шить кожу? И что ты купила самый лучший набор инструментов. Можешь начинать, иначе к утру я кровью истеку.

– Вот ведь горе мое, – вздохнула она. – Раздевайся. В моих вещах есть все нужное.

Глава 22

Когда увидите, как Джон Рэмбо в кино сам себе зашивает рану без наркоза, знайте, он жулик и шарлатан. На самом деле это жутко больно, и я рычу так, что, наверное, пугаю запертого в каземате ловчего с семьей. У Эпоны и впрямь пальцы тонкие и длинные. Узлы на швах она вяжет быстро и ловко. Куда лучше, чем я.

Моя дочь Ровека, самовольно названная женой в честь бабушки, сопит рядом и сосет палец. Она наелась, и всё происходящее ее совершенно не волнует. Везет ей. Я тоже так хочу.

– Да бл… – шиплю я в очередной раз, когда кривая игла протыкает мне кожу, а Эпона затягивает последний узелок.

– Все, не рычи, ты ведешь себя недостойно воина, – спокойно сказала она, промывая инструмент водой и погружая его в емкость со спиртом. Тут вся антисептика на спирту. Жена мне даже в рану его плеснула не жалеючи. Как будто огнем обдало. Это ведь не водка, законные семьдесят градусов.

Пока шла кройка и шитье – а у меня нашлась еще пара царапин, в горячке боя незамеченных – она пересказала все свои злоключения, чем погрузила меня в некоторую задумчивость. Надо же, как ей не повезло. На такой случайности проколоться. Обидно.

– Почему ты все время дерешься головой, а не кулаками, как все нормальные люди? – сказал Эпона, раздвигая волосы у меня на темени. – У тебя засохшая кровь и шишка размером с яйцо.

– Мама всегда говорила, что работать нужно головой, а не руками, – усмехнулся я. – Вот и стараюсь.

– Так кого ты должен убить? – спросила она, так и не оценив моего юмора.

– Ванакса Архелая, – неохотно ответил я. – Я сам ей это предложил.

– Серапис милостивый, помоги! – охнула она. – Ну и зачем? Чтобы посадить на трон своего товарища? Думал, что тебя за такое наградят? Ты спятил, муж мой? Да это же верная смерть.

– Конечно, смерть, – ответил я. – Я хотел стать им нужным на какое-то время. Чтобы они расслабились, думая, что все идет по намеченному плану. А план таков: Клеон находит могилу Энея, потом побеждает кельтов, а тут убивают его отца. Клеон выходит на первый план, затмив остальных своих братьев. Войско за него, торгаши за него, и дело сделано. Он третий при двух умирающих наследниках. Уверяю, они именно так и хотели бы все провернуть.

– А на самом деле? – вопросительно уставилась на меня Эпона.

– А на самом деле я убил бы ванакса раньше, до похода в Кельтику. И до того, как отдал бы Клеону могилу Энея. Два наследника больны, ни одного признанного сына от наложниц. Представляешь, какая драка тут началась бы! Да этот курятник схватится в бою насмерть. Семь баб дерутся за трон, и у всех одинаковые права! Гладиаторские бои тут же выйдут из моды. Им точно стало бы не до нас с тобой и не до новых земель, потому что кто бы ни пришел к власти после междоусобицы, он будет слаб. А тут ты захотела подслушать. Как не вовремя! Теперь мы с тобой в бегах, а они решили все ускорить. В Кельтику уже идет Ветеранский легион. Это значит, что Клеон откроет могилу царя Энея в ближайший день Великого Солнца. А летнее солнцестояние у нас уже завтра, если ты вдруг не помнишь.

– Тут что-то не так! – Эпона нахмурилась. – Выглядит все стройно, но мы с тобой что-то упускаем. Да и вытащить нас с дочерью после такого было бы сложно. Дырявый твой план, муж. Как решето дырявый.

– Ничего я не упускаю, женщина, – гордо сказал я, одевая рубаху. – Я бы вытащил нас с Сикании. Придумал бы что-нибудь. Отсюда же вытащил. Слушай, я хоть и раненый, а кое-чего мне хочется. Я, вообще-то, без женской ласки несколько недель. У нас с тобой до вечера точно время есть. Буккона в Сиракузах только к обеду ждут.

– Будет тебе женская ласка, – рассеянно отмахнулась от меня Эпона. – Значит так! Я пошла в ванную, а ты пока обыщи дом. Бери оружие, порох и все ценное. Ты ко мне пока не лезь, я думать буду. Мы точно что-то упустили, я это сердцем чую. У меня эта… как ее… женская интуиция.

– Ладно, – отмахнулся я, зная, что пока она себя в порядок не приведет, к ней лучше не подходить. Пойду, пошарю в доме. Вдруг чего ценного найду.

– Твою ма-а-ть!

Ценное нашлось почти сразу, как только я поднялся на второй этаж. Коллекция охотничьих трофеев в окружении всяческого оружия. Гладкоствольные ружья, штуцеры, клинки всех видов и размеров, кабаньи копья. Некоторые образцы совершенно невероятны. Вроде украшенной драгоценными камнями фракийской сики с размером лезвия, как у косы-литовки. Я даже представить себе не могу, какие раны способен нанести этот боевой серп. А вот индийский меч-плеть, его ни с чем не спутать. А еще здесь есть пистолеты, пистолетища и пистолетики, совсем небольшие. Есть даже такие, что не стыдно знатной даме положить в сумочку. Вообще, здесь у любого эвпатрида есть коллекция оружия. Это считается обязательным в приличном доме, как баня и библиотека. У Клеона своя коллекция тоже есть, но она куда беднее. И пистолетов в ней нет совсем. Видно, и впрямь запрет на владение короткостволом частными лицами работает.

– Я это возьму, – бормотал я, трясясь от жадности. – И это возьму! И это! И вон то! Да почему у меня карета такая маленькая! Все не влезет! Нет, надо остановиться. Иначе я из этого магазина игрушек никогда не уйду.

В кучу полетело несколько штуцеров и пистолетов, пара длинных клинков и три кинжала, украшенных так богато, что я просто не смог их тут оставить. Да если случится чудо, и я доберусь до родных земель, мне вся Кельтика обзавидуется. Ведь это индийский булат с рукоятью ценой в стадо коров. Если в карету не влезет, я это в зубах унесу. У нас воина по одежке встречают, а я хочу выглядеть на все сто. После обыска шкафов в других комнатах я нашел множество одежды и среди всего этого – роскошную бригантину, которая мне кое-как подошла. Осталось найти порох, свинец, вино и еду. Все это точно здесь есть. Дом-то охотничий.

Через час, когда вещи были собраны, а мы с Эпоной лежали в чужой постели чуть дыша, она сказала.

– Я все поняла. Только что! Собирайся! Мы едем к Великой пирамиде.

– Что, прямо сейчас? – я снова потянулся в надежде ощутить гладкость кое-каких мест на ее теле, но моя шаловливая рука была отброшена самым безжалостным образом.

– Сейчас! Немедленно! Надо оказаться в храме до обеда.

– А что будет в обед? – зевнул я, уже зная ответ.

– В обед Буккон не приедет в Сиракузы. Значит, за ним пошлют людей. Они встретят нас по дороге и, скорее всего, убьют, – ответила Эпона, толкая меня локтем. – Или снова привезут сюда, а это еще хуже.

– Поясни, – пристально посмотрел я на нее, – что именно ты поняла?

– Когда я стояла и подслушивала в библиотеке, – торжествующе посмотрела на меня Эпона, – они говорили, что сын ванассы прячется в дальнем поместье. Не гниет от дурной болезни, а именно прячется. Если бы он умирал, они бы так и сказали. Как про наследника Архелая-младшего.

– Так ты думаешь, он здоров? – спросил я, пулей вылетев из кровати и со скоростью солдата в учебке надевая штаны. – Но тогда это вообще ставит все с ног на голову. Поехали быстрее! У нас и впрямь мало времени. Вот тебе пистолет, жена. Он заряжен, и он как раз под твою руку. Целить вот так! Жать вот сюда. Понятно?

– Понятно, – ответила Эпона, пряча изящный, украшенный золотом ствол за пояс платья. Разбойница этакая.

Мы вышли во двор, и я только сейчас вспомнил, что совсем забыл про людей, сидящих в карете. Я открыл дверь и поморщился от накатившей волны запахов. Кучер лежал мертвый, с остекленевшим взглядом, держась за грудь. Я-то думал, меня карета спасла от пули ловчего. Ан нет, меня спас именно этот мужик. Он погиб при исполнении, как и мечтал. А вот Буккон был еще жив. Плох, но жив. Перитонит – дерьмовая штука. От него умирают долго. Я вытащил обоих на свет божий. Кучера положил в рядок с остальными убитыми, а Буккона прислонил спиной к стене. Он растянул в гримасе восковые губы и скорее хрипел, чем говорил.

– Обманул меня, сволочь! Чтобы я людей с собой поменьше взял.

– Ну, обманул, – пожал я плечами.

– И что теперь делать будешь? – спросил он.

– Да оставлю тебя здесь, – ответил я. – Завтра сюда твои друзья приедут. Если повезет, выживешь. Хотя сомневаюсь. Рана плохая, из нее дерьмом тянет.

– Кто останется жив? Он? – послышался возмущенный крик сзади.

Я повернулся и обомлел. Эпона поставила корзинку с дочерью на землю и целилась в Буккона, старательно зажмурив глаз.

– Зачем? – спросил я ее и поморщился от раздавшегося грохота.

– Он меня хватал за всякое, – пояснила бледная как мел Эпона, которая пыталась засунуть пистолет за пояс, но поскольку руки у нее тряслись, она никак не могла этого сделать. Наконец, она справилась и продолжила.

– А я, между прочим, порядочная женщина из хорошего рода. Меня, кроме мужа, никто лапать не имеет права. А потом, когда тебя убьют, он пообещал… Тебе лучше не знать, что он пообещал. В общем, если застрелила, значит, было за что. Имей в виду, если вдруг у тебя на примете какая-то баба есть. Поехали быстрее, а то Ровека проснулась.

* * *

Мы с Эпоной стоим на коленях перед статуей Энея Сераписа, а рядом с нами в плетеной из лозы корзине агукает дочь, которая смотрит на происходящее не по возрасту острым взглядом. Рядом лежит куча вещей, из которой торчат стволы ружей и рукояти шпаг. И мы никуда не собираемся уходить. Право убежища в храме священно во все времена. Стража обступила нас кольцом, смотрит хмуро, но делает ничего. Насилие в отношении таких, как мы – страшное святотатство. Они выбросят нас отсюда, если поступит команда, но команды все нет. Жрец храма Священной крови с недоумением смотрит на супружескую чету кельтов и не знает, что делать. Он в тупике. Он не может нам отказать, но и ввязываться в явно криминальное дело не хочет тоже.

– Достопочтенный, – сказал ему я. – Ты должен меня помнить. Я был тут полгода назад с товарищем.

– Да, я помню тебя, юноша, – лицо жреца озарила усмешка. – Сюда не каждое столетие заходят кельты, закончившие гимнасий с красным дипломом. Даже ванасса удивилась, когда я ей рассказал.

– Ванасса? – поднял я голову. – Она бывает здесь?

– Конечно, – кивнул жрец. – Она настоятельница этого святилища. Кому, как не дочери покойного государя заботиться об упокоении своих предков?

– Тогда все еще проще, – сказал я. – Подойди ко мне, достопочтенный, и прикажи страже отойти подальше. Это не для их ушей.

Жрец махнул рукой, и воины с видимым облегчением отошли. Им не хочется творить насилие на глазах бога, которому они служат. Он такого не одобрит.

– Я нашел гробницу царя Энея, – сказал я, глядя в глаза старику. – Вот прямо в тот раз и нашел. Но я не решился ее открыть и рассказал об этом одним нехорошим людям. А теперь меня хотят за это убить. У меня жену с ребенком взяли в заложники, чтобы склонить на страшное преступление. Пришлось выкрасть их из дома четвертого жреца Немезиды Деметрия и прийти сюда за защитой. Вот, теперь ты все знаешь. А я клянусь в том, что всё это правда именем Энея Сераписа, который сейчас смотрит на нас.

– Это… невероятная история, – пожевал губами жрец, понимающе поглядывая на мои вещи. – Ладно, ты нашел гробницу Энея. В это я поверить еще могу. Но обокрасть достопочтенного Деметрия, одного из верховных жрецов Наказующей… Смело… Очень смело… Безумно, я бы сказал. Допустим, ты прав. Мне нужно известить госпожу. Необходимо подготовить какие-то церемонии. А для этого нужно изучить старые книги. Я, знаешь ли, слегка подзабыл, что в них написано. Ведь эту гробницу пытаются открыть уже без малого тысячу лет… Да и сами эти книги нужно найти… Их еще мой прадед куда-то положил за ненадобностью… Великие боги! Юноша, очень любезно с твоей стороны предупредить о своей находке. Это был бы невероятный про… Хм… Неважно…

– Я спущусь туда утром вместе со всеми, – сказал я. – И если меня попробуют схватить, прошу, не дай им этого сделать.

– А никто и не посмеет этого сделать, – покачал головой жрец. – Это святое место. Ты под защитой богов.

– Сообщи ванассе, что завтра на закате она узнает кое-что важное, – продолжил я. – Это касается ее сына и тех людей, что пытаются его убить.

– Ты знаешь, кто хочет убить сына самой ванассы? – старик даже рот приоткрыл.

– Я должен был его убить, – ответил я ему. – И это еще одна причина, по которой мы просим убежища.

– Завтра, когда откроется храм, – поджал губы жрец, – ты войдешь в Лабиринт вместе со всеми. Приготовь три статера или оставь жену с ребенком здесь. Правила едины для всех. А за вещи не беспокойся. Даже нитка не пропадет.

– Три статера? – взвыл я, глядя в удаляющуюся спину жреца. А потом добавил еле слышно. – Да ты охренел? Три лампы дашь, старый скупердяй! Как? Как античные греки могли превратиться в таких невероятных жлобов! В каком именно месте история свернула не туда?

* * *

Когда утром открыли двери храма, и туда зашел очередной десяток людей, не любящих скачки и обремененных лишним золотом, я увидел именно то, что и рассчитывал увидеть. Клеон и Деметрий, собственной персоной. Догадаться, где я, было совсем несложно. Ведь у храма стоит известная всем карета с пулевым отверстием в дверце, а около нее пасется стреноженная лошадь вороной масти, одна штука. Чтобы сопоставить кое-какие факты, не нужно быть интеллектуальным гением, и они их сопоставили. Именно поэтому на лице Деметрия нет радостного удивления, только холодная ярость, особенно когда он увидел знакомые эфесы шпаг и собственную бригантину на моем торсе.