Текст книги "Няня для принцессы (СИ)"

Автор книги: Дина Паршуткина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 13 страниц)

Глава 38

Глава 38

Игнат

Это случилось в среду, в обычный солнечный и тёплый день, и ничего не предвещало беды, потому что я был на работе, вёл совещание, смотрел на цифры, слушал отчёты и думал о ней, о Тане, о сыне, о Вике, о том, как вернусь домой, как возьму Андрюшу на руки, как поцелую Вику в макушку и как обниму жену, обычные и счастливые мысли, и я не знал, и никто не знал, что через час всё рухнет.

Телефон зазвонил резко и настойчиво, и я посмотрел на экран и увидел, что это Таня, и сердце ёкнуло, потому что она никогда не звонила мне на работу, никогда, если только не случилось что-то важное и что-то страшное, и я извинился перед коллегами, вышел из кабинета и ответил.

– Танюшка? Что случилось?

– Игнат! – её голос дрожал и срывался, и она плакала. – Игнат, Андрюша… Андрюша пропал!

Я замер, и слова ударили в меня как ток, как гром и как нож в сердце.

– Что? – прошептал я. – Как пропал?

– Я… я вышла в сад. На минуту. Всего на минуту. Он спал в коляске. Я отвернулась. Буквально на секунду. А когда обернулась… его нет. Коляска есть. А его нет. Игнат! Его нет!

Она рыдала громко и надрывно, и я слышал, как Вика плачет рядом, как няня что-то говорит и как всё рушится.

– Я еду, – сказал я. – Слышишь? Я еду. Немедленно. Вызови охрану. Пусть перекроют все выходы. Пусть проверят камеры. Я буду через пятнадцать минут.

– Игнат…

– Всё будет хорошо. Я найду его. Слышишь? Я найду его.

Я положил трубку, и руки дрожали, и внутри всё горело, и я вышел из кабинета, и не помню, как оказался в машине и как ехал, потому что помню только одно: я должен найти сына, должен, обязан, иначе я не смогу жить.

Я приехал домой через двенадцать минут, и ворота были открыты, и охрана бегала по двору, и Руслан стоял у крыльца, бледный и злой.

– Игнат Васильевич, – начал он.

– Где он? – перебил я. – Где мой сын?

– Мы проверяем камеры. Пока ничего. Никто не выходил за ворота. Никто не входил. Мы не понимаем.

– Что значит – не понимаете? – закричал я. – Мой сын исчез! Из моего дома! А вы не понимаете?

– Игнат Васильевич, мы…

– Молчи. Просто молчи. И ищи. Ищи его! Всех подними. Всех. Понял?

– Понял.

Я вошёл в дом, и Таня сидела в холле на полу с Андрюшиной пелёнкой в руках и плакала, а Вика сидела рядом, обнимала её и тоже плакала, а няня стояла в стороне, бледная и испуганная.

– Танюшка, – я подошёл, присел рядом и обнял её. – Расскажи мне. Всё. С самого начала.

Она подняла на меня глаза, красные и заплаканные, полные боли.

– Я вышла в сад. Хотела погулять с ним. Он спал. В коляске. Я отошла на минуту. Всего на минуту. К кусту роз. Хотела срезать цветок. Для Вики. А когда вернулась… коляска стояла. А его не было. Игнат, его не было!

– Ты видела кого-нибудь? Слышала что-нибудь?

– Нет. Никого. Ничего. Только… только машину. Чёрную. Она стояла у ворот. Но я не придала значения. Думала, это кто-то из охраны. Игнат, я…

– Тише, – я обнял её крепче. – Тише, родная. Я найду его. Я обещаю. Я найду его.

Я встал и вышел на улицу, и Руслан уже ждал меня с планшетом, на экране которого были записи с камер.

– Игнат Васильевич, – сказал он. – Мы просмотрели всё. Никто не входил. Никто не выходил. Кроме…

– Кроме кого?

– Кроме машины. Чёрной. Она подъехала к воротам. Водитель не выходил. Но через минуту после этого… – он пролистал запись. – Вот. Смотрите.

Я смотрел на экран, где Таня была в саду, где стояла коляска, где она отходила к кустам, и в этот момент появлялась фигура в чёрном, быстрая и бесшумная, подходила к коляске, брала ребёнка и исчезала за кадром, и через секунду машина уезжала.

– Это она, – прошептал я. – Лера.

– Мы тоже так думаем, – сказал Руслан. – Но доказательств нет. Машина без номеров. Лицо не видно. Мы не можем быть уверены.

– Я уверен, – сказал я. – Это она. Она это сделала. Она украла моего сына.

Я достал телефон и набрал её номер, и гудки тянулись долгие и бесконечные, и она не брала, и я набрал снова, и снова, и снова, и ничего, и я бросил телефон на землю и разбил его, потому что мне было плевать, мне было плевать на всё, кроме одного: мой сын, мой Андрюша, где он, что с ним, жив ли он, здоров ли, голоден ли, холодно ли ему, страшно ли?

Я вернулся в дом, где Таня всё ещё сидела на полу, и я подошёл, взял её за руки, поднял и посмотрел в глаза.

– Танюшка, слушай меня. Я найду его. Слышишь? Я найду нашего сына. Я не остановлюсь. Ни перед чем. Я переверну весь город. Всю страну. Весь мир. Но я найду его. Ты веришь мне?

– Верю, – прошептала она.

– Тогда не плачь. Прошу тебя. Не плачь. Я не могу видеть твои слёзы. Я не могу… – голос дрогнул, и я замолчал и сглотнул. – Я не могу потерять ещё и тебя.

Она обняла меня крепко и прижалась, и я чувствовал, как дрожит её тело, как бьётся её сердце и как она плачет, и я держал её крепко и обещал себе, ей и Богу, что найду сына, что верну его и что уничтожу того, кто это сделал, клянусь.

Глава 39

Глава 39

Игнат

Я не спал, не ел и не пил, потому что я только искал, искал его, своего сына, своего мальчика, своего Андрюшу, и я поднял всех, кого знал и кого мог, полицию, охрану, друзей и знакомых, я звонил всем, я умолял, я требовал и я платил, я делал всё, что мог, но его не было, его нигде не было.

Руслан работал круглосуточно, он не спал и не уходил, он проверял камеры, все камеры города, все записи, все машины и все номера, но ничего не находил, ни следа, ни зацепки, ничего.

– Игнат Васильевич, – сказал он, когда я в очередной раз вошёл в его кабинет. – Мы нашли машину. Чёрную. Без номеров. Она стояла на окраине города. В заброшенном гараже. Пустая. Никаких следов.

– Никаких следов? – переспросил я. – Совсем?

– Совсем. Они вымыли её. Полностью. Даже пыль стёрли. Мы ничего не нашли.

Я сел, потому что голова шла кругом, я не спал три дня, три дня, и я не мог, потому что каждую секунду я думал о нём, о его маленьких ручках, о его голубых глазах, о его улыбке, о том, как он держал мой палец, как он сопел во сне, как он плакал и как он успокаивался на моих руках, я думал о нём и сходил с ума.

Таня не спала вместе со мной, она сидела у окна, смотрела на дорогу и ждала каждую минуту и каждую секунду, она не говорила и не плакала, она просто смотрела и ждала, и я подходил к ней и обнимал, а она не отвечала, только прижималась и молчала, и это молчание было страшнее слёз.

Вика не понимала, она спрашивала, где брат, когда он вернётся, почему мама плачет и почему папа не спит, а я не знал, что сказать и как объяснить, я просто обнимал её и говорил, что всё будет хорошо, что Андрюша скоро вернётся, что мы найдём его и что всё будет хорошо, но сам не верил и не мог верить, пока не увижу его, пока не возьму на руки и пока не услышу его дыхание.

Телефон зазвонил, и я вздрогнул, посмотрел на экран, увидел незнакомый номер и ответил мгновенно.

– Алло? – сказал я, и голос был хриплым и сорванным.

– Привет, Игнат, – услышал я голос, женский, холодный и знакомый. Лера.

Я замер, потому что внутри всё сжалось, кровь прилила к голове, руки затряслись, и я сжал телефон так, что он чуть не треснул.

– Ты, – прошептал я. – Это ты. Ты украла его.

– Украла? – она засмеялась, холодно и зло. – Я не украла. Я просто взяла то, что мне нужно.

– Что тебе нужно? Что ты хочешь? – я старался говорить ровно и спокойно, но внутри всё горело, внутри я убивал её медленно, снова и снова.

– Деньги, – сказала она. – Много денег. Пять миллионов. В евро. Наличными.

– Пять миллионов? – переспросил я. – Ты с ума сошла?

– Нет, не сошла. Я всё хорошо посчитала. Твой сын. Твоя кровь. Твоя плоть. Пять миллионов. Или… – она замолчала.

– Или что? – спросил я, и голос дрожал.

– Или ты никогда его больше не увидишь.

Повисла пауза, и я слышал её дыхание, ровное и спокойное, словно она говорила о погоде, словно это была игра, просто игра.

– Хорошо, – сказал я. – Я согласен. Пять миллионов. Где?

– Я скажу позже. Собери деньги. И жди. Я позвоню.

Она положила трубку, а я стоял и смотрел на телефон, и в ушах звенело, потому что пять миллионов, она хочет пять миллионов за моего сына, за мою кровь, за мою жизнь, и хорошо, она получит всё, а потом я её уничтожу, клянусь.

Я позвонил Руслану, потом в полицию, потом своему юристу и потом снова Руслану, я говорил, объяснял и требовал, а они слушали, кивали и соглашались, и полиция выделила группу опытных профессионалов, которые слушали её звонки, отслеживали, искали и ждали, как и я.

Деньги я собрал за сутки, пять миллионов евро наличными в двух больших сумках, и я не спал и не ел, я только ждал, ждал звонка, ждал её и ждал его, своего сына.

Звонок раздался на второй день вечером, и я взял трубку мгновенно.

– Ты готов? – спросила она.

– Да, – ответил я. – Где?

– Заброшенный склад. На окраине. Возле старого порта. Приезжай один. Без охраны. Без полиции. Иначе… – она замолчала.

– Иначе что?

– Ты знаешь.

Она положила трубку, а я посмотрел на Руслана, и он кивнул, потому что всё было готово, полиция и охрана были на местах, и я знал, что делаю, знал, что рискую, но мне было плевать, мне было плевать на всё, кроме него, кроме сына.

Я поехал один, без охраны, как она сказала, и две сумки с деньгами лежали на заднем сиденье, и я ехал по ночному городу, сердце колотилось, руки дрожали, и я думал только о нём, об Андрюше, о том, как возьму его на руки, как прижму к себе, как скажу, что люблю его и как больше никогда его не отпущу.

Я приехал на место, на заброшенный склад, тёмный и пустой, я вышел из машины, взял сумки и пошёл внутрь, где было темно, только одна лампочка горела тускло и мигала, и в углу стояла коляска, Андрюшина коляска, и я подбежал и заглянул, и он спал, мой сын, мой мальчик, живой и целый, мой.

– Андрюша, – прошептал я. – Сынок.

Я взял его на руки и прижал к себе, и он проснулся, посмотрел на меня своими голубыми глазами и улыбнулся, и я заплакал, не стыдясь и не скрывая, я плакал от счастья, от облегчения и от любви.

– Игнат, – услышал я голос, и это была Лера, она стояла в дверях и улыбалась. – Деньги?

– Вот, – я кивнул на сумки. – Забирай.

Она подошла, взяла сумки, открыла, посмотрела и улыбнулась широко и довольно.

– Хорошо, – сказала она. – Ты можешь идти.

– Я уйду, – сказал я. – Но не один. И не с тобой.

Я поднял руку, и в этот момент склад озарился светом, полиция и охрана ворвались и окружили её, она закричала и заметалась, но было поздно, её схватили, скрутили и надели наручники.

– Игнат! – кричала она. – Ты обещал! Ты обещал!

– Я ничего тебе не обещал, – сказал я. – Я только сказал, что приеду. И я приехал. За сыном.

Я подошёл к ней, и она смотрела на меня зло и ненавидяще, но и слёзы были, настоящие, может, впервые настоящие.

– Ты разрушил мою жизнь, – прошептала она.

– Нет, – сказал я. – Ты сама её разрушила. Ещё тогда. Когда решила играть. Людьми. Чувствами. Судьбами. Ты проиграла, Лера. Всё. Всё проиграла.

Я развернулся и пошёл к машине, и Андрюша спал у меня на руках, тёплый, живой и мой, и я сел в машину и поехал домой, к Тане, к Вике, к нашей жизни и к нашему счастью.

Глава 40

Глава 40

Игнат

Я вёз его домой, своего сына, своего мальчика, своего Андрюшу, и он спал у меня на руках, свернувшись маленьким тёплым комочком, а его головка лежала на моём плече, и я чувствовал его дыхание, лёгкое, ровное и живое, и я не мог отвести от него глаз, потому что смотрел на его реснички, тёмные и длинные, на его крохотные пальчики, сжимавшие край моего пиджака, на его губы, приоткрытые во сне, и он дышал ровно и спокойно, он был жив, он был со мной, он был дома, почти дома.

Дорога казалась бесконечной, потому что каждый светофор горел красным, словно проверял моё терпение, каждый поворот тянулся вечность, а каждая минута растягивалась в час, и я торопился, я хотел скорее, скорее к ней, к Тане, к Вике, к нашей жизни, и я сжимал руль так, что костяшки пальцев белели, потому что я не мог ждать и не умел ждать, не сейчас, не когда мой сын спит у меня на руках.

Машина остановилась у ворот, и я вышел осторожно, боясь потревожить Андрюшу, но он даже не пошевелился, и ворота открылись, и я пошёл к дому медленно, не спеша, боясь пошевелиться, боясь дышать и боясь, что это сон, что я проснусь – и его не будет, что я снова окажусь в том кошмаре, где его нет.

Дверь открылась, и на пороге стояла Таня, бледная и худая, с красными глазами, в которых застыли бессонные ночи, и она смотрела на меня, на Андрюшу, и не могла поверить, а я видел это, видел, как дрожат её руки, как дрожат её губы, как она сдерживает слёзы, которые рвались наружу.

– Андрюша, – прошептала она. – Сынок.

Она подбежала ко мне и взяла его из моих рук, прижала к себе крепко, так, что он пискнул, но не заплакал, потому что он узнал её, улыбнулся и потянул ручки к её лицу, и она заплакала, громко и счастливо, и она целовала его, его щёки, его лоб, его ручки и его ножки, и она не могла остановиться, а я смотрел на них, на мою жену и на моего сына, и плакал вместе с ней, не стыдясь и не скрывая.

– Ты нашёл его, – прошептала она, поднимая на меня глаза, полные слёз. – Ты нашёл нашего сына.

– Нашёл, – сказал я. – Я же обещал.

Она обняла меня одной рукой, а другой держала Андрюшу, и прижалась ко мне крепко, и я чувствовал её слёзы на своей шее, её дрожь, её облегчение и её благодарность.

– Я так боялась, – прошептала она. – Я так боялась, что не увижу его больше.

– Всё, – сказал я. – Всё закончилось. Она больше никогда к нам не подойдёт. Никогда.

Вика выбежала из дома, потому что услышала голоса, и увидела Андрюшу на руках у мамы, и закричала радостно и громко, и подбежала ко мне, обняла меня, потом Таню, потом Андрюшу, и она целовала его маленькие ручки, и она смеялась и плакала одновременно.

– Брат вернулся! – кричала она. – Брат вернулся!

Она прыгала вокруг нас, не в силах сдержать радость, и я смотрел на них, на мою семью, на моих детей и на мою жену, и понимал, что я счастлив, по-настоящему счастлив, впервые за эти дни, впервые за эту вечность.

Я выдохнул полной грудью, потому что всё, кошмар закончился, она больше не придёт, больше не заберёт и больше не разрушит, и я не позволю.

На следующий день я усилил охрану вдвое и втрое, я поставил камеры везде – в саду, во дворе, у ворот и в доме, я нанял дополнительных охранников, лучших и профессионалов, и теперь за каждым шагом моей семьи следили каждую минуту и каждую секунду, Таня не могла выйти в сад без сопровождения, Вика не могла играть во дворе без охраны, Андрюша не мог спать в коляске без наблюдения, и я не позволю больше никогда и никому.

Таня сначала злилась, она говорила, что это слишком, что она не может так жить и что это тюрьма, но я был непреклонен.

– Это не тюрьма, – сказал я, глядя ей прямо в глаза. – Это безопасность. Твоя. Детей. Наша. Я не переживу, если что-то случится снова. Я не переживу, если потеряю вас. Слышишь? Я не переживу.

Она посмотрела на меня долго и внимательно, и кивнула, потому что поняла, поняла, что я не могу иначе, что страх внутри меня не уйдёт никогда и что я буду оберегать их до последнего вздоха.

Суд над Лерой состоялся через месяц, и я был там каждый день и каждое заседание, я сидел на скамье и смотрел на неё, на женщину, которая украла моего сына и которая хотела разрушить мою семью, и она сидела на скамье подсудимых в сером, без макияжа и без причёски, постаревшая и потухшая, и она не смотрела на меня ни разу, она смотрела в пол, или в стену, или на свои руки в наручниках.

Её обвиняли в похищении, в вымогательстве, в угрозах и ещё в одном, о чём я узнал только на суде, о чём не знал и о чём никто не знал.

Она бросила своего ребёнка в детский дом, подкинула, просто оставила у порога в коробке с запиской «Не могу» и ушла, ребёнок, от которого она хотела избавиться, ребёнок, которого она хотела использовать, ребёнок, который был не нужен никому, даже ей.

Я слушал это и не мог поверить, потому что женщина, которая кричала о материнстве, которая требовала признания и которая говорила о любви к ребёнку, бросила его как ненужную вещь, как мусор, как что-то, что мешало ей жить.

– Вы понимаете, что вы сделали? – спросил судья, и голос его был твёрдым, но в нём слышалась горечь. – Вы понимаете, что ваш ребёнок мог погибнуть? Что он мог замёрзнуть? Умереть от голода? Вы понимаете?

– Понимаю, – сказала она, и голос был пустым, без эмоций, без слёз и без раскаяния.

– Почему вы это сделали?

– Я не хотела его. Я не хотела быть матерью. Я хотела другую жизнь. Я хотела… – она замолчала и посмотрела на меня, впервые, и в её глазах было что-то, что я не мог понять, зависть, ненависть или отчаяние.

– Вы хотели разрушить чужую семью, – сказал судья. – Вы хотели забрать чужого ребёнка. Вы хотели получить деньги. Вы хотели всё. Но вы не хотели своего собственного ребёнка. Вы бросили его. Вы предали его. Вы – мать, которая отказалась от материнства.

Она молчала и смотрела на меня, и я смотрел на неё без жалости и без ненависти, я просто смотрел на женщину, которая разрушила себя своими руками, своими желаниями и своей злобой.

Суд длился три дня, и три дня я слушал свидетелей, полицейских, врачей и её, и в конце, когда все слова были сказаны, судья вынес приговор.

– Гражданка Лера, – сказал он. – Вы признаны виновной в похищении человека, в вымогательстве, в угрозах, в оставлении ребёнка в опасности и в отказе от материнства. Суд приговаривает вас к восьми годам лишения свободы с отбыванием наказания в колонии общего режима.

Она выслушала приговор молча, не заплакала, не закричала и не упала в обморок, она просто кивнула и отвела взгляд, и её увели в наручниках, в сером, в никуда.

Я вышел из зала суда, и на улице светило солнце, и я вдохнул полной грудью, потому что всё закончилось, она больше не вернётся, она больше не заберёт и она больше не разрушит, и я поехал домой, к Тане, к Вике, к Андрюше, к моей семье, к моей жизни и к моему счастью.

Глава 41

Глава 41

Таня

После того как Андрюшу вернули, я не могла спать, совсем, ни ночью и ни днём, потому что сон исчез из моей жизни, растворился, как будто его никогда и не было, и я лежала рядом с ним – в кроватке, или на кровати, или на диване, где угодно, лишь бы рядом – и смотрела на него, слушала его дыхание, смотрела, как поднимается и опускается его маленькая грудь, как шевелятся его реснички, как сжимаются его пальчики, и не могла сомкнуть глаз, каждую минуту, каждую секунду, потому что я боялась, боялась, что если закрою глаза – он исчезнет, что я открою их – и его не будет, что всё повторится снова и опять, и я боялась.

Страх не уходил, он жил во мне, поселился где-то глубоко, в самом сердце, и не собирался уходить, он был со мной каждую минуту и каждую секунду, когда я смотрела на Андрюшу, когда я держала его на руках, когда я кормила его, когда я купала его, когда я просто сидела рядом, и страх был везде, он был всегда.

Игнат видел это и чувствовал, он не спал вместе со мной, он лежал рядом, гладил мою руку, мои волосы, мою спину, он не говорил много, он просто был рядом, тихо и нежно, и слова, которые я не всегда слышала, я чувствовала, потому что чувствовала его голос и чувствовала его любовь.

– Танюшка, – шептал он. – Спи. Я здесь. Я рядом. Я никуда не уйду.

– Я не могу, – отвечала я. – Я не могу спать. Я боюсь.

– Чего ты боишься? – спрашивал он, и в его голосе была нежность, настоящая и глубокая.

– Что он исчезнет. Что я проснусь – и его не будет. Что она вернётся. Что заберёт его снова. Я боюсь, Игнат. Я так боюсь.

Он обнимал меня крепко и прижимал к себе так, что я чувствовала его сердце, ровное и спокойное, и я чувствовала его тепло, его силу и его защиту, всё, что он мог мне дать, всё, что у него было.

– Она не вернётся, – говорил он. – Она в тюрьме. Она больше никогда нас не тронет. Слышишь? Никогда.

– А если…

– Нет никаких «если». Есть только мы. Ты, я, Андрюша, Вика. Наша семья. Всё остальное – прошлое. Оно не имеет значения.

Я слушала его и верила, и не верила одновременно, потому что страх сидел глубоко внутри, он не уходил, он ждал каждую минуту и каждую секунду.

Днём я не могла отпустить Андрюшу ни на шаг, я носила его на руках, даже когда он спал, даже когда он ел, даже когда он просто лежал в кроватке, я сидела рядом, смотрела на него и не могла отойти, потому что боялась, что если отвернусь – его не будет.

Игнат видел это, он подходил ко мне, брал меня за руку, отводил от кроватки, сажал на диван и смотрел в глаза, долго и внимательно.

– Танюшка, – говорил он. – Ты должна отдохнуть. Ты не спала три дня. Ты не ела. Ты себя изводишь.

– Я не могу, – отвечала я. – Я не могу его оставить. Я не могу.

– Можешь. Я здесь. Я посмотрю за ним. Я никуда не уйду. Ни на минуту.

– Игнат…

– Танюшка, посмотри на меня. Я люблю его. Так же, как ты. Я не позволю ничего плохого. Слышишь? Ничего.

Я смотрела на него, на его глаза, уставшие, но полные любви, и кивала, и отходила на минуту, на две, на пять, и возвращалась, и снова смотрела на Андрюшу, и снова боялась.

Так прошла неделя, неделя, наполненная страхом, неделя, наполненная любовью, неделя, наполненная Игнатом, его руками, его словами и его теплом, и он не отходил от меня ни на шаг, он водил меня гулять в сад под охраной, он держал меня за руку крепко, он говорил со мной обо всём, о нас, о детях и о будущем, и он не давал мне замкнуться, не давал мне утонуть в страхе.

– Танюшка, – сказал он однажды вечером. – Ты помнишь, как мы познакомились?

– Помню, – ответила я. – Ты был холодным. Закрытым. Ты смотрел на меня, как на жука под микроскопом.

– Я смотрел на тебя, как на чудо, – сказал он. – Я не мог поверить, что такая девушка, как ты, пришла ко мне. Что ты согласилась остаться. Что ты полюбила меня. Я не верил. До сих пор не верю.

– Игнат…

– Ты – моя жизнь. Ты – моё всё. И я не позволю никому. Никогда. Разрушить это. Слышишь?

– Слышу.

Он обнял меня и прижал к себе, и я почувствовала, как что-то внутри меня отпускает, что-то маленькое, но важное, и страх не ушёл, но стал тише, слабее и меньше.

Я стала спать по ночам рядом с Андрюшей и рядом с Игнатом, я стала есть по утрам с ним, с Викой и с Андрюшей, я стала улыбаться иногда, когда смотрела на них, на мою семью и на мою жизнь.

Страх остался где-то внутри, он не ушёл, но я научилась с ним жить, потому что знала – я не одна, со мной был Игнат, со мной были дети, со мной была любовь, а любовь сильнее страха, и я знала это теперь точно.