Текст книги "Маленькая торговка спичками из Кабула"

Автор книги: Диана Мохаммади

Соавторы: Мари Бурро
сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 10 страниц)

22
Пятница

Это единственный выходной день на неделе. Улицы пусты. Кажется, город усыпили. Лихорадочный ритм будних дней уступил место неторопливому течению времени. Кажется, что даже велосипеды едут медленнее, чем обычно.

Я люблю пятницу, потому что только в этот день в городе можно услышать звуки природы. Пение малиновки вместо автомобильных сигналов. Шум ветра вместо криков уличных продавцов, предлагающих мороженое летом и газировку зимой. Это один из тех редких дней, когда можно себе позволить легкую рассеянность. Переходя дорогу, например. В пятницу шанс выжить увеличивается в сотни раз. А в остальном это обычный день. Мама отправляет нас на улицу, что бы мы дома не маялись от безделья. Она разделила Кабул на кварталы: у каждого из нас своя территория. Несколько месяцев назад моим участком была Чикен-стрит. Но там много мужчин, учитывая мой возраст, мама решила отправить меня в другой квартал. Я передала эстафету своему младшему брату Билалу. Теперь моя территория – это лицей Амани. В этом квартале иностранцев больше всего по пятницам. Я продаю разноцветные шали с блестками. Иностранцы любят, когда у них целый набор платков, подходящих по цвету к разной одежде. Это единственное, чем они могут пощеголять здесь. Я покупаю платки на базаре по 100 афгани, а продаю – по 250. Иногда дороже, когда чувствую, что можно воспользоваться ситуацией. Я не люблю попрошайничать. Но когда меня начинают жалеть, когда на меня смотрят искренне и доброжелательно, меня уже не мучит совесть, и я смело говорю цену. Это святое правило: я никогда не пользуюсь своим положением маленькой нищенки. Билал продает календари. Он ласково окликает прохожих на улице. Билал из таких людей, у которых все на лице написано. Он не умеет лгать, он добряк. У него ни во взгляде, ни в жестах нет грубости, которой отличаются уличные дети. Билал никогда не жалуется. Он действует. Уже в восемь лет ему стало понятно, что он основное звено нашей семейной цепи. Два доллара, которые он зарабатывает, – это наш ужин. Он каждый день идет работать на улицу с особым задором. Мне нравится это слово «задор». В нем есть какая-то ритмичность. Именно поэтому задор никому не даст сидеть на месте. Но задор моего братца для меня – как удар в живот. В восемь лет у него могли бы быть другие радости, другие цели, он мог бы думать не только о том, что нужно кормить семью. Каждый день я отвожу его к Бамиан-Гэллери, где продают деревянную мебель, которая пахнет еще свежей патиной. Этот запах смешивается с запахом бензина, на котором работают маленькие генераторы возле каждого магазина. Когда заходит покупатель, продавец включает генератор, который с шумом производит несколько ватт электроэнергии. Мне нравится владелец Бамиан-Гэллери. Он говорит по-английски и знает несколько слов по-французски. Мы говорим друг другу: «Бонжур!» с удовольствием и чувством собственного превосходства оттого, что нас никто вокруг не понимает. Возле Бамиан-Гэллери Билал встречается с Ахмедом, ему тоже восемь лет. Мне нравится Ахмед. У него огромные сияющие глаза во все лицо – голубые или зеленые – это зависит от света. Густые черные ресницы делают его взгляд еще более выразительным. Они такие длинные, что отбрасывают тени на щеки. Ахмед продает «Kabul Weekly», одну из трех независимых газет на английском, дари и пушту. Он работает, чтобы помочь отцу оплатить лечение матери, которой необходим диализ. Конечно, в Афганистане диализ не делают. Для этого нужно ехать в Пакистан. Живущие в Кабуле французы называют Билала и Ахмеда «парижскими мальчишками», потому что они со своими реваншистскими лицами, неожиданными насмешками и колкими остротами похожи на двух Гаврошей. Когда Билал с Ахмедом, я за него спокойна. Я знаю, что мои друзья Энайатуллах и Мухаммед краем глаза присматривают за ними.

Атмосфера на Чикен-стрит всегда напряженная. Банды уличных мальчишек сражаются за нескольких прохожих-иностранцев, которые уже сто тысяч раз пожалели, что решили пойти по этой улице! Продавцы прогоняют нас с улицы, обвиняя в том, что мы своими приставаниями отпугиваем покупателей. Мальчишки пользуются этой толкотней, чтобы что-нибудь стащить. Продавцы об этом знают, но, мне кажется, они предпочитают, чтобы их время от времени обворовывали понемножку, чем один раз, но по-крупному. Здесь все друг друга знают, все друг с другом уже тысячу раз ругались, но каждый день в один и тот же час они вновь встречаются всё на том же месте. Потому что ни у кого нет другого выбора. Но Билал и Ахмед не из таких. Они работают сплоченно, в паре, несмотря на неудачные дни и ссоры с другими мальчишками.

Самоотверженность этих мальчишек меня воодушевляет, и я продолжаю путь. Я выхожу на центральную улицу Шараи-Ансари. Иду по правой стороне, оставляя позади многоэтажные дома, которые стали покрывать стеклом, чтобы скрыть их ветхость под этим дешевым прозрачным лаком. Я не люблю Шараи-Ансари. На этой улице всегда полно попрошаек. Дети постоянно пристают и просят дать хоть один афгани. Женщины в паранджах с больными детьми протягивают больничные рецепты, прося денег на лечение. Инвалид без рук и без ног каждый день сидит на одном и том же месте. На нем черный тюрбан и белая майка, из-под которой виднеются мускулы. Для него выражения «с распростертыми объятиями» просто не существует. Он передвигается, раскачивая грудь вперед-назад и упираясь в землю обрубками рук. И летом, и зимой. Еще здесь есть слепой старик: его сынишка лавирует между машинами, машинально стучит в окна и просит денег. Еще несколько мальчишек суют прохожим под нос зерна чапанди [20]20
  Чапанди – зерна, которые, по преданию, отводят злую судьбу и «дурной глаз».


[Закрыть], тлеющие в консервной банке, подвешенной к обрубку железного лома. По поверью, их едкий запах отгоняет злую судьбу. От него меня сразу же начинает тошнить. Я всегда довольно грубо отгоняю поджигателей чапанди.

Дойдя до конца улицы, я поворачиваю налево и выхожу на площадь Шерпур. Передо мной вход в министерство внутренних дел, возле которого стоят старинные пушки. В центре перекрестка – полицейский, которого я очень хорошо знаю. Он похож на клоуна или на марионетку. Увидев меня, он со всей силы дует в свисток, этот пронзительный свист как нельзя лучше вписывается в дуэль двух машин, которые затеяли сражаться друг с другом в святую пятницу. Я иду дальше, в знак благодарности небрежно помахав полицейскому правой рукой. Прямо передо мной – дипломатический квартал. Десять часов утра, я уже прохожу через первые заграждения. Это место называется «квартал стен». Тяжелые бетонные тумбы против терактов смертников, колючая проволока, чтобы никто не мог войти, квартал все время находится под наблюдением военных. Автомобили въезжают сюда по пропускам. Это первый показатель того, что в Кабуле становится небезопасно. Это такой механизм: чем больше в городе терактов, тем больше бетонных тумб появляется на улицах, тем больше дорог перегораживается. Рядом с лицеем Амани я встречаю свою сестру Бассиру. Она торговала здесь ранним утром, теперь я сменю ее. Бассира младше меня на год. Мы похожи, как близнецы, только движения у нее более резкие, нервные и агрессивные. Бассира очень веселая. Она ничего не принимает близко к сердцу. Работа на улице для нее всего лишь роль, которую она играет. У нее даже есть сценический псевдоним. Ее называют Ариана. На улицах Ариана отшлифовывает свою роль. Квартал, по которому она ходит взад-вперед, – замечательные декорации. Прохожие – безучастные зрители. Но Ариана не хочет признаться себе в том, что не справляется с этой ролью из-за своей наивности.

23
«Мой дорогой»

Жаан. Это одно из моих любимых слов. Я хорошо чувствую красоту языка, особенно ритм слов. Я люблю слова однородные, круглые. Люблю, когда они щелкают и разбиваются вдребезги. Жаан – это нежное и открытое слово. Чтобы его произнести, нужно широко открыть рот.

Губы должны быть немного выставлены вперед, как будто в ожидании поцелуя. А язык должен сильно удариться о нижние зубы. Жаан…

Это слово ставится после имени, в знак любви и уважения. Его хочется растягивать. Жаан. И повторять. Жаан. Оно делает фразу ритмичной. Наверно, это слово, которое в Афганистане в течение дня повторяют чаще всего. Четыре буквы, чтобы выразить нежность. Четыре буквы – неважно для какого рода – женского или мужского. Жаан – это самое общее слово для всех афганцев. В каждом предложении оно напоминает нам о взаимном уважении, об уважении, которое мы должны испытывать к своим близким.

Наверно, я так чувствительна к музыке языка потому, что мы в школе часто слушаем монотонное чтение Корана. Я обожаю мою учительницу религии. Она нежная, как мед, и красивая, как жасмин. Это единственное арабское выражение, которое я помню. Мадмуазель Фарида носит зеленый костюм: длинную юбку и слегка обтягивающий пиджак. На голове у нее черный платок с вышивкой, подчеркивающей линию лба там, где уже растут волосы. Это один из тех редких уроков, на которых работает весь класс. Когда она входит, мы, все тридцать три девочки, поднимаемся как одна и хором приветствуем ее традиционным «салам аллейкум». С религией не шутят. Когда мадмуазель Фарида начинает говорить, мне хочется закрыть глаза и отдаться во власть ее слов, которые, словно в невесомости, плавают в моем ватном сознании. У нее такой чистый голос, немного хриплый, но не грубый. У нее есть легкий акцент. Я думаю, она из Эрата – крупного города на западе, граничащего с Ираном. Когда она начинает читать Коран, меня обволакивает какое-то блаженство. Я не все понимаю и часто коверкаю арабские слова, которые трудно произносить. Но это делает язык еще более привлекательным. Уроки религии заставили меня начать писать стихи. Я пишу их тайком, дома по вечерам или рано утром, когда все спят. Маме не нравится, когда она видит, что я что-то пишу. Она не умеет читать и поэтому все время думает, что я пишу что-то плохое. Иногда я читаю свои стихи сестрам, они хвалят меня. Вот последнее из моих стихотворений: «Я ничего плохого не сделала в этом мире. Я только попросила у Бога прощения. Я посмотрела на Него, вот и все, что я сделала плохого». Я пишу много стихов. Это маленькие истории из трех строк. Меня часто вдохновляют какие-нибудь события. А иногда я просто подбираю слова по созвучию. Я пишу одним разом, без зачеркиваний. Иногда я просыпаюсь посреди ночи оттого, что меня мучит какое-нибудь слово. И я приберегаю его в каком-нибудь укромном уголке своей головы для нового стихотворения. Я всегда пишу в одной и той же тетради. Перечитывая свои стихи, я понимаю, что это дневник моих чувств. Я пишу о любви, об уходящем времени, о политике. Мне хочется, чтобы слова звучали. Чтобы они пронзали чистую страницу. Чтобы они нарушали все правила приличия. Мой любимый поэт – Руми [21]21
  Руми – родился в г. Балх в 1207 г., умер в Конье (Турция) в 1273 г. – персидский мусульманский мистик, оказавший большое влияние на суфизм. Был тайно связан с орденом «Танцующие дервиши».


[Закрыть]. Это самый известный персидский мистик. Его стихи учат в школе. Он написал книгу из пятидесяти тысяч стихотворений, «Маснави». Вот одно из них: «Чтобы говорить, слушай, ибо это необходимо, слушай сначала и, слушая, учись говорить». Или вот еще: «Если вы думаете о розе – вы розовый сад, но если вы думаете о шипах, то вы растопка для печки». Что мне нравится в поэзии, так это то, что она все время притворяется бесстыдной. Каждый прочитывает в ней то, что хочет прочесть. Мне нравится, что в моих стихах есть скрытый смысл.

– Что ты там еще наделал? – кричит мама. Билал упал и ударился головой. Он споткнулся о таз, который валялся во дворе. В тот вечер электричества почти не было, я включила газовую лампу, чтобы сделать уроки. Мама чистила картошку при свете тандура. Мы с сестрами впятером делали задания по английскому, собравшись в кучку вокруг лампы. Задания по языкам мы всегда делаем все вместе. Так маленькие быстрее запоминают, а большие повторяют уже пройденное. В тот раз мы повторяли формы вежливости – «Shall I go?» Я люблю, когда мы вот так сидим с сестрами. Мы не спорим, не ссоримся: у нас только одно желание – выучить, сделать как можно лучше. А еще мне нравится это чувство солидарности, когда мы друг другу помогаем. Этим мы обязаны Фархаду, нашему старшему брату. Английскому нас учил он. Он приходил из школы и устраивал для нас уроки. Поэтому сейчас мы почти все говорим на языке Шекспира. Жамшед и Билал ходят в немецкую школу. Мы научились у них нескольким словам. Я только начала учить французский. Но я уже делаю, как Фархад: повторяю уроки вслух, чтобы мои братья и сестры учили язык вместе со мной.

Мы остановились на «May I ask you a question?», когда Билал навернулся. Он нечаянно опрокинул блюдо с почищенной картошкой. Уже начало темнеть, он вернулся так поздно, потому что не продал ни одного календаря. Никто из нас не обернулся. Привычка. Билал быстро вытер слезы и лег рядом с нами, чтобы присоединиться к семейному уроку. С нашей мамой формы вежливости излишни.

24
Матадор

Я до смерти боюсь собак. А их на улицах Кабула много. Они бродят голодные, все время ищут что-нибудь поесть. Они худые как скелеты. Кажется, шкуры на их выступающих хребтах вот-вот лопнут, словно тонкая пленка с клоками шерсти. Они воют к смерти. Ночью я часто просыпаюсь от этого воя. Это душераздирающий, почти человеческий крик. Как заходит солнце, улицы переходят во власть собак. Теперь их очередь попрошайничать вместо людей. Летом, когда солнце печет затылок и осушает малейшую лужицу, умирающие от жажды собаки становятся еще более агрессивными. Если я возвращаюсь домой поздно, когда уже начинает темнеть, я всегда ношу в сумке несколько камней для защиты. Собаки ходят по темным улицам сворами. Я инстинктивно чувствую их приближение. Когда меня охватывает страх, я бросаю камни и со всех ног бегу на соседнюю улицу. Я еле дышу, кажется, сердце вот-вот выпрыгнет из груди. Я приседаю на корточки под деревом и застываю. Я прирастаю к его стволу. Я становлюсь неподвижным пнем, который просит только об одном – чтобы его не заметили. И я жду. Жду, когда собаки найдут себе другую добычу и я смогу продолжить свой путь с громко бьющимся от страха сердцем. Чаще всего я стараюсь возвращаться домой вместе с Билалом. С ним мне спокойнее. Билал не хвастун. Но он не боится ни темноты, ни бродячих собак. Для меня он самый настоящий матадор, который, несмотря на свои метр тридцать и двадцать пять килограммов, может запросто разогнать свору собак.

В мае маленьких мальчиков, таких как Билал и Жамшед, стригут наголо. Эта профилактика от вшей – унизительное испытание. Когда они лысые, у них жестокий вид, и, если честно, они похожи на военных. У Жамшеда все зиму были вши. Он расчесал себе голову в кровь, и теперь, когда он лысый, всем видно, что у него на голове черные язвочки с запекшейся кровью. Эта коллективная стрижка овец – знак того, что пришла весна. Младшие школьники похожи на маленьких солдат, по которым прошлись машинкой для стрижки волос. К счастью, это бывает только раз в год. Лысый череп – это некрасиво. У худых мальчиков на затылке проступают кости. Вид у них, как у больных. А толстым нечем больше прикрывать эти противные жирные складки на шее. Голые затылки, выставленные на общее обозрение, кажутся такими неприличными. Тоненькие волоски, которые забыли состричь, вьются возле мочек ушей.

Билал и Жамшед постриглись на одной из улиц, где мы работаем. Теперь они похожи на еще несовершеннолетних солдат, которые патрулируют улицы Кабула. Мне кажется, эта коллективная стрижка – не только норма гигиены, но и еще не стершееся воспоминание о военных годах. Когда бреют наголо – это значит, «прощай, детство». Вспоминаются подготовки к сражениям. Стрижка налысо – это траур по веселому, беззаботному детству.

25
Автобус

Сегодня я вернулась домой в семь вечера. Мама, Халеда и Рохина пили горячий чай. Глаза у них были красные. Мне не хотелось спрашивать, почему. Я ждала, что они сами со мной об этом заговорят. Шукрия и Самира тихонько играли в ладошки, как будто тоже почувствовали, что сегодня вечером лучше не шуметь. Плача, мама по привычке сморкалась в концы темно-синего платка, повязанного на голове, как будто никто ничего не замечает. Глядя на маму, раскрасневшаяся Халеда тоже ревела. И только Рохина смогла объяснить мне, в чем дело. Короче говоря, сегодня утром приходил владелец дома. Его зовут мсье Нессар. Но все называют его «доктор», не потому что он врач, а потому что он преподавал когда-то в университете. Он учился в Политехническом институте в Москве, во времена, когда Афганистан был оккупирован советскими войсками и многие учились в Советском Союзе по обмену. «Доктор» Нессар очень любит хвастаться своим русским прошлым. Приходя за оплатой в начале месяца, вместо «безиар ташакор» он говорит «бальшое спасиба». А уходя, уже в дверях оборачивается, прижав руку к сердцу и слегка улыбаясь, бросает в нашу сторону: «до звиданья», – должно быть, это означает, что он прощается. Мне не нравится его высокомерие. «Доктор» Нессар не злой, но он каждый раз пользуется случаем, чтобы показать вам, что вы не из его мира.

Когда он пришел сегодня, рассказывала мне Рохина, у него, как обычно, было хорошее настроение. Он поприветствовал девочек, сказав что-то приятное каждой из них и потрепав по голове свою любимицу Шукрию. Он спросил, как дела у Фархада, съел вместе с мамой немного винограда и, наконец, перешел к главному. «Доктор» Нессар хочет увеличить плату за дом. Я давно этого ждала, я даже удивилась, что он не сделал этого раньше. Цены растут. Мука стала в два раза дороже, рис тоже. Среднему классу ведь тоже нужно брать где-то деньги. Конечно, для нас это очень плохая новость. Мы еле платим эти сто долларов и едва ли сможем платить больше. «Доктор» Нессар извинился и сказал, что по-другому он не может. Я ему верю. До звиданья…

Угрюмое вечернее собрание. Мама предлагает уйти. Но куда? Мы всю жизнь живем в этом доме. У нас здесь свои привычки, свои воспоминания. Нет, переезжать – это последнее дело. Я мысленно составляю список возможных решений. Он не очень-то длинный: взять в долг деньги, которые мы, возможно, не сможем вернуть, или больше работать в ущерб учебе. Мне едва ли удастся с этим смириться, но придется.

К восьми часам пришел Фархад. Вся семья была убита печальной новостью. Мама, как всегда, сидела съежившись в своем любимом углу, справа в глубине гостиной. Она весь день не переставая плакала о своей несчастной жизни. Это ее конек. У нее был изможденный вид, от которого всем вокруг могло бы стать так же плохо, как и ей. Всем, кроме нас. Платок перекошен, волосы спутаны, руки на круглом выступающем животе, она не издает ничего, кроме жалоб. Вся грязная. Руки черные, оттого что она печет хлеб в печке. Ногти слишком длинные. Нам бывает стыдно за нашу мать, когда к нам в дом приходит кто-нибудь чужой, как «доктор» Нессар, например.

У Фархада напомаженные, зализанные назад волосы и печальные глаза. Когда он приходит домой, у нас как всегда боевая тревога. Нужно везде убрать. Фархад любит порядок. А еще в доме необыкновенно спокойно. Мы не тратим попусту ни слова, ни движения, ни вздохи. Тишина знает свое дело. Напряжение почти невыносимое. Каждый сидит в своей выжидательной позе. Я смотрю в пол. Рохина в пустоту. Халеда не отрывает глаз от Фархада, поглаживая рукой ступню. Малыши держатся за руки.

Фархад долго думал, прежде чем высказать нам свою мысль. Чтобы экономить деньги на арендной плате, нужно купить дом. Для этого надо зарабатывать больше и быстрее. Наша работа на улице не очень-то выгодна, учитывая время, которое мы тратим, и количество денег, которые мы зарабатываем. Поэтому у Фархада возникла идея. Каждый день он наблюдает за микроавтобусами, которые используют в Кабуле в качестве общественного такси. Он узнал у водителей, что проезд в один конец стоит в среднем 2 афгани с человека, а в микроавтобус может набиться до 20 человек. Фархад подсчитал: если он будет работать шофером три часа в день, то сможет зарабатывать еще 150 долларов в месяц. Так мы смогли бы платить 100 долларов за дом, 50 откладывать.

Он уже приметил подержанную «Тойоту Super Custom», которую можно купить. Он подсчитал: «Super Custom» стоит около 400000 афгани, то есть 6000 евро. Для нас это целое состояние. У Фархада есть 2000 евро, которые он отложил себе на свадьбу. Еще 2000 евро можно взять в долг под залог на базаре. Оставшиеся 2000 нам нужно заработать на улице. То есть работать придется еще больше. У меня внутри – пустота. Голова кружится. Я думаю о мсье Нессаре, который не по своей воле поставил нас в затруднительное положение. О папе, который даже не догадывается, что с нами случилось. Я смотрю на всех по кругу. На Фархада, у которого такой решительный вид. На маму, которая опять впала в прострацию. На малышей, которые сидят не двигаясь, боясь даже кашлянуть. Потом опять на Фархада, который с силой приглаживает на себе рубашку без единой складочки. И на маму, которая больше не двигается весь оставшийся вечер.

На следующее утро я просыпаюсь с единственной светлой мыслью. Утро всегда пролетает как ветер – рынок и работа по дому. Теперь на улице придется работать не только днем, но и вечером. Но есть другое решение, о котором я не решаюсь говорить: чтобы Халеда поскорее вышла замуж. Для нее это не будет трагедией, она сама этого хочет всей душой. А приданое, которое маме заплатят за нее, очень поможет нам. Я не хочу быть расчетливой. Я просто вижу наперед, что такое решение помогло бы нам и совсем не навредило бы Халеде. Но все всегда думают, что у меня плохие намерения, поэтому я оставляю этот план при себе.

– Машааллах [22]22
  Машааллах – буквально «на все воля Божья».


[Закрыть], мы все-таки найдем эти деньги. На небе сегодня так же беспокойно, как у меня на душе. После обеда резко стемнело, небо заволокло грозными черными тучами. В три часа было темно, как ночью, поднялся ветер. Жара спала. Я была недовольна, приятный освежающий ветер разогнал всех прохожих, улицы опустели. Такой ветер дует несколько недель в год, весной. Он приносит пыль и песок из пустыни. В течение нескольких минут Кабул покрывается тонким слоем пыли, которая оседает даже в самых укромных уголках города. В том числе и у тебя во рту. Когда после такого ветра сжимаешь зубы, чувствуешь, как на них скрипит песок.

Я спряталась в будке охранников лицея Амани вместе с другими детьми и дорожным полицейским. Обычно буря длится не больше часа. Вдалеке загремел гром. Горы, окружающие Кабул, создают эхо, от него гром становится еще страшнее. Дождь стеной обрушился на город. Для нас, горожан, у такого дождя есть свои преимущества и свои недостатки. Я не говорю о крестьянах, которые постоянно ждут дождя, чтобы улучшить урожай. Для нас дождь – это возможность осадить пыль. В городе, где 80 % дорог не заасфальтированы, это немаловажно. Но говоря «пыль», говоришь «грязь». Улицы быстро превращаются в каток с грязью, липкой, как гончарная глина. Я думаю, поэтому афганцы такие фаталисты. Чтобы не сталкиваться с недостатками, они не думают о преимуществах. Поэтому они никогда не расстраиваются.

Как только дождь закончился, небо сразу же просветлело: ни единого облачка до самого горизонта. За весь день я ничего еще не продала, мне вспомнились слова Фархада и захотелось скорее исправить положение. Поэтому, издали увидев переходящую улицу иностранку, я сразу же окликнула ее и, не задумываясь, побежала к ней, чтобы заработать пару долларов. Мысленно я была уже рядом с ней и показывала ей свои платки. Но мое тело не двигалось. На меня наехал проезжавший мимо велосипедист, ему было никак не объехать меня. Он, наверно, подумал, что я хотела броситься ему под колеса. Мой целлофановый пакет застрял между спицами колеса, и велосипед несколько сантиметров протащил меня по земле. Мне вывернуло руку, и я сильно ударилась о щебень. Я ничего не чувствовала, кроме горящей раны на коже и мелких камушков, которые застряли в ней. Мне стало плохо. Велосипедист наклонился надо мной, я почувствовала его дыхание над своим лбом. Он сказал, что это моя вина: надо было смотреть по сторонам, прежде чем переходить улицу. У меня не было сил даже открыть глаза и сказать ему, что я сама виновата. Мне хотелось умереть там, посреди этой улицы на мокрой, еще теплой от полуденного солнца щебенке. Я чувствовала дыхание человека, который стал меня трясти и бить по щекам. Мне не хотелось пугать его еще больше, я вдруг открыла глаза и поднялась. Я чувствовала себя полностью разбитой. Иностранка исчезла. Наверно, она нырнула в автомобиль с синими буквами – ООН и даже не заметила этой сцены. Велосипедист, мальчик лет восемнадцати, весь бледный от страха, вытаскивал из колеса мой пакет. Я подобрала рассыпавшиеся по земле спички и платки. Он спросил, не хочу ли я, чтобы он меня проводил. Я вежливо ответила: «Нет». Мне было так больно, что совсем не хотелось говорить. Я посмотрела на разорванный рукав своей туники. Теперь придется все объяснять маме. Я пошла за Билалом, Раисой и Жамшедом, чтобы вместе идти домой. Они тоже ничего не продали. Я сказала им, что завтра будет лучше. Когда мы вернулись домой, моя рука распухла и стала в три раза больше. Я отдала свой пакет Жамшеду, мне было так больно, что я не могла ничего нести. Когда мама увидела меня в таком состоянии, она взбесилась. Она сказала, что было бы лучше, если бы я умерла. У нее стало бы меньше проблем.

– С тобой всегда так! Ты ни на что не годишься! Я очень устала и сказала ей, что я тоже хотела бы умереть. Умерев, я обрела бы наконец мир и покой. То, чего у меня здесь нет. Я поднялась в комнату, не поужинав. Нашла старый платок и повязала его через плечо и вокруг шеи, чтобы поддерживать правую руку.

Когда я ложилась спать, мне казалось, что рука у меня зажата в каких-то невидимых клещах.

Я не могла заснуть. Я думала, как же я завтра поеду на рынок, как буду стирать. Бассире и Раисе придется нести в два раза больше, чем обычно. Когда они поднялись наверх спать, Бассира положила рядом со мной кусок хлеба, который спрятала под туникой. Мы часто спорим с сестрами, но они всегда помогают мне в беде. Мы изо всех сил молились, чтобы моя рука быстрее зажила. Потом Бассира и Раиса заснули. А я не спала всю ночь, боль все не проходила.