Текст книги "Хозяйка бродячего цирка (СИ)"

Автор книги: Дия Семина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 12 страниц)

Порадовало, что соображаю я довольно быстро, для человека, свалившегося с трапеции и потерявшего память, это неслыханное везение. Гриша поник, остальные ждут, что я заберу и чек, и кольцо. Потом продадим остатки оборудования Алмазову и разойдёмся в разные стороны. Я под венец, остальные, кто куда.

– Милая Адель, в чём же заминка?

– Ох! Простите, я упала и стала дурочкой. Ничего не помню, не соображаю, совсем тупенькая. Вот Гриша меня в нужник носит, кормит с ложечки. Нужна ли вам такая… Ущербная жена. И как недавно сказал Алмазов – я вроде как падшая… Я даже имени вашего не припомню… А теперь всю жизнь с палочкой-костыльком хромать.

И ресничками хлоп-хлоп. Уж так жалостливо промурлыкала, что кто-то в шатре громко охнул. Пе-Пе выпрямился и вытаращил глаза на меня, видать, проняло заявление, остальных не вижу из-за широкой спины силача, ну пусть тоже вспомнят про совесть.

Селёдочник поднял брови, осмотрел меня и ещё более внимательно оценил перевязанную ногу, я её на лавочке вытянула, чтобы в песок не опускать.

Товар лицом, пусть приценится, стоит ли целую «тыщу» раненая женщина.

– Авдей Лукич меня зовут, это правда? Вы головой повредились?

Киваю, и так себя стало жаль, впервые за эти пару непростых часов, видать, адреналин закончился, и я теперь скатываюсь в панику, причём настоящую.

Какой жених, мне бы вообще эту ситуацию осознать, принять и смириться. Но я не могу, пока всё во мне бушует, требуя возвращения в свой любимый мир и жизнь. И эти разборки дурацкие совершенно лишили силы…

Всхлипываю, утыкаюсь лбом в плечо Гриши и начинаю так рыдать, что коробочка с кольцом внезапно захлопнулась и исчезла в черноте глубокого кармана Авдея Лукича и вексель за ним следом.

– Примите мои искренние соболезнования, это печальная ситуация, конечно, вы правы, мне жена с увечьями, – причём он не на ногу показал, а у виска покрутил. – НЕ НУЖНА! Счастливо оставаться!

Резко развернулся и был таков. Быстро же его любоФФ растаяла.

Кажется, то, как я сейчас поступила, совершенно не вписывается в представление труппы об Адель.

Никогда не была актрисой, я даже врать толком не умела, бабушка учительница, дедушка в полиции служит, пусть не следователем, но в такой семье ложь – последнее, чему можно научиться. А тут, я так спонтанно, и на искреннем глазу выдала, заплакала, притворилась несчастной. Разбитой, унылой, что мне все поверили.

Оскара! Срочно выдайте мне Оскара! Это мой первый удачный опыт обмана.

Видать Адель врала, не моргнув глазом, выкручивала всё на свою выгоду, и в цирке у неё была только одна цель – найти вот такого селёдочника, выскочить замуж и стать «приличной» дамой при деньгах. Даже запах рыбы её не отвращал. Не мог такой человек прийти и решительно заявить о своих намерениях жениться, не имей на это предварительного сговора.

Это падение, должно было стать способом симуляции, мол упала, и теперь вот вынуждена вас оставить… Только упала совершенно неудачно, и теперь в этом теле оказался мой разум, или душа, кто бы знал.

Она на всё была готова ради денег, жизни при состоятельном муже и без вот этих, скажем честно, вредных людей. Даже спать с мужчиной типа селёдочника готова, но я нет, ужасно не люблю затхлый запах рыбы. И для меня деньги пахнут. Хотя, в цирке запашок стоит немногим лучше.

Мы так и сидим молча, труппа сверлит взглядами меня, не понимая, как им теперь быть. Я сама отказалась от денег и завидного жениха.

Гриша просто в шоке, ведь по всему выходит, что я сейчас предпочла его, а не богатого мещанина.

А я вообще не понимаю, как дальше разруливать ситуацию. Наклоняюсь и шепчу: «Гриш, я есть хочу, хоть бы чаю и хлеба с сыром, или пирог».

– Сейчас, а у тебя ничего не болит? Может, в постель, и я принесу…

– Голова, но она ещё долго болеть будет, как лекарь сказал, так что я уже не обращаю на эти мелочи внимание. Поесть и немного полежать, ноет всё тело, если, по правде. Но и в фургон не хочу возвращаться, рыдать начну, а не хочется.

Силач молча встал, поднял меня на руки и понёс через площадку, занимаемую цирком. Из-за шатров я вдруг разглядела, что мы находимся рядом с провинциальным городом. И Цирк не такой уж и маленький. Шатёр нарядный, добротный. Фургонов штук восемь, под навесом лошади, и ослики, остальное рассмотреть не успеваю.

Через несколько минут мы оказались в небольшой таверне на окраине города, Гриша быстро сделал заказ, так и держит меня на руках.

А трактирщица одарила силача жарким взглядом, не было бы меня, ух и разговор бы у них состоялся. Но женщина увидела перебинтованную ногу и ограничилась деликатным замечанием:

– Ой, как вы её, на руках-то. Каждая бы пожелала такого ухажёра. Сейчас принесём заказ, проходите, вон там вам будет удобно. Мокрое полотенце принесу, уж не ходить с ногой-то до умывальника.

– Спасибо. Очень любезно с вашей стороны! – обнимаю Гришу за шею и улыбаюсь, он реально недооценённый бриллиант цирка, а не Адель. И с трудом верится, что женщины ему ласковых слов не говорят. Одна женщина не говорила ему ласковых слов – Адель Попова, злючка и зазнайка, которой лучше запах селёдки, чем вот это всё.

– Ты ведь что-то задумала? Ничего не делаешь просто так, – стоило силачу меня устроить удобнее на отдельном стуле и полотенцем протереть мои вспотевшие ладони, сразу начался допрос, уж он после каторги знает, как допрашивать. А мне с каждой минутой всё сложнее играть роль «Адель», так хочется сказать правду, чтобы от меня отстали, но одному Богу известно, что нас ждёт, не останусь ли я здесь навсегда.

Лучше лжи – полуправда, попытка договориться лучше, чем дешёвые манипуляции:

– Я упала, ударилась всем телом и головой. Память отшибло, ты мне нравишься, это не сарказм и не обман. Селёдочник, наверное, хороший человек, но ты видел, как он от меня отвернулся. А ты нет. Думаешь, у женщин красота вечная? Дети, роды, болезни, полнота, мы не хорошеем с годами, а ему, уродцу, нужна фарфоровая кукла, чтобы друзья завидовали. Это не стоит тысячи рублей, с тобой мы заработаем такие деньги недели за три, не с этими, так с другими артистами. Ты красивый, смотри, как на тебя женщины смотрят. Я сделаю тебе красивую стрижку, приведу в порядок усы, брови, разработаем тренировки и тело подсушим, рельеф твоим мышцам нужен, после закажем красивую одежду и станешь гвоздём программы. Но над номером придётся поработать. Я думаю, что под купол не полезу больше, но когда нога заживёт, то позволю тебе крутить себя как вздумается, как чирлидершу, акробатика, понимаешь о чём я? Думаю, что получится. Вот и весь мой план.

Стоило мне договорить, как впервые в жизни удостоилась увидеть лицо глубоко потрясённого мужчины. Он замер, рот приоткрыт, в глазах блеснули слёзы. Вот это я его проняла.

– Это шутка?

– С чего бы? Или ты не хочешь? Меня сейчас носишь, даже не стонешь, поднимая как гирю. Веса во мне примерено пятьдесят килограмм, ещё немного похудею. Станет легче трюки делать. НО хочу сказать, что из-за травмы, могу не сразу включиться в работу. Считай, что я новичок.

– Ты готова меня сделать гвоздём программы? Не себя? Меня? Ты же звезда, люди на тебя шли.

Закатываю глаза, на нас сейчас пялятся трое мужиков, я в алом халате и вид у меня очень уж потрёпанный. Но вид здоровяка Гриши не позволил им решиться и подойти, видать, приняли за местную шалаву, фу, как неприятно. Мы подождали, пока ямщики прошли дальше, а нам подали обед. И переговоры продолжились.

Однако я признаться не поняла, почему у Григория такая реакция, он себя в зеркало не видел? Или у него номер плохой?

– И теперь мне людям показывать сломанную ногу? Не могу понять, что тебя не устраивает? Или мы без цирка остаёмся, кроме нас никого нет?

– У нас нет денег, чтобы продолжать работу. Это первое. Второе, чтобы поставить новые трюки нужно время, а сезон в самом разгаре.

– До завтра это подождёт? Сегодня я отдохну, завтра мы с тобой пройдём по цирку, всё посмотрим, оценим, потом заставлю всех показать номера, посмотрим, что с рекламой, и как ещё можно заработать, за пару дней, сделаем инвентаризацию, программу и тебе наведём лоск, а потом вместе всё просчитаем, и окончательно решим, будет ли у нас достойная маржа или не стоит даже пытаться. Главное, чтобы мне не слечь, я сейчас на эмоциях, и, наверное, не понимаю до конца, ни боли, ни своих травм, ни того, что нас ждёт. Потому и говорю, что всё завтра.

– Завтра так завтра, но я одного не могу понять, ты меня хочешь сделать партнёром? Меня?

– А ты ещё кого-то видишь? Со мной никто кроме тебя не возится, а партнёры, знаешь ли, познаются в беде.

Он взял ложку, помешал похлёбку в горшочке, а потом так пронзительно взглянул на меня, снизу вверх, и дугой изогнув густую чёрную бровь, что настал мой черёд замереть и покраснеть.

– Вот оно! Это в тебе от природы…

– Нет, это во мне от тебя, ты вдруг сделала из меня Донжуана-сердцееда. Сам не понимаю, что со мной происходит. Смотрю на тебя, слушаю и вскипает внутри, ух что вскипает…

Улыбаюсь ему, со стороны мы парочка влюблённых, но у нас иное, ну мне так кажется, а у Гриши и правда всё вскипает, на смуглых щеках проступил румянец, а в глазах появился задорный блеск.

– Просто я тебя разглядела, как алмаз в породе, и давай прекратим эту тему, а то я уже не знаю, куда деться от твоих жгучих взглядов, убавь харизму-то. Пожалей больную женщину.

– А не хочу, ты меня мучила, теперь мой черёд.

И Гриша, очень довольный собой, рассмеялся, прекрасно понимая, что из-за ноги, я пока в его полной власти. Он от этого кайфует, а я не знаю, как его знойное воздействие умерить, чтобы не вспыхивать каждый раз, когда он не без сарказма вскидывает на меня быстрый пронзительный взгляд, прижигает милой улыбкой и продолжает есть, словно ничего не происходит.

– Ещё раз так посмотришь, и между нами будет только бизнес. Или я начну флиртовать с Алмазовым, а потом об этом тоже очень пожалею. Так что в такой ситуации нам лучше о романтике забыть. И прекрати смотреть на меня, как кот на буженину. Я не съедобная.

– Так это, я тренируюсь. На манеже-то придётся быстро с барышнями заигрывать. Потом какая-то богатенькая вдова решит меня выкупить, как тебя селёдочник, и вот тогда ты пожалеешь, что сделала из меня звезду.

– Я уже жалею. И с чего ты решил, что нравишься мне, может быть, я тебя хочу использовать в своих корыстных целях. Хотя напомни-ка, между нами поди какой-то конфликт был. Я же не помню. Ты подрался?

И тут он перестаёт жевать, выпрямился и так посмотрел на меня, что аппетит пропал.

А в сознании какие-то жуткие флешбэки, сути которых я не понимаю. Но догадываюсь.

– Ты в тюрьму из-за меня попал?

– Ты всё забыла, вот и не стоит нам об этом говорить. И только одно скажу, Алмазов собирается в столицу, а нам с тобой, там появляться не желательно. Доедай, партнёрша, отнесу тебя домой и надо над номером подумать, а то завтра заставишь показывать на что я годен и опозорюсь.

– Расскажи!

– Нет, и точка! Меньше помнишь, крепче спишь. И Лола подробностей не знает! Даже не думай поднимать эту тему.

Он вдруг заговорил так, словно я его собственность, отбитая в честном бою, и он имеет право распоряжаться мной. Но я пока не против. Однако жутко интересно стало, что между нами произошло в прошлом, да ещё и в столице. Да такое, что он в тюрьму сел, а я, то есть Адель на него люто обиделась.

Глава 5

Новые подробности

Мы неспешно доели свой обед, и Гриша заказал навынос блинов, чтобы не возвращаться за ужином. А я очень строго сказала, что чуть позже пересмотрю его диету, гречневая каша, мясо, много воды, и овощи. И это кроме тренировок, о которых нам тоже предстоит хорошенько поговорить.

– Ты, как я посмотрю, за меня основательно взялась, как за породистого жеребца.

– Про породу не знаю, но жеребец ты знатный.

Гриша засиял!

Кажется, ему вот так откровенно никто не говорил, о красоте, силе и о том, что его можно использовать, как ценного артиста.

Почему-то не боюсь, что он зазнается, Алмазов ему предложил место, но из-за нежелания ехать в столицу, Гриша уже отказался, а значит, он моя собственность. Ну или я его собственность. Сложно пока понять, но таскается со мной, как с писаной торбой – он. Всучил мне глиняный горшочек с блинами и молча поднял на руки. Что и говорить, галантности в нём, даже самой примитивной маловато, действует по наитию, и заботливые действия пропитаны внутренним порывом, над красотой движений тоже надо бы поработать.

Странно, откуда у меня такие мысли, я же далека от всего этого. Пару раз фотосессию себе покупала и помню, как девушка-фотограф добивалась от меня того, что я сейчас пытаюсь разглядеть в Григории. Гармоничной красоты не только в теле, но и в движениях.

Видать, Адель была профессионалом своего дела, и её «наработки» не пропали. Странно, что её душа канула в Лету и память следом.

Мысли внезапно прервались грубым окликом в спину:

– Эй, мужик, такую красавицу куда понёс? Нам оставь! – один из ямщиков не стерпел и поддел, лишний раз доказав, что не умеют простые люди делать галантные комплименты.

Гриша начал «негалантно» злится, а я опередила:

– Мальчики, спасибо, что разглядели во мне красоту, приятно. Но увы, вы ошиблись, я артистка цирка, дама приличная, вот при этом мужчине состою, так что не стоит сыпать колкостями, и злить моего жениха. Но повторю, ценю, что вы обратили внимание на мою привлекательность. Всего хорошего и приятного аппетита.

– Благодарствуем, сударыня. И вам всего хорошего, – ответил самый старший ямщик, ему проблемы тоже не нужны.

Мы мирно разошлись.

– Как ты их, и не придерёшься. Цирковых побаиваются, слухи ходят, что банда промышляла, очень уж отчаянные грабители банков, да богатых домов. Но то лет пять-семь назад было дело. Может, и поймали, да память у людей осталась, что мы нечисты на руку, как цыгане, только ещё опаснее.

– Вот видишь, слыть опасным порой гораздо полезнее, чем быть таковым.

– А ты очень удачно упала.

– В каком смысле?

– Умная стала, была хитрая, охотница за состоянием, а теперь что? В меня влюбилась? Алмазов запугал? Твои тайные переписки с каким-то клерком, мы ждали от тебя хоть слова, а притащился селёдочник? Не поверю, что принцесса цирка, разменялась бы на такого мужичка с затхлым ароматом. Что произошло на самом деле? Ты же и чёрта не боялась, сейчас бы от этих мужиков и места мокрого не осталось.

Гриша неспешно вышел из таверны, остановился, наслаждаясь моментом, солнце светит, воробьи в пыли принимают песчаные ванны, кони с жадностью пьют из поилки воду…

Нет, эти реалистичные мелочи на меня сейчас производят большее впечатление. Я словно прозрела, рассмотрев окружающую действительность. Она реальная, это не воображение, не биполярна, и не виртуальная симуляция. Надежда на возвращение домой тает с каждой минутой, как деньги на карте.

А силачу эти нюансы жизни и зарисовки вообще по барабану, он упивается своим триумфом, несёт на руках женщину своей мечты, решившую его облагородить и возвести на пьедестал, не догадываясь, что вместо неё в этом теле совершенно другая дамочка. И чувствую, что радость у него вызвало то, что я его прилюдно назвала женихом. Но я решила перевести разговор в другое русло. Пусть первый раскроет секреты.

– Так и не скажешь, что случилось между нами? Кого ты избил?

– Нет. Не думал, что скажу такое, но я рад, что ты свалилась и всё забыла…

Нам навстречу выбежала Лола, вид у неё встревоженный, запыхалась бедняжка.

– Вы снова милуетесь? Гришка, она что-то затеяла, обведёт тебя вокруг пальца. Ладно бы ты не наученный жизнью был, но ведь уже столько натерпелся от этой дурной бабы.

– Лола! Ты ревнуешь? – Гриша теперь на маленькую женщину взглянул так, как только что на меня смотрел. И та смутилась, но ненадолго.

– Нет, не ревную. Жалею единственного приличного и доброго человека в труппе. Ну и, между прочим, пока вы в таверне прохлаждались, Рыковы обшарили твой фургон. Никто не решился их остановить и помешать. Всё перерыли. Севка крикнул, что раз ты от селёдочника отказалась, значит, у тебя заначка есть, и они решили её забрать.

– Забрали? – у меня ни злости, ни раздражения. Показалось, что этот поступок именно то, чего я ждала от шайки эквилибристов, они недаром меня подначивали.

– А было что забирать? – у нас с Лолой началась пикировка вопросом на вопрос, у кого первого сдадут нервы и ослабнет бдительность. Она решила ответить уточняющим вопросом, хитрая какая.

– Не помню! Я же сказала, что дурочкой стала… А хотя, скажи-ка, они из фургона вышли молча или матерились?

– Злые и матерились! У тебя там сам чёрт разозлится, бардак такой, что смотреть противно.

– А ты не смотри, но про бардак соглашусь, полегчает, начну разбирать. И раз они матерились, значит, ничего и нет. Надеюсь, уехали?

– Да, сбежали. Надоели вы мне. Ходите довольные, словно нет проблем, а людям есть нечего…

– Не ворчи, сейчас я нашу принцессу положу в постель и тебя накормлю блинами, сразу подобреешь, – проворчал Гриша, утомлённый нашей женской перепалкой, и у Лолы заметно повеселело личико.

Подошли к моему фургону, заглянули в него и ахнули. Подлецы всё перевернули вверх дном, был бардак, а стал форменный ужас, Гриша посадил меня на ступени, прикрыл дверь и проворчал:

– Лола, а меня позвать? Вам вот любой повод, лишь бы Адель насолить, а после удивляетесь, что она так к вам относится. Мы или все вместе, или каждый сам за себя.

Здесь уже и Пе-Пе подошёл с виноватым видом, и фокусник на «крыльце» своего траурного фургона возник. Всем досталось от силача, отчитал, взял меня на руки и молча понёс к себе в опочивальню.

Скромный снаружи фургон, но с идеальным порядком внутри. Кажется, что тут даже пыль краснеет и сама выметается, лишь бы не порочить чистоплотность хозяина цирковых «апартаментов».

– Надо же, какая у тебя идеальная чистота. А ты где спать будешь? Постель одна.

– Принесу матрас из твоей кибитки, вытряхну, постелю на полу. Или ты стесняешься.

– Мы партнёры, а не влюблённые. Но нет, тебя я не стесняюсь. Тем более есть шторка у кровати, и кто меня на руках будет носить. Нет уж, мы теперь в одной связке.

Гриша хмыкнул, надеюсь, что мой ответ не получился таким, словно я с ним только ради помощи. Похоже, что для настоящей Адель это было нормой.

Но у меня ещё есть та слабая надежда, что я сейчас лягу в кровать, укроюсь, усну, а очнусь в своём мире, с мужем в гостинице в Сочи, и этот сон останется только вспоминать…

Смотрю на Гришу и вдруг понимаю, что не очень-то и хочу возвращаться.

Ужасное чувство стыда ошпарило, на лбу испарина, уши огнём горят, я же замужем за Мишей, и мы вроде как любим друг друга, третья годовщина свадьбы вот прям в эти же числа, на неё в Сочи или в Турцию и летим.

Зря подумала о прошлом, только расстроилась.

Быстрее умываюсь, снимаю красный халат и верхнюю «майку» от тренировочного трико.

– Гриша, а у тебя есть ножницы. Мне нужно снять эти панталончики, а из-за лангета не получается. Разрежу, а завтра что-нибудь придумаю.

Он молча подал мне ножницы, задёрнул шторку и вышел, не в силах бороться с эмоциями. Это для нас женщина в купальнике почти норма, да и шорты с топом не производят фурор на улицах, по крайней мере, среди нормальных мужчин. А я сейчас заставила разыграться воображение силача, не удивлюсь, если он не придёт ночевать.

Быстро разрезала тонкую ткань, сняла пыльные панталоны и в нижнем белье легла в постель.

Предчувствую, что меня сейчас охватит паника, я уже чувствовала, как она ко мне подступает, заставляя взвыть, какого чёрта я вообще здесь делаю, это всё не моё, я ничего не понимаю и хочу домой. Каких усилий стоило сдерживаться, чтобы не выдать себя, от этого больше всего и устала.

Входная дверь стукнула, судя по шуму, Гриша приволок мой матрас и устраивает себе место для отдыха. Но ещё не вечер, ему спать рано. Надеюсь, что сейчас выйдет, и я постараюсь расслабиться и уснуть, с одной лишь целью не проснуться здесь.

– Ты в пристойном виде?

– Да? Под одеялом. Хочешь предложить что-то непристойное? Позволь мне немного отдохнуть…

Он резко отдёрнул штору и протянул мне лист бумаги, не простой, а какой-то официальный документ, ещё и с печатью.

– Это что? – спрашиваю, потому что в фургоне темно и тиканье в висках не позволяет сосредоточиться.

– Это ты мне объясни, баронесса.

– В смысле, баронесса? Что объяснить? Господи, я ничего не помню, а у тебя память и того хуже, как у рыбки, пять минут и чистый лист. Сколько можно повторять, я упала, очнулась – гипс! Как кино, ей-богу!

На его лице уже не только желваки, но и усы забавно дёргаться начали, но смехом здесь и не пахнет, выдохнул и более спокойно выдал:

– Хорошо, но в этом документе написано, что ты делала запрос на подтверждение родственных связей с неким ныне покойным бароном, якобы он твой отец, и подтверждение тебе прислали, доказательства оказались верифицированными. Барон умер и ты два дня назад ездила в его усадьбу? Ведь так? Лео твой дядя по матери, а отца ты никогда не знала… Ты снова ввязываешься в авантюру? Я к тебе очень хорошо отношусь, но второй раз в тюрьму не пойду, так что советую раз сто подумать, стоит ли связываться с такими людьми, и тем более что-то от них требовать.

– Странно, что ты очень хорошо осведомлён о моих делах. Если считаешь, что ездила, значит, наверное, ездила. И, наверное, меня там не слишком хорошо встретили, раз я вернулась и шмякнулась об пол, и была готова выйти замуж за селёдочника. Если тебе кажется, что я что-то скрываю, то тебе не кажется. Наверное, это позор, о котором я не хотела говорить. Вот и всё.

– Спи, после поговорим, эта бумага лежала под матрасом, странно, что Рыковы её не нашли. Держи, всё же документ и важный. Не злись. Я пойду, посмотрю, что осталось от нашей труппы. Сам приму решение, сворачивать шатёр или оставить. Если все собрались разбежаться, то лучше собрать и упаковать, пока ещё остались помощники.

Гриша говорит отрывисто, явно сдерживает даже не гнев, а досаду на Адель, он только в неё (меня) поверил и снова маячит подстава?

Молчу, потому что верю, что утром меня здесь уже не будет…

Он пристально взглянул на меня уже без налёта сексуальной игры, положил бумагу на полку над кроватью, снова задёрнул шторку и вышел, так и не дождавшись вразумительного ответа.

– Надоел этот балаган, пора заканчивать, спать, спать, спать. А утром проснусь – и море…

Закрываю глаза, лежу в постели и неожиданно проваливаюсь в темноту. Голову сдавило, тело занемело, и воздуха не хватает, меня словно окунули в ледяную воду, не просто окунули, а притопили, не позволяя вынырнуть и вдохнуть.

Я уже согласна на тело Адель, на цирк, только бы жить…

Что такое со мной случилось, что я не могу вернуться в свою прошлую жизнь. Она закончилась. Показалось, что я на миг открыла глаза, увидела себя в каком-то ужасном месте, и с визгом очнулась в фургоне. Испуганный Гриша держит меня на руках и качает как маленького ребёнка.

– Пе-Пе помчался за лекарем. Ты умерла, боже, Адель, не делай так больше, пожалуйста.

– Я умерла… Но почему? – этот вопрос врезался в сознание, но возвращаться в морг или в больницу, где я себя случайно обнаружила только что, я не хочу. Уж лучше этот цирк, клоуны и тело Адель, чем ничего…

Глава 6

Новые обстоятельства и лица

«Лихорадка» свалила меня на три долгих дня. Порой выныривала в реальность, очухивалась, позволяла себя накормить и отнести в нужник, чтобы не позориться хотя бы в этом, и снова проваливалась в кошмарные сны. Гриша думал, что я болею, но нет, это не болезнь – это борьба за место под солнцем. Одного желания остаться здесь и жить, оказалось мало, пришлось ещё доказывать, выгрызать это право на жизнь.

А я вдруг очень захотела жить. Те кошмары, что наводили на меня панику и ужас во время «сна» стали лучшими мотиваторами для борьбы. Что-то такое в прошлом произошло, что нечисть признала меня свой собственностью. Точно уверена, что никогда в жизни не совершила бы против себя ужасный грех. Я ведь жила вполне счастливую жизнь, работа отличная, машина, шикарнейшая квартира в центре Москвы, наследство бабушки, и любящий муж, вполне красивый, слегка сноб, но творческий, и тоже работает в рекламе, в отделе креатива в довольно большом информационном отделе, а это элита. И с чего бы мне всё это разрушать? С чего бы грешить и отказываться от жизни. Тем более сейчас в Сочи, а зимой уже в Азию на побережье Индийского океана, моя жизнь расписана на год, и ни единой трагедии я в этом списке не помню.

Это какая-то жестокая ошибка, и я должна всё исправить…

Доказать своё право на существование.

Очнувшись утром четвёртого дня, я вдруг решила, что мне нужно в этой жизни взять или обет или принять аскезу. Выполнить это обещание и тем самым подправить свою «репутацию» перед высшими силами.

«Восстановлю цирк, сделаю его лучшим, таким, чтобы артисты в очередь стояли, а зрители и подавно!»

Прошептала, открыв мокрые от слёз глаза, и увидела уставшее, осунувшееся лицо Гриши. Он по обыкновению хмыкнул и так на меня посмотрел, что я вдруг согрелась.

– Вот это мне в тебе всегда нравилось, ты как паровоз, прёшь вперёд, не обращая внимания на то, сколько к тебе прицепили вагонов.

– Я просто не хочу умирать, в шаге от края была, такого насмотрелась во тьме, что не могу себе позволить эгоизм.

– М, да, эк вас, барышня, перекроило, напугала ты нас, уж думали священника звать на соборование, не делай так больше! Кроме того страха, что ты на нас нагнала, есть и хорошая новость, и не одна.

Я попыталась приподняться на подушке, но сил нет, пришлось позволить Григорию себя посадить выше. Он быстро помог, но каждое его касание, действие заставляет моё тело приятно вздрагивать, словно оно влюблено в силача без памяти, а разум ещё раздумывает.

– Рассказывай.

– Первое нас осталось совсем мало. Пе-Пе решил, что со мной ему гораздо проще, чем у конкурента, Лола, понятное дело, с нами, её голубей и номер зрители любят. Капризов со своим чёрным фургоном уже перебрался к Алмазову. У нас были хорошие гимнасты Василий и Изабелла, от них же номер с конями, мартышкой и осликами, детям нравилось, но тоже ушли к Алмазову.

– Ты сказал, что новости хорошие, а сам говоришь, что никого не осталось.

– Хорошая новость, я выкупил твой долг, откладывал деньги на старость и на дом на берегу реки, но с такой зазнобой, как ты, чувствую, до старости не доживу. Так что теперь, по сути, шатёр мой. И у нас есть ещё деньги, чтобы перебраться в столицу, набрать там труппу и отработать до октября.

Наступил мой черёд открыть рот от удивления.

Протягиваю руки, обхватываю его за шею и прижимаюсь, откуда только силы взялись.

– Ты же не хотел в столицу. Что изменилось?

– Ты! Пойду за едой и скажу оставшимся, что мы завтра утром выезжаем. И кстати, Пе-Пе привёз другого врача, настоящего, он тебе вправил ногу, перелома нет. Через неделю заживёт! И я начну крутить тебя как самую красивую гирю с бантиком, собственно, это и была самая хорошая новость.

Чувствую, как ему сейчас непросто. Он рискнул всем и решился вложить деньги в самый ненадёжный проект и в самую ненадёжную партнёршу. Взял мои руки, осторожно отцепил от своей крепкой шеи и заставил лечь. Эти несколько дней и его изменили.

– Прости меня за прошлое, чтобы я не делала подлого, о чём забыла, и теперь даже стыда не испытываю, но, если ты мне ещё веришь, я постараюсь не подвести.

– Да, в аду видать костры погасли, Адель просит прощения! Это можно бы и отметить. Прошлое осталось в прошлом. Теперь твоё слово мало что решает. Да, формально, ты являешься владелицей, но расписки и долговые бумаги теперь подтверждают мои вложения. Мы стали настоящими партнёрами. Просто так тебе не удастся продать шатёр. Уж прости, пришлось принимать решение быстро и без тебя, Алмазов подсуетился и натравил на нас клерков из городской управы, уж они подступили, требуя оплаты. Так что выбора у меня особо и не было. Дам тебе ещё один шанс, а там посмотрим.

– Как скажешь.

Он ещё раз взглянул на меня, поднялся с кровати и вышел отдавать приказ о скором переезде в столицу. Знала бы я, что переезд цирка – это не на машине промчаться из города в город. Это тяжёлая миграция, кочевая жизнь, и ехать нам минимум неделю.

Мой разгромленный вандалами Рыковыми фургон в таком состоянии и «стартанул», «рулить» упряжкой я не умею, чем озадачила всех. Адель умела!

Пришлось нанять мне «извозчика», паренька Захарку, что на учёбу едет в столицу. И подработает, и нам поможет, и доедет вполне безопасно, как сказала его матушка, благословляя здорового лба сыночка в дорогу. Думаю, её сердце уже подсказало, что сынок к концу кочёвки завербуется в труппу за весёлой жизнью циркача.

На первой же ночёвке Захар попросился к нам в труппу. Мы так уютно расселись у большого вечернего костра, с ароматным чаем, пирогами, купленными по дороге, и не успели наши вечерние разговоры начаться, как парень и выдал свой не таинственный секрет, что смерть, как хочется в циркачи.

– А ты что умеешь? – Гриша ждал этот разговор, но решил сразу парня не отваживать, а дать шанс.

– На руках ходить, яблоками жонглировать, четыре штуки в руках кручу, петь, и на балалайке играть, но балалайку маменька продала, побоялась, что я пойду с ней странствовать. А я с вами. И ещё кое-что…

– Дурная твоя голова, ты же ничего не умеешь!

– А вот и умею, но это тайное, я в прошлом году подсмотрел, пойдёмте, пойдёмте, дядь Гриня!

Захарка рослый, но тощий, молодому организму надо питание нормальное, а он жилистый, штаны уж короткие, вид потрёпанный, выцветший на солнце. Я думала, что он в училище, но нет. К сапожнику или жестянщику наниматься с испытательным сроком в подмастерье, считай, что год батрачить бесплатно. Прекрасно его понимаю, не такая романтичная жизнь у жестянщика, да и небогатая. Он особенно и не рискует, если мы его возьмём. Я даже решилась, потому что даже разнорабочий, и тот нужен. Но сейчас Захар проявил настойчивость, дотянул-таки Григория до коня и громко, почти как на арене, крикнул:

– А спросите, его превосходительство коня, хоть что…

Гирша не сразу понял, оглянулся, взглянул на нас, мол, что этот чудик чудить изволит, но спросил:

– Ваше превосходительство, а не скажете ли нам, сколько будет пять плюс пять?

– Я конь, а не учёный, но всяко понимаю, что два раза по пять вёдер овса, всяко лучше, чем одно!

Конь закивал головой. А мы в который раз поразились увиденному. Голос глухой, как из-за кулис, но явно это говорил сам Захар, но с закрытым ртом и непроницаемым лицом. И как он хитро ответил. Словно в стендапе выступал. Простой ответ не заинтересовал бы, а вот такой, очень даже…

– Постой! Ты чревовещатель?