Текст книги "Маленькая торговка спичками из Кабула"

Автор книги: Диана Мохаммади

Соавторы: Мари Бурро
сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 10 страниц)

31
Побег

Сегодня утром я почувствовала, как мне все надоело. Мне хочется другой жизни. Когда я возвращалась с рынка, солнце светило так ярко, что все щурились и, казалось, смотрели в пустоту. Солнце было уже высоко, и тени на лицах ложились только под глазами и под носом. Мне было так жарко! У меня под платком вспотел затылок. Я подошла к колодцу, чтобы немного смочить лицо. Несколько мальчишек набирали воду в бидоны для стирки, или для заваривания чая, или для теста, из которого пекут хлеб. Или, может быть, для омовения перед молитвой. Я ждала своей очереди. Мальчик лет семи дрался с другим немного постарше, тот обвинял его, что он прошел без очереди. Никто не пытался их разнять, все уже привыкли к этим уличным дракам, которые кончаются так же быстро, как и начинаются. А я только подумала, что новое поколение такое же драчливое, как и поколение наших родителей. К чему нас все это приведет? Маленькая девочка в фиолетовом платье принцессы наполняла бутылку передо мной. Она похожа на куклу: в этой шумной толпе она как чужая. Наполнив бутылку, она ушла, шурша своим фиолетовым платьем. Ее туфельки при каждом шаге попискивали, а на подошве у них загорался красненький огонек. Все дети мечтают теперь о такой обуви.

Я сделала несколько глотков. Невероятно, как вода наполняет тебя энергией, когда ты испытываешь невыносимую жажду. Я не знаю, когда мысль о том, чтобы убежать, пришла мне в голову. Мне так надоела эта потная, удушливая жара. В толпе на рынке я почувствовала себя такой одинокой. Я вдруг вспомнила о мсье Марке. Это американский наемный солдат, который работал в Кабуле. Кажется, он отвечал за безопасность какого-то американского предприятия, но я никогда особо не понимала, в чем состояла его работа. Я предпочитаю этого не знать. Сейчас он в Ираке. Однажды мы с ним разговаривали, и он рассказал мне о Банд-э-Каргах. Это озеро в двенадцати километрах от Кабула. По пятницам, когда у всех выходной, многие семьи устраивают у этого прохладного озера пикники. Мне ужасно захотелось туда поехать. Я по секрету сказала об этом Бассире. Из моих сестер она самая смелая. Она не боится маму и всегда готова участвовать в маленьких авантюрах. Мы с ней все время устраиваем какие-нибудь тайные сговоры. Мы позволяем себе хитрить.

Мы договорились встретиться у школы в 12.20. Но вместо того чтобы идти на уроки, направились к автобусной станции, которая находится напротив министерства внутренних дел. У меня в кармане туники было 5 долларов. Я купила у местного бакалейщика пачку чипсов – моя маленькая слабость – и две холодные содовые, только что из бака со льдом. Мы прошли мимо гостиницы «Мустафа» и продавца кебабов, повернули направо и подошли к небольшой площади, где останавливаются автобусы. На ней толкался народ. Крики смешивались с рычанием выхлопных труб и голосом водителя, объявляющего конечную остановку. Один из автобусов под завязку заполнили новобранцы Национальной афганской армии. На них была полевая форма. Одни спали, опершись головой на стекло. Другие смеялись. Я не слышала их голосов. Но я видела их взгляды. И по ним догадалась, какие грубые шутки раздавались из автобуса. Кругом все было загромождено. Посреди площади стояли автобусы и всякие разные продавцы. На земле, скрючившись, прямо напротив выхлопных труб на чемоданах сидели женщины. У них, должно быть, кружились головы от всех этих газов. Некоторые держали на руках детей. Мне стало жаль их, как же им должно быть жарко под этими синтетическими паранджами. Они ждали мужей или братьев, которые пошли покупать билеты. В этой же сутолоке мальчишки-попрошайки просили подать монетку, торговцы платили бакшиш, чтобы отвезти товар в провинцию, писцы под диктовку писали письма, которые отправлялись далеко живущей родне с ближайшим автобусом. Мне нравится эта автобусная станция. Больше всего я люблю угадывать, откуда тот или иной автобус. Афганистан – это как кладбище слонов. Весь хлам с Запада обретает здесь вторую жизнь. Так же и с автобусами. На некоторых так и осталась надпись «Schiilertransportes», представляю, как удивились бы немецкие школьники, увидев свой старый автобус, до отказа набитый мужиками в тюрбанах! У русских «камазов» вид более важный, в них под тентами перевозят только товары. Итальянский автобус, судя по надписи, видимо, из Рима: поверх слова «Roma» на нем написали «KBL» – то есть Кабул.

– Ну что, Диана, идем? Зендагуй мегзага, жизнь не ждет…

Бассира всегда спешит. Она не такая задумчивая, как я. Я оставила свои размышления и принялась искать нужный нам автобус. Бассира уже говорила с одним из водителей:

– Озеро Банд-э-Каргах? Сегодня туда нет автобуса. Он только по пятницам. Спроси вон у того водителя, по-моему, он останавливается там недалеко. Но там еще пешком придется идти. Автобус действительно проезжал мимо гостиницы «Интерконтиненталь» на северо-западе Кабула, но потом сворачивал на дорогу к Газни. Водитель согласился за 30 афгани довезти нас до развязки с дорогой, которая ведет в Каргах. Было жарко и душно, в автобусе нестерпимо воняло потом. Окна с нашей стороны непонятно почему были заколочены. Но это еще ничего, ко всему прочему у автобуса не было амортизаторов, и судя по всему, уже давно. Его трясло от малейшей выбоины на дороге, и мне от этого стало плохо. Меня жутко затошнило. Бассира дала мне глоток своей содовой. Я закрыла глаза.

Мне казалось, уезжая из города, мы оставляем позади хаос и стресс. Но у водителя, очевидно, не было желания любоваться деревенским пейзажем. Он ехал все быстрее и быстрее, обгонял других, резко поворачивая руль и долго сигналя, – это доставляло ему удовольствие. Теперь к тошноте прибавилась еще и головная боль, и я уже начала жалеть, что ввязалась в эту авантюру. Через час автобус замедлил ход. Водитель сделал знак, что нам пора выходить. Мы выпрыгнули на ходу. Автобус, не останавливаясь, продолжил свою бешеную гонку в Газни.

До озера идти было еще полчаса. Мы шли по земле, раскаленной от полуденного солнца, я сквозь подошвы чувствовала, что температура поднимается до предела. У меня горело все тело. Мы с Бассирой молча шли рядом, вкладывая все моральные и физические силы в эту мучительную ходьбу. На одном из полей мы увидели класс, у которого шел урок математики. Парты стояли прямо на улице. Обычно эти классы для беженцев располагаются в палатках ВК ООН – Верховного комиссариата ООН. Но, наверно, в них было слишком жарко, и учитель решил провести урок на открытом воздухе. Мы издалека услышали, как они повторяют таблицу умножения. Впрочем, мне не стало стыдно за то, что я прогуливаю школу. Иногда полезно изменять самой себе.

Теперь я улыбаюсь, когда вспоминаю этот долгий мучительный путь к счастью – первый раз в жизни увидеть озеро, – но тогда мне казалось, он никогда не кончится. И вдруг я услышала смех детей и плеск воды. Мы были уже близко.

Для вторника народу было многовато. Жара многих из столицы заманила сюда, под тень сосен. Я расстроилась. Для водного рая вода здесь была слишком грязная. Купаться могли только мальчики, но несколько девочек катались на розовом водном велосипеде с лебединой головой, такие привозят из Пакистана.

Мы с Бассирой сели на лужайку, рядом продавали кебабы и газированные напитки. Денег у нас больше не было. Единственное удовольствие, которое мы могли себе позволить, – это снять обувь и дать раскаленным ступням отдохнуть. Но мы все-таки не стали снимать носки, вокруг было слишком много мужчин. Из хрипящих колонок, которые подпитывал генератор, доносилась индийская музыка. Нарушая тишину и покой, которые я так надеялась найти здесь… Когда мы подошли к озеру, было уже два часа. Я подсчитала: если мы хотим вернуться в Кабул к тому времени, когда закончатся уроки, мы не можем оставаться здесь больше часа. Не говоря ни слова, мы с Бассирой покорно смотрели на резвящихся в воде мальчиков, до пояса голых или одетых в белые майки, под которым легко угадывались их тела, они смеялись, заходили в воду и выходили из нее. Плавали они как щенки, громко хлопая руками по воде, на которой еще толком не научились держаться. В те минуты я думала о том, что мы горный народ. Вне своей среды мы чувствуем себя потерянными. Один из пловцов, скрестив руки, задумчиво лежал на спине посреди озера. Как бревно. Он как будто сливался с природой, вдали от берега с его шумом и криками. Удивительно, но ему я позавидовала. Я никогда не решусь даже ногу в воду окунуть. Богатые могут брать напрокат коврики и, растянувшись, отдыхать под холщовым навесом. Это стоит 500 афгани или 10 долларов в день. Не знаю, кто теперь, после того как все подорожало, может себе такое позволить. Даже водный велосипед напрокат – 50 афгани за 30 минут – это неимоверная роскошь. На сей раз мы с Бассирой вели себя благоразумно и решили долго не задерживаться. Мы нашли таксиста, который вез какую-то семью, он удивился, что мы, девочки, одни на озере, и добродушно согласился подвезти нас бесплатно. Мы забились в багажник его «Пежо-Брейка». Нас высадили в Карте-Сех, в пригороде Кабула, там мы сели на автобус. Стоило только отъехать от города, и уже начинаешь по нему скучать. Это как вновь увидеть знакомое лицо.

32
Четырнадцать лет

Этой ночью на Кабул сбросили три ракеты. Вообще-то я редко их слышу. Обычно ракеты пускают в американское посольство, которое находится на другом конце города, у перекрестка Массуда. Чаще всего от них больше разрухи, чем пострадавших, потому что они падают куда попало, а иногда даже не взрываются. Фархад говорит, что эти ракеты лежат на складах со времен советской оккупации и что пусковые установки для них уже заржавели. Один из наших соседей летом спит на крыше, он рассказывал Фархаду, что несколько недель назад, когда была ясная погода, он издалека видел, как обстреливают Вардак и Капизу. Это провинции рядом с Кабулом, в которых, по-видимому, располагаются талибы. Сосед даже пошутил, что он, мол, привык засыпать по шум боевых самолетов, кружащих над городом. Я еще раз подумала о том, какое странное это лето. Мы снова начали говорить о войне.

Я никак не могу избавиться от своего ужасного недостатка: я все считаю. Я забегаю вперед. Даже не знаю, откуда эта страсть. Может, это такой способ не бояться будущего, которое я пытаюсь представить заранее. Например, я часто думаю о том, сколько лет мне осталось до замужества.

Я дала зарок, что никогда не выйду замуж, но я знаю, что избежать этого будет сложно. Когда живешь вопреки чему-то, препятствия, встречающиеся на твоем пути, всегда оказываются более трудными и непреодолимыми. Я это хорошо знаю. Хватит ли мне сил бороться с неизбежной судьбой? И смелости отстаивать свои убеждения?

Я думаю, в тринадцать лет легко говорить: «Я? Да никогда в жизни!». С возрастом учишься идти на уступки, поэтому-то я и не хочу взрослеть. Странный день: я думаю об условностях. Могу ли я сейчас понять, что за ними скрывается? Я предпочитаю о них не думать.

Я устала постоянно чувствовать себя в опасности. Жизнь, будущее, повседневность – надо всем печать неопределенности. Единственное, что меня утешает, так это то, что три старшие сестры еще не замужем. Сначала их очередь. Иншаллах! У меня еще есть несколько лет.

Есть еще одна дата, которая не дает мне покоя. Мама говорила мне о ней чуть больше месяца назад. Она сказала мне, что в четырнадцать лет я буду болеть. Чтобы меня успокоить, она сказала, что все девочки в этом возрасте начинают болеть. Через некоторое время я спросила у своих сестер, что это за болезнь, но они не захотели мне рассказывать. Они сказали: «Сама увидишь». Остался год. Я ненавижу эту черту нашей культуры. Открыто и ясно никто ничего не говорит. Особенно когда речь идет о теле или о болезнях. В нашем школьном учебнике по биологии нет ни картинок, ни схем. На последнем уроке мы проходили клетку. Учительница целых два часа объясняла нам, что наше тело состоит из клеток. А мы даже не знаем, на что похожа эта самая клетка! Я терпеть не могу это смиренное незнание. По телевизору идет передача, которая называется «Да-Буслан-абу-Али». В ней рассказывается о больнице. Конечно, сценарий у нее очень целомудренный. Единственное, что в ней ценно, так это информация о болезнях и принципах работы человеческого организма. Все объясняется туманно, при помощи каких-то метафор. Смысл до такой степени затуманен, что его невозможно уловить. Я все время думаю: кто же на самом деле хоть что-то понимает в этой передаче? Мама часто смотрит ее с моими сестрами. Мне пока еще не разрешают. Может, в четырнадцать разрешат, когда я тоже начну болеть…

Сегодня утром пришла хорошая новость, а за ней сразу – плохая. Я начну с хорошей: завтра утром приедет папа, на несколько дней. Плохая: он приезжает на похороны своей матери, которая умерла вчера вечером от старости. Судя по тому, что поняла мама, папина мать шла по тропинке, возвращаясь домой с базара. Там ее и нашли дети, она мертвая лежала на земле. У нее остановилось сердце, может быть, от жары. Фархад и Фавад уехали в Гуль-Дара на похороны. Ее похоронят до темноты. Папа уже не успеет.

Мне грустно, что бабушка умерла, я ее любила. Мне немного стыдно, потому что я так никогда ее и не целовала. У нее на подбородке были длинные завивающиеся волоски. Они кололись, когда она кого-нибудь целовала.

Мне хочется вспомнить ее лицо. У него была необычная форма. Круглые пухлые щеки, несмотря на старость и жизнь, полную трагедий. Подбородок, казалось, выступал немного вперед. Над носом была глубокая морщина, как будто она всю жизнь хмурила брови. Все вместе это было похоже на сердечко и делало бабушку очень милой. Когда ее спрашивали, сколько ей лет, она каждый год отвечала: пятьдесят два. Может быть, она просто-напросто понимала, что годы для нее уже не имеют значения, что ее серая жизнь теперь измеряется сменой времен года, сменой дня и ночи?

Мама сказала нам, что бабушка умерла, возвращаясь с рынка. Мне от этого не грустно. Я думаю, Аллах о ней позаботится. Бабушка ничего плохого в своей жизни не сделала.

Папа позвонил и сказал, что в 8.20 сядет в автобус в Пешаваре. Если ему повезет и он быстро проедет границу, то к вечеру он будет уже дома. Мне не терпится его увидеть! Мама велела нам помыться, сегодня в виде исключения мы не идем в школу, мы будем убирать дом к папиному приезду. Я пыталась сосредоточиться на мысли о том, что он приедет, чтобы воспоминания о смерти бабушки не портили радость. У мамы восторженный вид. Давно я не видела ее такой активной. Она отправила Шукрию и Самиру за мукой на базар рядом с домом. Она хочет приготовить папино любимое блюдо. Манты. Это что-то вроде пельменей с мясом, которые подают с красной фасолью и сметаной. Я счастлива. Я люблю такие вот особые дни, когда наш привычный распорядок резко меняется. Конечно, хотелось бы, чтобы повод был более радостным.

Папа приехал ровно в семь вечера. Мы все сидели в гостиной. Только Фархад и Фавад еще не вернулись из Гуль-Дара. При его появлении мы подскочили от радости. Шукрия и Самира закрыли лица коленками. Мы, старшие, вели себя более сдержанно. Мы окружили папу, начали засыпать его вопросами. Мне показалось, что он сильно похудел. Его лицо вытянулось и пожелтело. Сколько же лет прошло с тех пор, как он уехал? Он так постарел…

После восторженных объятий и поцелуев все как-то застеснялись. Столько времени прошло, и мы не знали, о чем говорить. Скорее, не знали, с чего начать. Папа решил прервать тишину и сказал, что привез нам подарки. Он пошел на улицу за своими вещами, которые оставил у входа. Я глазам своим не поверила. Они были завернуты в то же китайское одеяло, которое он взял с собой, когда уходил. Боже! Неужели его жизнь совсем не изменилась, если у него все то же одеяло, что и два года назад? В каких условиях он живет? Меня беспокоит его вид. Шукрие и Самире достались пластмассовые куклы с длинными волосами, которым можно делать какие хочешь прически. Нам, старшим, – панджаби с подходящими по цвету туниками. Мне – оранжевая с тонкими зелеными полосками. Маме – новый заварочный чайник. Кажется, она довольна, несмотря на застывшее выражение лица.

Мы сидели с папой допоздна. Он попросил Рохину принести таз с водой, чтобы сделать узус, вечернее омовение. Рохина не торопилась, отцу пришлось повторить еще раз, он уже начал раздражаться. Он никогда больше трех раз не повторяет. Мы это знаем. Потом он раздражается и наказывает. Мне не хотелось, чтобы этот вечер омрачила хоть малейшая ссора, поэтому я пошла за тазом вместо Рохины. Мне хотелось уснуть с воспоминаниями о почти удавшемся дне.

На этой неделе я пытаюсь восстановить ход событий. Я поняла, что отец, которого никогда нет с нами, все-таки живет ради нас. В морщинах, избороздивших его лицо, я прочла, что ему небезразлична наша судьба, и напрасно я упрекаю его в минуты тоски. На этой неделе у меня было ощущение, что мы настоящая семья. С отцом, который с нами, и матерью, которая мужественно справляется с хозяйством. Это памятная неделя в истории семьи Мохаммади! В пятницу мы все вместе поехали в Гуль-Дара, в дом, где жила бабушка. Мама испекла пироги, мы купили чай. Это традиция. В течение сорока дней после смерти семья покойного принимает гостей, ест с ними, поминая усопшего. Это была радостная встреча, потому что бабушка была уже старой и все знали, что она скоро умрет. А для моего отца это была радостная возможность встретиться со своей семьей, которую он давно уже не видел.

Мне бы хотелось, чтобы все проблемы остались позади. Собравшись всей семьей, мы вновь заговорили о покупке микроавтобуса. Папа считает, что это хорошая идея. Он отдаст Фархаду деньги, которые ему удалось отложить за два года в Пакистане. Если добавить к ним сбережения Фархада и деньги, которые мы возьмем под залог на базаре, то нам вполне хватит на микроавтобус. Эта новость так перевозбудила меня, что отец посоветовал мне выйти на улицу с одним из братьев и подышать воздухом. Мне бы так хотелось, чтобы нам больше не нужно было работать на улице. Я знаю, что родители сами страдают от того, что им приходится заставлять нас этим заниматься. И все же я немного сержусь на них за это.

Сегодня папа впервые за последние два года прошелся по улицам Кабула. Он ходил поздороваться с семьей брата, которая живет на Карте-Парван – другом холме на западе Кабула. Когда он вернулся, я увидела, что у него печальный взгляд. Отец, так восхищавшийся своим городом, больше не узнавал его. Он чувствовал себя чужим в этих водоворотах Кабула. Он не мог найти тех знакомых дружеских черт, которые, казалось, были здесь еще вчера: запах свежего хлеба, виднеющаяся вдали гора Хинду-Куш. Ему кажется, что город сошел с ума.

Папа часто говорит: «Чтобы понять Кабул, нужно посмотреть на него с высоты». Поэтому в пятницу мы всей семьей пошли на Холм королевских могил. Здесь похоронены все наши правители, отсюда они присматривают за городом. Наш последний король, Захир-Шах, был похоронен здесь в июле 2007 года. Вся наша семья любила этого старого полиглота. Каждое утро он читал газету на французском – дань памяти тем временам, когда он учился во Франции. Для моего отца он был одним из последних интеллектуалов, который путешествовал и делился своей любовью к чтению и письму с литературным миром Франции и Соединенных Штатов. Удивительно, что этот человек восьмидесяти лет стал воплощением открытости. Больше того, папа говорит, что Хамид Карзай слишком закрыт, слишком привязан к пуштунским кланам. А Захир-Шах, как утверждает папа, был вне национальностей. Дома мы часто говорим о политике. Король – тот редкий персонаж, которого никто никогда не критикует.

С Холма королевских могил мы увидели город критичным взглядом отца: улица Джади-Майванд выпускала поток трясущихся желтых такси сверху вниз, туда, где раньше был Шор-Базар – крытый рынок, где работали калифа – потомственные ремесленники. Кустарным промыслам или цехам пришлось уступить место многоэтажным жилым домам с оконными стеклами золотого или фисташкового цвета, которые выделяются из общего пейзажа. Чтобы услышать сердцебиение Кабула прежних времен, нужно пройти по узким улочкам в глубине города. Лавочники, писцы, продавцы птиц, тканей и ковров, торговцы скобяным товаром. Воспоминания детства моего отца рассеялись по городу, уступив место тому, что афганцы в честь фильма назвали Титаник-Сити, символу современности и открытости западному миру. Это название уже вошло в повседневную речь, и папу раздражает, когда он слышит от нас «стрижка а-ля Титаник» или «куртка а-ля Титаник». Он не хочет, чтобы его дети были похожи на всех остальных. Мне кажется, он сходит с ума, когда видит, с какой скоростью все изменяется. Далее Фархад уступил моде и стал носить джинсы с заниженной талией и стрижку а-ля Терр Наам, названную так в честь одной из звезд Боливуда. Отец смутился, когда мы с хохотом рассказали ему, что Шор-Базар переименовали теперь в Буш-Базар, потому что теперь на нем продают продукты, привезенные прямо из Америки. Папа захотел отвести нас в Карте-Нау, на рынок, где продавали дерево. Контраст между средневековым трудом поденщиков и богатством «новых афганцев» здесь ярче всего. Поденщики с лопатами в руках стоят на одном из перекрестков и ждут, когда их за несколько афгани в день наймет какое-нибудь строительное предприятие.

Некоторые возят тележки с поленьями. Это уже не люди. Их спины сгорблены под тяжестью собственных страданий. На телах от чрезмерной худобы кругом проступают кости. Головы все время опущены вниз, как будто они хотят подобрать свою упавшую на землю молодость. Мне плохо, когда я вижу этих людей, скрюченных под грузом собственных лет. Потому что они ужасно похожи на ослов и волов, работающих в поле. Чего можно ждать от страны, где люди отнимают работу у животных?

В этом же квартале Карте-Нау, как гриб, вырос Голден-Сити, его построили частные инвесторы. Двадцать шикарных домов в стиле, лишенном всякого вкуса, были распроданы за два месяца по 500000 долларов каждый. Отец был потрясен. Теперь он понял, среди чего мы живем вот уже несколько лет. Культ денег восторжествовал над традиционным афганским гостеприимством, и первыми его жертвами должны были стать такие бедняки, как мы.

За последние шесть лет город сильно изменился, в основном потому, что тысячи иностранцев приехали помогать нашей стране восстанавливаться. Кабул – столица, по традиции самый либеральный город, – стал забавляться парадоксами. Пока верховный суд решал вопрос, могут ли молодые певицы в платках сниматься для телевидения, иностранцы пользовались всем, что было, сколько могли. Я не понимаю, почему отец удивляется.

Как можно упрекать иностранцев, если вот уже несколько лет они помогают нам выжить? Это уравнение, которое Фархад с отцом хотят решить, купив микроавтобус.