Текст книги "Заложник (СИ)"

Автор книги: Дмитрий Чайка

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 17 страниц)

Глава 17

Тощий и злой весенний кабан тоже добыча. Зверь после зимы с неутомимой жадностью отъедается на свежей зелени, а свиньи приносят бесчисленные выводки полосатых поросят. Положа руку на сердце, охота в это время – дрянь, но отказать другу Акко не мог. Отчаянный дурень Нертомарос любил взять на копье секача, который со свирепым хрюканьем несется прямо на человека, чтобы сбить его с ног и добраться клыками до бедренной жилы. Одно движение косматой башки, и фонтан алой крови хлещет на лесную землю, мягкую от перегнившей осенней листвы. Хуже секача только свинья с выводком. Эта осатаневшая от злобы тварь будет топтать и рвать зубами неудачливого охотника, пока от него не останутся одни лишь клочья.

Акко такое развлечение не любил, как не любил в принципе бессмысленный риск. Он охотился так же, как жил, аккуратно и без лишней суеты, тщательно обдумывая каждый свой шаг. Когда свора собак гроздьями висла на добыче, лишая ее скорости, Акко подбегал и наносил один удар, безупречный по точности. Он никогда не добивал дичь, сразу попадая в сердце. Упоения дракой, чем всегда отличался Нерт, он решительно не понимал. Акко никогда не был трусом, и бойцом считался отменным, но во всякой драке он ценил прежде всего победу. А если победы не видать, то зачем подставлять лицо под чужие удары?

Вот и сегодня лучший друг скалится, пока амбакт перетягивает ему голень полотняным бинтом. Кабан оказался чуть более ловким и, если бы не подбежавшие слуги и Акко, не пробовать больше вина рыжему здоровяку. Порвал бы его секач, как пить дать, порвал бы.

– Грузите хозяина на телегу, – скомандовал Акко. – Кровь кабану спустили?

– Спустили, господин, – прогудели слуги. – И разделали уже. Куда теперь? К Ясеням? Уж больно рана плохая. Упросим мудрейшего попользовать, да заплатим как следует. Вот кабанятину и отдадим. Жалко, а куда деваться!

– К Ясеням, – кивнул Акко и завалился на телегу, куда уже положили Нертомароса. Боевой задор начал друга понемногу отпускать, а на его место пришла тупая, тянущая боль. Могучий парень побледнел, да так, что веснушки на его лице стали заметны, как золотые статеры. На его лбу проступила испарина. Впрочем, Нертомарос нипочем не покажет, что ему плохо, скорее на меч бросится. Эту его привычку Акко знал с детства.

– Вот ты медведь бестолковый, – потрепал он друга по рыжей шевелюре. – Тебе чего неймется? Зачем на зверя лезешь? Мы для чего собак берем с собой?

Здоровенные псы бежали рядом, высунув языки. Они чуяли запах крови, но знали, что им положенную добычу дадут потом, когда схлынет ярость схватки.

– Хорошо поохотились, – упрямо заявил Нерт. – Кровь по жилам погоняли.

– Свою кровь ты по траве погонял, – усмехнулся Акко.

– Вон, туча на кабана похожа! Глянь! – Нертомарос ткнул пальцем в пронзительную синеву, по которой бежали взбитые перья облаков. – Башка и четыре ноги.

– Непохожа, – отрезал Акко. – Нет у нее ног.

– Есть! – Нертомарос почему-то обиделся, на что, впрочем, Акко не обратил ни малейшего внимания. Друг его отходчив как ребенок. Вот вроде бы только что подрался с кем-то, а вот уже снова возится с бывшим врагом в пыли, строя крепость из комков грязи.

– Ты помнишь, что Дукариос на моей свадьбе сказал? – Акко задал вопрос, который уже несколько недель не отпускал его ни на минуту.

– Что мы еще коровами разживемся, – легкомысленно гыгыкнул Нерт, по-прежнему бледный, как полотно.

– Это ты сказал, олух, – беззлобно обругал его Акко. – А он пророчество изрек, что арверны снова придут и аллоброгов с собой прихватят.

– Ну и пусть придут. Славная будет драка, – ответил Нертомарос, с ненавистью глядя на больную ногу. Да уж, с раненой ногой вояка из него еще тот.

– Наши земли разорят, – непонимающе посмотрел на него Акко. – Скот уведут, клейтов и амбактов побьют. Зачем нам такая драка нужна? Мы не вытянем войну с двумя племенами.

– Вытянем, – упрямо ответил Нертомарос, и Акко раздраженно отвернулся.

Старый товарищ, который был ему ближе родных братьев, с каждым месяцем отдалялся от него. Он как будто не хотел взрослеть, считая войну выходом из всех проблем. Он выбросил прошлую жизнь из головы, позабыв учебу в Массилии как страшный сон. Нертомарос на глазах превращался в подобие своего отца и деда, в громогласного и недалекого воина. Впрочем, в племени эдуев таких было много. Эти люди не видели того, что видел впереди Акко, научившийся в Талассии смотреть чуть дальше двора родовой усадьбы.

* * *

Эпона удивительно красива даже сейчас, когда носит моего ребенка. Только осунулась немного, и под глазами залегли легкие тени. В последнее время она спит на боку, живот мешает. Не хочу ее будить. Я легонько поцеловал белокурые локоны, и ее ресницы затрепетали.

– Ты на учебу сегодня? – спросила она, не открывая глаз.

– Выходной же. На охоту поеду, – ответил я, целуя сильнее, уже не боясь разбудить.

– Угу, – протянула она. – А я, с тех пор как понесла, все сплю и сплю. Целый день спала бы. Ты знаешь, что мне сегодня снилось?

– Что? – спросил я, присев рядом.

– Маленькая девочка, – сонным голосом ответила Эпона. – Она тянула ко мне руки и называла мамой. Это так странно…

– Дети часто снятся перед тем, как появиться на свет, – неожиданно для себя ответил.

А ведь у меня именно так и было когда-то. В той, другой жизни. Старшая дочь снилась всем подряд. И мне, и жене, и теще. Я тогда даже в интернет полез, думая, что это какое-то шибко злое колдунство. Ан нет. Таких, как мы нашлось множество. Обычное дело, оказывается.

– Я тоже об этом слышала, – ответила Эпона. – Ты ведь не будешь меня ругать, если родится дочь? Не ругай, Бренн, прошу! А то у меня молоко пропадет. Нам на курсах акушерок говорили, что это не от женщины зависит. Что дитя берет поровну от отца и матери, а пол – это воля богов. У женщины есть только женские зернышки, а у мужчины – и мужские, и женские. От них отщепляется половина и смешивается. Понял?

– Понял, – погладил я ее. – Не буду я тебя ругать. Я уеду скоро.

– Куда? – приоткрыла она глаза. – Надолго?

– В Массилию, – соврал я. – Туда и обратно. По торговым делам рода.

– Мы с доченькой будем тосковать, – расстроилась Эпона. – Возвращайся скорей. Я с ума схожу в этой роскошной тюрьме.

– Это сейчас наш дом, – сказал я.

– Это наша тюрьма, – твердо сказала Эпона. – Нашей хозяйке стоит щелкнуть пальцами, и нас больше никто и никогда не увидит. Я хочу свой собственный дом, Бренн. Пусть с соломенной крышей и с земляным полом, но свой.

– И без ванны, – подсказал я.

– Нет, обязательно с ванной, – совершенно логично возразила она. – Ты уж придумай что-нибудь, муженек. Без ванны мне никак нельзя, иначе я снова превращусь в уродливую грязную ежиху. Тогда ты меня разлюбишь, возьмешь себе вторую жену, а я убью вас обоих. Сам подумай, нужно ли тебе это? Или все-таки будет проще что-то с ванной решить?

– Хозяин! – Агис, который вывел меня из ступора, просунул голову в дверь. – Кони готовы. Только тебя ждут.

Наша небольшая кавалькада выехала из Сиракуз и поскакала на запад. Там, в заросших лесами холмах водится множество зверья. Это заповедные угодья, где охотиться могут не только лишь все. Клеон, по понятным причинам, может. И я вместе с ним. Остров Сицилия – личная собственность ванакса. Так еще со времен царя Энея повелось. Он тут иногда выполняет функцию царя Гороха, только в отличие от последнего – не миф, а вполне себе живой человек. В смысле, мертвый.

Надо сказать, провинция Сикания богатством жителей отнюдь не поражала. По крайней мере, здесь, в казенных имениях. Крестьяне на острове двух сортов: граждане из сословия отставных солдат и илоты, потомки сикулов и сиканов, исконных владельцев этой земли. И если первые были этакими вполне зажиточными казаками, то вторые – чем-то вроде крестьян-общинников середины конца девятнадцатого века в Российской империи. С круговой порукой, телесными наказаниями и прочими прелестями позднего феодализма. Только в отличие от России-матушки, у них прав еще меньше. Стать купцом или владельцем собственной мастерской для этих людей совершенно невозможно. Их лифт не идет наверх. Илот – это проклятие. Илот – это практически навсегда, за очень и очень редким исключением. Получение гражданства для выходца из этого сословия – сказочное везение. Их потолок – это гребец на галере, городской золотарь или портовый грузчик. Если илоты возмущаются, то граждане берут в руки оружие и топят возмущение в крови, приколачивая к крестам каждого десятого из выживших. Даже армия не нужна. Извечная талассийская прижимистость проявляется и в таких мелочах. Здесь крестьяне охраняют крестьян.

– Небогато, – протянул я, разглядывая убогие каменные хижины, накрытые соломой. – У нас клейты так же живут. Я думал, у вас получше будет.

– Чернь везде живет одинаково, – пожал плечами Клеон. – Что тебе до нее?

– Да в общем-то ничего, – ответил я, замечая, что на униженно склонившихся крестьян с презрением смотрит даже мой слуга. Он-то отставной солдат, а они илоты. Он их в медный халк не ставит. Босые ноги, короткие хитоны и соломенные шляпы, защищающие от южного солнца – так выглядят подданные Вечной Автократории в двух часах езды от центра мира.

– Они хоть читать умеют? – спросил я.

– Эти? – Клеон поднял бровь, тут же став похожим на мать. – Эти не умеют. Они не граждане. Зачем им это?

– Угу, – кивнул я, разглядывая голых детишек, которые гнали прутиком коз. У нас тоже малышню не спешат одевать, но девки посмелее будут. Эти стоят и смотрят в землю, как рабыни, а наши изо всех сил подмигивают кавалерам из знатных и выпячивают грудь, активно намекая на некоторые возможности. Красивая крестьянка запросто может амбакту из ближних женой стать или попасть наложницей в богатый дом. А храбрый парень из крестьян в воины может перейти. Просто покажи себя в бою и дай клятву верности главе рода. Так и случается после больших сражений, когда дружины знати редеют.

– Вон там остановимся, господин, – ловчий Клеона услужливо показал куда-то вдаль. – Там хорошая поляна. Вода есть и большой дуб. Под его ветвями отличное место для шатра. Не так жарко будет.

– Веди, – милостиво кивнул Клеон. – Я хочу сегодня взять матерого. Жаль, весной молодые рога. Ну, да ладно.

– Да, господин, – ловчий покорно склонил седую голову. – Не извольте беспокоиться, олень будет. Останетесь довольны.

* * *

Все-таки здешние штуцера очень неплохи. Они удобные, с хорошей кучностью и довольно надежны. Как никак это ручная работа, исполненная со скрупулезной педантичностью. У этих штуцеров было два недостатка. Первый – такое оружие слишком дорого для армии, хотя кое-где их использовали господа-офицеры, попутно развлекавшиеся охотой. И второй – заряжать их было истинной мукой. Попробуйте забить молотком круглую пулю в нарезной ствол и поплачьте вместе с таким счастливцем. Особенно добавляло веселья то, что после нескольких выстрелов ствол требовал тщательной очистки. А занимало это мероприятие совсем не пять минут и даже не пятнадцать.

Вот поэтому вполне себе приличное оружие, да еще и с кремневым замком не находило применения на войне. Легионы вполне обходились дешевыми и неприхотливыми хейропирами-аркебузами, которых для нынешнего уровня бронирования хватало за глаза. Судя по оброненной как-то фразе, если не будет хватать, то у ружей тупо увеличат калибр и превратят их в монстроподобные мушкеты. Такие, к моему неописуемому удивлению, уже есть у наших восточных соседей. И они с их помощью успешно приземляют тяжелых гетайров, закованных в кирасы. Зря, получается, жрецов Гефеста на ноль помножили. Шила в мешке не утаить.

– Проклятье, – матерился я, смиренно вычищая забитый нагаром ствол.

Это ружье мне подарил Клеон, просто, не глядя, сняв со стены первое попавшееся. У него шикарная коллекция оружия, и там их еще штук двадцать висело. И я его принял. Просто не смог не принять, до того оно было красиво, притягивая, словно магнитом своим изысканным смертоносным совершенством. На этом оружии, кстати, нет никакого клейма. Просто изящная резьба ложа без каких-либо опознавательных знаков.

Восьмой наследник сидел рядом и занимался тем же самым. Он чистил ружье. Какой-то странный вывих судьбы завел эту цивилизацию в дремучие моральные дебри, где уход за оружием и конем считался священной обязанностью того, кто ими пользовался. Никакой слуга не смел касаться оружия хозяина. Свой штуцер чистил лично даже ванакс Архелай, да правит он вечно. И своего коня тоже, даже если конь до этого прошел через болото по ноздри в грязи. Как необычно иногда развивается мораль, м-да…

– Странно, что тебе полюбилось это оружие, – усмехнулся Клеон, который вел себя как ни в чем не бывало. – Я слышал, ты день и ночь машешь алебардой.

– Сам удивляюсь, – буркнул я, с раздражением прочищая ствол. Надо с этим заканчивать. Сейчас, как только Клеон отвернется, я испробую то, за чем сюда и приехал. Пока что царевич не дает, он как приклеенный ко мне. Счет оленей у нас с ним ноль-ноль.

– Господин, – почтительно поклонился ловчий. – Еще одно стадо неподалеку. Поспешите.

Мы зарядили ружья, вскочили на коней, а я довольно скалюсь. Сейчас я их удивлю. Я ненадолго остался один, и у меня все получилось. Слуги сказали, что на опушке увидели пяток оленей. Самец с молодыми рогами и самки. Мы уже два таких стада спугнули. Олень – зверь осторожный.

Мы спешились, оставили коней и двинулись в чащу. Идти до зверя еще очень прилично. Мы зайдем с подветренной стороны и выстрелим метров со ста. На большем расстоянии эти штуцера дают большой разброс. Точнее, не штуцера, а их пули.

– Стой, – шепнул я, и Клеон непонимающе посмотрел на меня. Слишком далеко, вдвое дальше, чем стреляют обычно.

Я выбрал место, откуда через просвет в деревьях видел оленей как на ладони, а потом поставил рогульку, срубленную заранее. Вдох. Выдох. Успокоить сердце. Я смотрю через прицел, делая поправку на расстояние. Тут есть примитивная пластина с рисками, но это полная дрянь. Все. Готов. Выстрел. Олень завалился на бок, а самки прыснули в стороны, мгновенно скрывшись в кустах.

– Как? – Клеон смотрит на меня остановившимся взглядом. – Как ты это сделал?

– Так говорил же, что очень хорошо стреляю, – ответил я без тени улыбки.

– Теперь верю, – со вздохом протянул Клеон. – Завидую! Ты взял оленя с трех сотен шагов. С ума сойти!

– Ты завидуешь мне? – поразился я. – Мне? Ты восьмой наследник Вечной Автократории. Как ты можешь завидовать какому-то кельту, который скоро уедет жить в свою дымную избу?

– Я не наследник, – ледяным тоном ответил Клеон. – И уж точно не восьмой, скорее девятый. У ванакса есть сын, Архелай-младший. Он болен, и поговаривают, что ему осталось недолго. Вторым идет сын ванассы Хлои. С ним тоже все плохо. Он не появляется на людях уже третий год. Одни говорят, что он сошел с ума, а другие – что он подцепил дурную болезнь в портовых трущобах и теперь гниет заживо. Я думаю, второе. Он всегда был неразборчив, срывая цветы на своих ночных прогулках. Ванакс пока не признал никого из семи сыновей от младших жен, и никто их них не может считаться наследником. Даже если случится чудо, и отец меня признает, я всего лишь третий.

– Да-а, сложно у вас все, – сочувственно протянул я, мимоходом отметив, что сифилис сюда уже привезли. Теперь-то гонка за гербом, которую развернула Эрано, мне стала понятна. Дамочка целит на самый верх. Ни одного признанного бастарда, а два законных наследника больны. Осталось только отца грохнуть, пока еще какая-нибудь другая резвая мамаша не подсуетилась с признанием.

– Ты же систему наследования в гимнасии проходил, – усмехнулся Клеон. – Со времен Энея Сераписа очередь на трон незыблема. Сначала идут сыновья ванакса от главной супруги, а потом сыновья его сестер по старшинству. При Александре Победителе добавили, что после них идут сыновья наложниц. У царя Энея никаких наложниц не было. Странно, конечно, но он ведь бог, ему простительны любые чудачества. Так вот, у ванакса Архелая только одна сестра, потому что он сам рожден от младшей жены. Скажи, Бренн, ты спал на уроках? Как тебе вообще красный диплом дали?

– Я обаятельный.

– С этим не спорю, – хмыкнул он. – Ты даже матери моей нравишься. А ей вообще никто не нравится. Ты первый на моей памяти.

Он точно знает о моем разговоре с Эрано. А уж она-то ему сказала, что я в курсе, кто готовил мою смерть посредством кулаков Вотрикса. Но у высшей талассийской аристократии есть одно замечательное качество, которое живо напомнило мне поговорку про глаза и божью росу. Да, у нас были некоторые разногласия на предмет необходимости для меня сдохнуть, а ему решить посредством этого парочку своих вопросов. Но ведь теперь-то никаких разногласий между нами нет. У нас взаимовыгодные деловые отношения, а значит, остальное уже неважно.

Такая логика ожившего калькулятора меня немало коробила, но я правила игры принял. У меня ведь и выхода нет. Я заложник. И моя жена, и мое нерожденное дитя тоже заложники. Эпоне не выбраться из этого проклятого дома без разрешения хозяев. Это ведь небольшая крепость. Нас, собственно, именно для этого там и поселили. Мы теперь не покидаем дом вместе, только по одному. А с осени, когда Эпона пойдет учиться, в доме останется наш ребенок, окруженный заботой нянек.

– Как ты смог научиться стрелять так метко? – завистливо спросил Клеон. – У тебя не могло быть раньше такого оружия. Это лучшее из того, что сейчас делают мои мастера.

– Твои мастера? – поднял я голову, осененный неожиданной догадкой. – В каком смысле твои?

– В самом прямом смысле, – охотно пояснил Клеон. – Старые семьи оказывают покровительство некоторым купцам или мастерам. Без этого им не выжить. Гильдии их сожрут. А мы выше гильдий, нам плевать на шипение торгашей.

– Будь добр, поясни, – я непонимающе уставился на него. – Разве в Сиракузах нельзя просто прийти и начать делать такие вот ружья? Заплатить налоги или что там положено, и работать спокойно.

– Можно, – хмыкнул Клеон. – Но пока еще ни у кого не получилось. Для этого нужно получить патент в Гильдии. А там, как ты понимаешь, все уже давно поделено. Там некуда ногу поставить. Такие самородки идут в услужение к старым семьям, почтительно благодаря их за покровительство.

– Давно поделено, – догадался я. – Прямо с того самого момента, как свет Маат воссиял в третий раз. Вы вместе с Гильдиями душите остальных.

– Кого-то душим, – не стал спорить Клеон, – а кому-то милостиво позволяем существовать, уплачивая оброк. Денег на всех не хватит, Бренн, а избыток товара приведет к тому, что цены упадут, и мы понесем убытки. Ну и кому это нужно? Разве у твоего отца нет торговцев-амбактов? Чем они отличаются от этих людей? Они приняли покровительство моей семьи, попутно повышая ее благосостояние. Без этого талантливые мастера пополнили бы ряды кустарей на рынке. Они делали бы не эти ружья, а дешевые замки для лавочников или капканы на крыс. Разве мой дед не совершил благое дело, позволив им заниматься тем, что у них получается лучше всего?

– Удобно, – согласился я, откладывая ружье в сторону. Как хорошо, что здешние обычаи не предписывают охотнику самому разделывать добытую дичь.

Три сотни шагов – не предел, – злорадно подумал я. – Ишь, сноб несчастный! Кустарями на рынке он брезгует. А я вот не брезгую. Именно один из них изготовил для меня десяток пулелеек. Я решил пройти этап с пулей Минье, и вовсе не оттого, что я очень умный. Я не могу сделать ее сам, нужны мастера. Вот и пришлось использовать пулю Бертона. Чуть более тонкие стенки и глубокая выемка на донце дают хорошую обтюрацию нарезного ствола, но пулю при заряжании легко повредить. Для войны это неприемлемо, но если работать аккуратно, а не колотить молотком по шомполу изо всех сил, то результат очень и очень неплох. Сегодня я свою новую пулю опробовал. Хорошая штука, покойный олень не даст соврать.

Глава 18

Пиза, город, оседлавший устье реки Арно, окруженный болотами и рукавами дельты. Надо сказать, центр Италии – место гнилое. Тут гуляет в полный рост лихорадка и кишечные инфекции. Никаких акведуков здесь нет и близко. Люди пьют из рек, а их нельзя назвать образцом чистоты. Скорее напротив, чем ниже по течению, тем больше грязи и нечистот несут их воды.

Кстати, раз Эней в Италии не высаживался, то и близнецов-отморозков Ромула и Рема тут никто не знает. И городов с названием Альба Лонга и Рома в этой реальности тоже не существует. Правый берег Тибра принадлежит этрусскому полису Вейи, а левый – Автократории. Я попробовал было спросить, почему в таком несравненном месте не построили город, но на меня посмотрели, как на дурака. Пограничье, которое регулярно затапливается разливами Тибра, окруженное малярийными болотами, вовсе не считалось хорошим местом для жизни. Да, там есть несколько деревень, взобравшихся на холмы в надежде спастись от перепадов настроения капризной реки, но это все. Разве можно сравнить эти места с Неаполем, Сибарисом или Тарентом?

Архитектура Пизы не впечатляла. Построить свой собор и падающую башню они еще не додумались, а родить какой-то свой стиль не сумели. Все народы вокруг находятся под мощным культурным прессом Талассии, а потому их города – всего лишь бледная калька с великих столиц, Сиракуз и Энгоми. Я вижу в Пизе храмы с куполами и шпилями, маленькие и убогие, а на окраинах – двухэтажные каменные дома, живо напомнившие мне фильмы с молодой Софи Лорен. Серый камень, крошечные окошки и скрипучие лестницы. Дома жмутся один к другому, окруженные тесным кольцом стен. Это точно не античный город, какие стоят в Южной Италии. Там строятся широко, а стен нет и в помине. Пиза – город средневековый, всегда готовый к обороне. Бойи и инсубры совсем рядом. Толпы их регулярно выплескиваются на юг, чтобы столкнуться с тяжелой фалангой этрусских лукумонов. Правда, то, что сейчас называют фалангой, это и не фаланга вовсе. Тут ведь огнестрел есть. А ведь я знаю, как здесь воюют, только по рассказам Агиса. В гимнасии эту тему благоразумно опускали и делали упор на непостижимом величии ванаксов, на фехтовании и на математике уровня третьего класса.

– Ага, на месте, – сказал я сам себе, разглядывая постоялый двор у городских ворот. Вот блюет упившийся в слюни кельт, а невдалеке вторит ему еще один. Оба они счастливы. Значит, братец Даго уже на месте, а его свита позволила себе самую малость расслабиться. Дорога была длинной.

– Кто это у нас тут? – брат шел ко мне, раскинув руки и разя могучим перегаром. – Наш малыш стал совсем большой! Того и гляди, скоро задницу мне надерет!

– Я тебе прямо сейчас могу ее надрать, – хмыкнул я. – Ты же пьяный, как матрос после рейса.

Даго на редкость здоровый мужик. Он худощавый, костистый, но широкоплечий и сильный, как бизон. Бороды наши всадники носят редко. Даго тоже бреет подбородок, зато отрастил густые усы и расчесывает их с маниакальной любовью. Они по моде кельтов растут щеткой, которая достает аж до нижней губы. Когда Даго ест, меня слегка подташнивает.

– Ты надерешь задницу? – он от возмущения даже рот раскрыл. – Мне?

Он же не успокоится, пока не выяснит, кто тут главный. Даго у нас малость двинутый на воинской чести, как и почти все всадники, но у него присутствуют некоторые проблески разума. Оттого он и жив до сих пор, а не поймал копье в бедро и не истек кровью, как наш старший брат Берторикс. У того даже проблесков разума не наблюдалось. Наследник сильного рода сложил голову в пустячной стычке. Тьфу!

– Ну, бей, – лениво ответил я, зная этого свирепого дурня как никто другой.

– Ладно, отрастил яйца, я же вижу, – Даго неожиданно миролюбиво хлопнул меня по плечу, вмиг став серьезней некуда. – Отец сделал то, что ты сказал, брат. Полсотни амбактов и сундук золота у меня в обозе. И это когда мы ждем войны. Скоро арверны уберут зерно и пойдут на нас. Если это какая-то дурацкая шутка…

– Прикажи подать коней, – сказал я ему. – Едем вдвоем. Нас ждут за городом.

– А золото? – сощурился он.

– А золото пока полежит здесь, – успокоил его я. – Надеюсь, ты оставил десяток парней трезвыми.

Необъятное семейство Спури имело штаб-квартиру именно здесь, в Пизе, и пришло их на встречу не меньше десятка. Этруски лопотали по-своему, пугливо посматривая по сторонам. Груз ценный, опасный, партнеры по сделке – отмороженные кельты, а плата за товар и вовсе почти неприлична. Как тут не волноваться.

– Ларт Арнтала Витини, – усмехнулся Даго, спрыгивая с коня. – Так и думал, что увижу тебя тут. Ты всегда появляешься там, где звенит золото.

– Господин Даго Дукарии, – небрежно поклонился старший из здешних менял, такой же круглый и плотный, как Спури, но немного постарше. Брат, видимо. – А это, наверное, молодой господин Бренн Дукарии. Слухи о тебе прошли по всему Великому морю, уважаемый. Подумать только! За такой короткий срок разнести в клочья рынок кожи и рабочих лошадей. Два уважаемых торговых дома потеряли репутацию и доходы. Один из них не хотел отдавать тебе женщину, а второй вздумал ее отнять. Мы такого, хм… не припомним даже. Когда ты захочешь еще с кем-нибудь поссориться, Бренн, предупреди заранее. Мы непременно учтем твою долю.

– Готовь деньги, – хладнокровно ответил я. – Думаю, этой осенью поставок через земли арвернов не будет вообще. Я с ними поссорился. Где мой товар?

– Вот, господин, – Ларт подошел к телеге и откинул в сторону полотно.

– Давайте порох, – сказал я, не обращая внимания на застывшего в изумлении брата. – Мы опробуем каждый, и только потом заплатим.

– Порох в цену не входит! – хором сказали пизанцы, и я обреченно кивнул. И почему я не удивляюсь.

* * *

– Убей меня гром, – обреченно промямлил братец Даго, когда я пятым выстрелом подряд разнес пятый глиняный горшок с сотни шагов. – Это что же теперь за война будет?

– У тебя есть фитильный хейропир, – напомнил я. – Это оружие просто чуть лучше.

– Ну есть, – кивнул Даго. – Я уж и не помню, куда его засунул. Дерьмо собачье этот хейропир. Мы по пьяному делу с мужами из Волков спорили. Так я из него с пятидесяти шагов в корову не попал. А я на эту самую корову и спорил, между прочим. До сих пор вспоминаю, и обидно. Целую корову отдал!

– Ты же ее застрелить хотел, – напомнил я ему.

– Тогда они бы мне корову отдали, – возразил Даго. – А мясо я бы себе забрал. Я слышал про такие игрушки у эвпатридов. Они с ними охотятся. Но говорят, заряжать их просто мука. Тебя сто раз зарубят, пока ты в него вторую пулю затолкаешь.

– А ты не ставь стрелков в первый ряд, – сказал я. – Сажай их в засады. Выбивай всадников. А если рикса прикончишь, то война и вовсе закончится.

– Нет в этом чести, – свирепо засопел Даго. – Плохая война. Ты и отец! Сговорились вы, что ли? У старого дурака совсем помутился разум. Он уже хочет отравленное вино в домах оставлять, и рабынь завозить с дурной болезнью. Спятил от страха, не иначе. Да над нами вся Кельтика смеяться будет.

– Пусть лучше над нами смеются враги, – ответил я, – чем плачут друзья. Выбей это дерьмо из головы, брат. Иначе нам конец.

Я встряхнул его за грудки и посмотрел прямо в глаза.

– Конец, понимаешь, Даго? Совсем конец, без возврата. На нас будут бросать все новые и новые племена. А потом все повернутые на чести храбрецы, такие, как ты погибнут до последнего человека, покрыв себя неувядаемой славой. Скажи, брат, когда ты умрешь, кто защитит твою жену и детей? Им твоя слава поможет? Каким словом вспомнит тебя Виндона, когда ей придется ублажать арверна или тревера? Или отставного воина из легиона, на которого она будет гнуть спину? А ведь ей придется, иначе твои дети умрут с голоду.

– Точно знаешь, что так будет? – могучие плечи Даго опустились. Из него как будто воздух выпустили. – Отец то же самое говорит. Боги ему шепчут, что наш народ беда ждет. Ты тоже друидом станешь, брат? Боги и с тобой говорят?

– Я говорил с теми, кто все это затеял, – ответил я. – Мне не нужно говорить с богами, чтобы знать будущее. Наши боги сейчас сидят в Сиракузах и попивают вино со льдом. Прошу, выбрось из головы все эти глупости про честную войну. С нами никто воевать честно не станет.

– Показывай, – Даго взял в руки штуцер. – Как тут целиться?

– Сначала научись заряжать, – сказал я. – Повторяй за мной. Сперва затравка.

Даго потянулся к маленькому рожку с порохом. Его рука мелко дрожала. Темные зёрна рассыпались по замку, блеснув на полированной стали.

– Не напасешься на тебя, – проворчал я. – Аккуратней, брат. Закрой полку, чтобы порох не сдуло.

Даго послушно отсыпал щепотку на огнивную полку, прикрыл её крышкой.

– Теперь заряд в ствол, – сказал я. – Мерка. Полная, но без горки.

Даго взял большой пороховой рог, вставил в горлышко медный цилиндр. Набрал, зажал пальцем, перенёс к дулу. Чёрные, гранёные зёрна соскользнули в ствол с сухим, похожим на шепот звуком. Он так уже делал, когда заряжал свою аркебузу, оружие, недостойное настоящего воина. Самурай хренов.

– Теперь пыж, – сказал я. – Шерсть, ткань или пакля. Он отделит пулю от пороха и не даст ей сдвинуться.

Даго отщипнул клочок промасленной шерсти, поместил его в дуло поверх пороха шомполом, сделав два мягких толчка. Он достал из мешочка пулю и повертел ее в пальцах. Это не простой свинцовый шарик, а продолговатый цилиндрик с закругленным носом и двумя кольцевыми желобками на боках. А её донце… Оно было странным, будто вдавленным, с небольшой полостью, похожей на чашечку. Даго никогда не видел таких.

– Видишь эти канавки? – указал я. – Их нужно заполнить. Всю пулю густо обмажь. Иначе свинец налипнет в нарезах, и ствол придётся долго скоблить.

Даго окунул пальцы в баночку с вонючей смесью бараньего жира и пчелиного воска и стал втирать её в свинец. Пуля заблестела, стала скользкой.

– А теперь суй её чашечкой вперёд. Всегда чашечкой вперёд, Даго. Да чашкой, я сказал!

Он почти сунул пулю в ствол острым концом. Моя рука легла на его запястье.

– Не так. Донцем вниз, на порох. Иначе она в стволе перевернётся, и штуцер разорвёт у тебя в руках.

Он перевернул пулю другим концом, вздохнув горестно. Смазанная пуля легко соскользнула в чёрное жерло дула и упёрлась в пыж. Он вытащил деревянный шомпол, а его глаза метнулись ко мне с немым вопросом.

– Не бей, – сказал я твёрдо. – Ты не в кузне. Ты мягко досылаешь пулю. Чувствуй её. Она должна сесть на порох плотно, ровно, попадая в нарезы.

Он нажал. Сперва легко, пуля шла по смазанному стволу. Потом он почувствовал небольшое сопротивление. Пыж, порох. Он нажал, упираясь сильнее. Все, шомпол больше не двигался. Пуля была усажена.

Даго, обливаясь потом, взвёл курок. Теперь точно все. Оружие заряжено.

Целью был старый глиняный горшок, поставленный на кол у старого дуба. Сто шагов. Для первого раза весьма дерзко.